Текст книги "Копье и кость"

Автор книги: Анастасия Машевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Он вновь перечитал послание королевы Гвендиор, брошенное Халием на столе, и вспомнил то, что отослал в ответ пару часов назад. Да, он согласен на ее предложение при известном условии. Благочестивая христианка из самых высокородных дам Иландара.

Алай позвал Змея. Того самого брюнета, которого продержал в темнице несколько месяцев. Того самого, который пообещал помочь с реваншем у Адани. Того самого, который в первую очередь настойчивее всего рекомендовал Алаю обратиться за помощью в Великодержавный Яс. Тамошние таны знают толк в войне.

Когда Алай признал, что этот подозрительный тип может быть полезным, встал вопрос о том, как его звать. Тип был язычником и веры менять не желал. Алай позадавал несколько вопросов об этой сомнительной вере в Праматерь богов и людей, или иначе Мать Сумерек, сообразил что-то про круги и змей и наскоро состряпал мужчине прозвище. Вышло удачно – Змей и впрямь был хитер, с виду ленив, но неизменно впечатлял Стального царя результатами работы и, казалось, все обо всем знал.

Царь спросил о новостях из города. Тот, кто официально не занимал никаких постов, но очень быстро стал негласным советником и правой рукой Алая Далхора, с легкой иронией поведал, что люди стали особенно болтливы. Одни говорят, что ласбарнцы предатели, другие – что всему виной ошибка в расчетах орсовских полководцев, третьи – что стражники жрут от пуза, а простой люд голодает, четвертые – что в борделях полно солдат и что если бы царь гонял их сильнее, то вместо того чтобы плодить ублюдков, они бы защищали крепость, пятые твердили, что царь совсем зарвался – если бы взялся за дело сам или назначил покойного Атора руководить боями, а не шел на поводу у взбалмошного отпрыска, разрухи вообще не случилось бы. А так Стальной царь уже никакой не стальной, потерял хватку. Гордится и кичится собой, как прежде, а на деле все бегает вокруг детей, как курица-наседка. Короче, разное болтают.

Алаю стоило терпения научиться молча слушать правду от Змея, который имел мнение по любому поводу и совершенно неуправляемую волю. С непривычки вышло не сразу, но царь был старательным по природе человеком.

А еще, продолжил Змей, Алая обвиняют в том, что он дал сбежать архонскому принцу. Здесь Алай взметнул брови: Железногривый мертв, этому была масса свидетелей. И все видели, как увозили его тело, чтобы похоронить в Архоне. Правда, на что надеялись, неясно, почесал подбородок Алай, провозя летом смрадный разлагающийся труп по южным землям. Змей в ответ тихо хмыкнул: почему же до сих пор нет вестей о похоронах? И почему Удгар до сих пор не назвал во всеуслышание имя нового преемника?

Алай не ответил. Он и сам в глубине души признавал, что Змей задает хорошие вопросы.

Сагромах Маатхас всегда был глубоко верующим человеком. Но никогда прежде он не чувствовал такого доверия к богам, такой легкости, такого полета в душе. А все почему? Во-первых, конечно, потому что Госпожа Войны помогла Хабуру без потерь продвинуться через земли золотых, а еще одному генералу его армии – сделать хороший крюк и зажать в тиски ахтаната дома Раггар. Во-вторых, потому что тан Мураммат Раггар согласился на переговоры. А в-третьих – и это была главная причина его окрыленности – Бану овдовела.

Маатхас не был бы самим собой, если бы за столь долгий срок пребывания рядом с маленькой таншей не обзавелся парочкой заинтересованных людей неподалеку от ее шатра. И сейчас эти доверенные лица сообщали, что Бану успешно вышла к границам Зеленого танаара, разбив перед тем главные силы Шаутов, отчего оставшиеся разбросанные отряды либо капитулировали, либо, совсем уж отчаянные, обратились к партизанской тактике. И еще – что она овдовела.

Сагромах корил себя – совсем недостойно благородного северного тана радоваться чужому горю. Но ничего поделать не мог. Образ гордой, даже немного высокомерной, но безупречно верной и проницательной, таинственной и непредсказуемой, как водная гладь, танши с по-особому горящими глазами и вытянутой, словно струнка, спиной давным-давно глубоко врос в самую грудину Маатхаса. Только на днях он отследил, что безотчетно помнил о Бансабире всегда: утром, вечером, на биваке, в битве – напоминание о том, что Бансабира Изящная все еще не дала ответа, не сделала выбора, просто не погибла, постоянно грелось на задворках сознания.

Умом тан понимал: надо отправить Бану и Каамалам письмо с соболезнованием, но сердце ликовало так безумно, что мужчина с трудом мог заставить себя просто сидеть на стуле, чтобы хоть как-то скрыть от окружения истинные чувства. При первой же попытке взяться за перо его дрожащие руки наверняка перепортят всю драгоценную бумагу, но ни одной ровной, вразумительной строчки не выведут. Того гляди, офицеры сочтут его слабоумным.

Сагромах делал медленные вдохи и выдохи, чтобы хоть как-то успокоиться. Мысленно пообещал себе даже не прикасаться к хмельному в ближайшую пару месяцев, чтобы ненароком по пьяни не выдать себя. И вскоре в том же окрыленном состоянии пораньше лег спать. Уснуть, конечно, не удалось. По лицу непроизвольно расползалась неприлично довольная улыбка до ушей: пусть все еще идет война, пусть они находятся в разных концах страны, пусть Бану вынуждена соблюдать годовой траур – у него, Маатхаса, все еще есть шанс.

Как ни изворачивался Дан, Бану упорно делала вид, будто совсем не понимает его твердолобых намеков насчет повышения. Серт, который пару раз по случайности оказывался свидетелем обрывочных фраз, похихикивал, наблюдая за потугами товарища. Уболтать таншу на что-нибудь эдакое – не кирасу полировать, заявлял блондин, трепля Дана по отросшей и потому слегка вьющейся темной шевелюре. Тут нужна практика в переговорах, да и без таланта не обойтись.

Дан отмахивался, злясь, скидывая руку Серта и мрачнея, как предгрозовая туча. Если он, Серт, такой умный и талантливый, пусть сам возьмет и поговорит с таншей! Это, в конце концов, и в его интересах тоже! Серт улыбался в ответ со словами: «Хорошо-хорошо, когда момент представится».

Но, сколько бы ни проходило времени, момент упорно не желал представляться. Серт не торопился, танше намеки Дана изрядно поднадоели, причем довольно скоро. Так что как-то раз она коротко одернула его подколом, а через день и вовсе прикрикнула, велев выметаться из шатра, пока она его за провинности вообще не распределила под исправительное начало Ула. Опечаленный Дан обиженно дулся и нет-нет да и срывался на подчиненных каким-нибудь очередным бестолковым приказом.

Бансабира отрядила нескольких человек из плененных красных, оставив в клетках их родичей, чтобы по всему Ясу разнесли весть о поражении Алого дома. Стоило ждать многозначной реакции на все это дело.

И события начали опережать друг друга. Союзы стали распадаться один за другим. Многие были просто не в силах воевать дальше – ведь теперь стало очевидно: сколько ни мсти, как ни злись, ни упорствуй – исход решен. На карте страны северяне начертали жирный неровный крест своих завоеваний и альянсов: вертикальная сабля соединяла линию от Раагаров через Ниитасов до Наадалов, горизонтальная тянулась от бежевых Вахиифов на западе, где сейчас с войсками сидел Сабир, до разбитых годом раньше Ююлов на востоке.

Те, с кем еще вчера воевала вся страна, стали самыми желанными союзниками; объединиться с Яввузами значило выйти победителем. С поражением старого Ранди Шаута не осталось больше ни одного альянса, способного дать Пурпурным отпор. Яс забился в агонии, и больше других – раманы, владыки страны, Тени Богов, которые теперь дрожали перед людьми.

В предвкушении финального аккорда Бансабира подошла к рубежам Зеленого танаара, оставив небольшой зазор в пограничье. Земли тана Аамута, отца царствующей раману Тахивран, соприкасались на юге со столичным округом Гавани Теней, на северо-востоке – с владениями Ююлов, на северо-западе и западе – с танааром Идена Ниитаса. И только на севере располагалась незначительная зона, которая прежде, до войны, особо не оспаривалась танами, условно принадлежа Ююлам, но в которой проживали уроженцы всех окрестных земель.

По этой полосе проходила самая длинная в Ясе дорога, соединяющая юг и север, столицу и Астахирский хребет. Относительно молодая, неплохо мощенная – она была куда лучше других дорог в Ясе. Ее проложили, только когда наконец в единую коалицию танов удалось включить и северян. От этого пути, подобно Долине тысячи рек, ответвлялись в стороны пути в земли соседей. И именно по этому тракту совершалось сообщение между домом Аамут и владениями тана Шаута.

Бансабира держалась от нужного пограничья чуть поодаль. Разделила неполные восемь тысяч солдат на три равные части. Две расставила с востока и запада от тракта, на почтительном расстоянии. Третью разбила на незначительные группы и раскидала между основными армиями, будто «начертив» дугу длинного лука. Сама встала с тремя сотнями в центре растянутой сети и замерла, зная, что теперь уже и впрямь никто не посягнет на нее в здравом уме. Разве что женщины дома Шаутов обозлятся и нахлынут внезапно, со всей яростью, но этим ее не проймешь. Поэтому Бану не сдвинется с места и будет ждать. Как ждет паук, когда дрогнет сигнальная паутинка.

Несмотря на то что переговоры Сагромаха увенчались успехом – в первую очередь для Лазурного дома Маатхас, – победа, казалось, не приблизилась ни на шаг. Потому что, когда, казалось, подступ к северу оказался чист, обозленные Шауты, Ююлы под предводительством жен, водных детей, племянников, даже частично Дайхатты и Вахиифы, которые ради этого сделали приличный бросок через полстраны, устремились на север. В большинстве не сговариваясь, кинулись к рубежам ненавистного альянса серебряных, голубых и пурпурных в надежде опрокинуть их наделы, пока хозяева заняты войной на югах. Раггары, стоило Сагромаху отойти от их столицы, перечеркнули соглашение, заключенное всего несколько дней назад, и набросились на приграничные земли Яввузов вместе с остальными.

Маатхас, предвидя такую возможность, решил пробираться на помощь Бану длинной петлей через собственные земли, чтобы пополнить запасы провизии и подлатать войска. К тому же такой ход воодушевит тех, кто держится уже из последних сил. Но существенного продвижения не вышло: пришлось, растянувшись тонкой, как истертая веревка, нитью, расположиться вдоль границ. На помощь подоспел Тахбир Яввуз, младший брат Сабира Свирепого, вышедший из ставки по первому запросу Сагромаха. А к Раггарам с диким рвением преданного ворвался Этер Каамал.

Иден Ниитас, чьи владения располагались в самом центре страны, обозначил четкий нейтралитет, заняв серьезную оборонительную позицию. Поскольку обозленные таны в силу местонахождения Сиреневого танаара с наибольшей легкостью могли окружить именно его (и не без причин: ведь именно Иден виновен в том, что проклятая Мать лагерей жива и полна сил!), старый и осторожный лис максимально укрепил гарнизоны, прекратив все прочие действия и отозвав войска из Желтого танаара. Никто не мог безнаказанно пересекать границы Сиреневого дома. «Защитник» отринул все договоренности, не отвергая их официально, и не принял ни одной новой, хотя предложения поступали регулярно. На запрос о помощи со стороны Сабира помочь «если не мне, то хотя бы Бану» Ниитас отозвался и вовсе не сдержанно:

«Не жди, что я стал тебе другом. Ты был мне врагом десять лет, и это никогда не изменится! Тебе хватило совести наплевать на мою дочь и использовать ее смерть ради давней амбиции объединить север. Не надейся, что теперь тебе удастся использовать собственную дочь, чтобы убедить меня помочь».

Бансабира.

Бансабира осталась на карте Яса единственным генералом и единственным таном, которому Иден позволил перемещаться по своим землям согласно достигнутой раньше договоренности. Он тщательно следил за продвижениями внучки с помощью своих воинов в ее армии и не уставал едва заметно улыбаться – то ли от радости, то ли от гордости. Ему приятно согрело душу и то, что Бану прислала письмо с благодарностью – победа над Шаутами принадлежит им обоим и еще Маатхасу. Только удар и взаимоподдержка трех танских домов позволили ей полноценно смыть позор бесчестной гибели матери, Эданы Ниитас.

Анализируя случавшееся, Иден часто приходил к мысли, что, даже не будь у Бансабиры такой навязчивой одержимости отомстить Шаутам, он бы пошел ей навстречу. Все равно, как его поступки выглядели со стороны, на самом деле для них не было никакой причины – Бансабира просто ему нравилась. То ли потому что имела его глаза цвета зрелой листвы, то ли потому, что Идену льстило, насколько Бану похожа на него в другом.

Прочитав донесения о разъяренной атаке остаточных сил некоторых домов на северные земли, Сабир прикинул в уме расклад, смял послание старшего разведчика и велел сниматься с места.

Самое время идти в Гавань Теней. Правда, если Бану шла туда петлей через север, Сабир, уходя от разгоряченных и еще не лишенных сил Дайхаттов, пошел дугой через юг. Желтый дом Луатар пропустил его безо всяких сражений – Сабир только подписал бумагу парламентера, обещая не жечь деревень и не убивать людей.

Впрочем, молодой тан Дайхатт неделей раньше, оставив войска на попечение двоюродного брата и проверенных генералов предшественника, сам отправился в столицу Яса. Когда в недавнем сражении погиб его отец, он наконец получил возможность действовать по своему усмотрению и спросить раманов Яса в лоб: что, в конце концов, происходит?

Всего за три недели отрядам Бану удалось перехватить несколько караванов дома Аамут, двух ахтанатов, пару лазутчиков с ценными сведениями, а разведка под командованием Юдейра смогла проследить тайные пути сообщения и вызнать несколько тайных мест в Зеленом танааре, включая особенности ландшафта, столь ценные для планирования битв. Если прежде ситуация напоминала Бансабире паучью сеть, то теперь, скорее, львиную охоту. В одних ситуациях на поимку врага или добычу сведений были нацелены все отряды в отдельности, в других (например, в случае с ахтанатами) группы бойцов действовали как единый отлаженный механизм. Неудивительно – ведь во главе мелких отрядов Бану поставила оставшихся сотников собственного подразделения, Ула с его умением видеть выходы в безвыходных ситуациях и Бугута с его быстроногими бойцами. Все они отлично координировались через таншу, занявшую позицию в центре с летучей сотней Дана Смелого.

Бану Кошмарная применяла все, в чем была действительно хороша, распространяя излюбленные навыки на масштаб целой армии: молниеносную жалящую технику ножей, гибкость построений, легкость бросков, скорость подмоги. Она использовала все, чтобы задрать последнюю жертву – самую большую и жирную в этой войне. Так львицы кидаются на громадного буйвола, нанося ему меткие смертельные раны, падая, вновь взметаясь в прыжке кошмарной силы, цепляясь клыками и когтями за твердую толстую шкуру, и наконец, отдирая куски от умирающего, но еще живого туловища.

Сунуться в земли Зеленого танаара, который все десять лет сторонился битв, избирая только оборонительную тактику, поддерживая Шаутов продовольствием и деньгами и предлагая убежище в разное время для алых и оранжевых, Бану в нынешнем положении не решалась. В судьбоносном рывке нельзя надеяться на удачу – ее надо сотворить своими руками, поострее заточив меч и понадежнее укрепив щит.

Именно поэтому Бансабира, собрав все необходимые «трофеи», отослала приглашения десяти танам: кажется, настало время встретиться в Гавани Теней и унять все споры, разрешив тяжбы за земли, реки, войска, крепости. К тому же у нее на руках неоспоримые доказательства причастности ко всему этому разбою раману Тахивран и рамана Кхазара, которые она с радостью предоставит другим танам.

Юдейр оставил послание из цветных камней, из которого было ясно, что шпионы проникли в Гавань Теней и в крепость тана Аамута, защитника Зеленого дома. Все приготовления оказались закончены. Бансабира взяла двести человек, часть из которых переодела в одежды последних захваченных караванщиков, нагрузила обозы и беспрепятственно вошла в Зеленые земли, оставляя открытыми проходы для оставшейся части армии.

Бансабира смотрела на окрестные цветущие луга с ненавистью. Мало того что здесь, в южной полосе, природные условия холят местных жителей круглогодично, согревая солнцем и сдобряя водами недалекого Великого моря, так еще и вид эти земли имеют, мягко сказать, пышущий здоровьем. Будто, перешагнув границу Зеленого танаара, Бану попала в совершенно другую страну. Так просто не может быть, мысленно терзалась танша. Как Праматерь это допустила? Как допустила существование этого не тронутого войной острова жизни среди руин и пепелищ целой страны?!

Если прежде Мать лагерей сомневалась в выбранном пути, коря себя за недостойность действий исподтишка, то сейчас все в ее груди пылало гневом. Абсолютно все равно, праведным или нет – она просто искренне верила, что люди, которые так бесстыдно наживались на чужом горе, не заслуживают права умереть в сражении, как велит Мать Сумерек.

Никаких поединков, никаких битв – заколоть во сне, отравить за ужином, пристрелить во время прогулки. От такого приказа Бану удержал только Гистасп. Она не говорила о планах и намерениях, но командующий знал таншу достаточно хорошо, чтобы прочесть это и по бесстрастному лицу, и в моменты, когда Бану думала, что ее никто не видит, по безумным глазам.

Вся спальня оказалась заполнена незнакомыми людьми: одни были в доспехах, другие в простой черной форме и сапогах с мягкими подошвами, которые не шумят при ходьбе.

Тан Тахив Аамут вскочил с постели, нервно оглядываясь, и кричал, надеясь узнать, что происходит. Тану Амиран подобралась и судорожно жалась к мужу, перепуганно обводя разбойников взглядом. Бансабира смеясь вошла в комнату. Уселась в роскошное мягкое кресло, обитое дорогим зеленым сукном и явно принадлежащее здешнему владыке. Тан Тахив велел схватить Бану, но не шелохнулся ни один боец. Стража, разбалованная деньгами, вином и женщинами, легко продается и покупается. Кстати, за их же, Аамутов, золото, которое Бану забрала в захваченных караванах.

Смекнув происходящее, Аамут – толстощекий, большой, лысый – зашелся в проклятиях, называя маленькую таншу продажной сукой, дрянью, мерзавкой. Бансабира, потянувшись, усмехнулась: неужели все дело в том, что она нашла среди людей Аамута тех, кого всегда обделяли при дележке? Или мерзавка потому, что те, кто был пресыщен щедростью Зеленого дома, перестали обращать внимание на то, из чьей именно руки им перепадают блага?

Тану Амиран только крепко хваталась за руку мужа, пытаясь сказать хоть что-нибудь. Бансабира наблюдала, наигранно подняв брови, – н-да-а, если именно такими немощными мышами раману Тахивран надеется со временем видеть всех танш этой страны, Яс за четверть века завоюют какие-нибудь жалкие Бледные острова или наемники из Ласбарна. Некоторых телохранителей это позабавило, они коротко хмыкнули.

– Знаете, я вот выросла вдалеке от дома, но все же имею представление, что значит быть таном, – сообщила Бану хозяевам замка. – Согласитесь, десятки тысяч людей платят вам налоги только для того, чтобы при атаке со стороны вы могли взять из них тридцать сотен и сокрушить вражеское войско числом в тридцать тысяч. Но, кажется, вы ни разу не дали им этого понять, так что некоторые оказались рады открыть моим людям ворота.

Мать лагерей размяла шею, поерзала в кресле, наслаждаясь его мягкостью, вальяжно закинула ногу на ногу. Несколько человек продолжали держать тана и тану под прицелом арбалетов. Остальные стояли с мечами наголо. Набравшись мужества, тан Тахив истошно стал звать своих командующих. Гистасп, хмыкнув, предложил Аамутам принести головы их генералов. На них еще наверняка даже глаза не ввалились.

Шестидесятилетняя Амиран, вздрагивая, присмотрелась к непрошеной гостье, напрягая зрение. Светлые волосы, рост выше среднего, нахальные глаза – все как молва разносит.

– Ты… ты Бану Кошмарная? – шипящим от ненависти шепотом спросила женщина.

Бансабира безо всякого интереса подперла голову рукой, опираясь на подлокотник:

– Именем «Бану» меня зовет только семья и кое-кто из друзей. А что до кошмарной, право, как вам не стыдно? – Она покачала головой. – Все мои офицеры мужчины, и еще ни один не назвал меня уродиной. Или в вас говорит зависть?

Одновременно раздалось несколько смешков с разных сторон, кто-то ограничился ухмылкой, которую тут же стер с лица. Гистасп вовсе закрыл лицо рукой, опустив голову и сжав пальцы. Размышляя над тем, что танша никогда не перестанет с невозмутимой физиономией говорить ерунду, командир порадовался, что в комнате нет Гобрия, который наверняка сейчас ткнул бы его локтем в бок и что-нибудь проворчал.

Однако тану́ Аамут было совсем не весело. Она, впав в истерику, подскочила на кровати, яростно завопив. Один из стоявших у двери разведчиков Юдейра перебросился парой фраз с соседом, сообщил, что «все готово»; Бану поднялась с места, прошла к танскому комоду, поверх которого был брошен халат, и швырнула одеяние кричащей женщине. Ниим и Шухран в два шага оказались у постели Аамутов и скрутили престарелого тана. «Треклятая старуха» никак не унималась, и Вал влепил ей пощечину. Амиран мигом примолкла.

– ТЫ! – Тан Тахив переводил полные ужаса и гнева глаза с Вала на Бану, прижимая супругу к себе. – ТЫ ПОДНЯЛА РУКУ НА ЖЕНЩИНУ, КОТОРАЯ ГОДИТСЯ ТЕБЕ В БА…

– Одевайся, – жестко скомандовала Мать лагерей, – нельзя же показываться родне в таком виде. Поговорим.

Подгоняемые плетьми, в комнату вошли члены танской семьи.

Танский покой был большим – сорок футов в длину и тридцать два в ширину. Здесь с легкостью помещалась не только здоровенная квадратная кровать, комод, десяток кресел и прочая мебель, но и большое количество людей. Звать на помощь было бессмысленно, Аамуты наконец осознали: окна были глухо закрыты и хорошо охранялись; в пределах слышимостився стража Зеленого дома или убита, или подкуплена.

Два с половиной года разведка, вымуштрованная Рамиром Внезапным, собирала для нее эти сведения, внедрялась шпионами в ряды Аамутов, вызнавала секреты рода, отсылала Бансабире копии переписок. Теперь это стало возможным – поставить на колени самый отъевшийся танаар Яса, не потеряв ни бойца.

В комнате сгрудились несколько ахтанатов и танин Аамут разного возраста – босые перепуганные мальчишки и зареванные девицы. Бансабира дала себе труд объяснить происходящее.

– Десять лет вы отнимали детей у подданных с одной целью – поддерживать военные действия на стороне Алого дома и обеспечивать безопасность Гавани Теней. Десятки тысяч юношей и девушек не вернулись в родные дома взамен на то, что Шауты – а кроме них еще как минимум Луатары и Вахиифы – знатную долю отвоеванных трофеев отсылали вам. Для пущей надежности вы регулярно отсылали обозы с продовольствием Луатарам и Ююлам, а часть награбленных средств потратили на вербовку наемников с Бледных островов, которых приставили к столице, чтобы защитить свою дочь. Именно она, раману Тахивран, позволила вам сколотить на чужой войне такое состояние. И ведь не без причин? – хищно оскалилась Мать лагерей.

На грани безумия, срываясь, тан Аамут процедил сквозь зубы:

– Закрой. Свой. Рот. Ты, поганая стерва!

– Вы продали своих людей, как рабов, только для того, чтобы вас не вздернули на дыбе, не так ли, тан Тахив? Ранди Шаут десять лет назад понял главную ошибку своих предшественников, которые многократно пытались получить выход к Северному морю, завоевав реку Ашир, и неизменно связывались с безудержной мощью северных кланов. Но зачем Алому дому холодное Северное море, пусть даже это единственный для них способ уйти дальше на запад и торговать с Мирасийской империей редчайшим китовым мясом, если можно выйти к куда более милосердному Великому, захватив всего пару южных соседей? И тогда Шаут заручился поддержкой двух домов и выстроил войско в вашу сторону. Столица Яса никогда не была особо укреплена, отсутствие пиетета к ней со стороны северян подсказывало тану Алого дома, что можно без труда свергнуть династию и сесть на трон. Для этого нужно всего лишь отбросить давнюю амбицию сокрушить север, которая особо окрепла от обид многочисленных поражений.

– ЗАМОЛЧИ! – в отчаянии ревел тан Аамут.

– Но раману Тахивран подсказала отличное решение: продать Шаутам необученных новобранцев за богатства, которые позволят при необходимости нанять солдат на любом из Бледных островов. Ведь если у них будет такое большое военное подспорье, Шауты наверняка смогут захватить Ашир. К тому же если внести в ряды северян разлад.

– ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! – Тахив затрясся всем телом. – ТЕБЯ НЕ БЫЛО ТАМ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ТЫ НЕ СЛЫШАЛА, ЧТО ГОВОРИЛ ШАУТ! ЧЕМ УГРОЖАЛ! ЧЕМ…

– Да мне все равно, честно сказать. – «Ну, вот и все», – подумала она. – Я никогда не видела тана, который при первой же угрозе поджимал уши, как нашкодивший щенок, и кидался лизать сапоги хозяина.

Аамуты сообщили еще многое о том, кем Бансабира является на самом деле. Но когда маленькая танша сказала, что сейчас объяснит на примере, что именно чувствовали родители, потерявшие детей в чужой войне, тан и тану затихли.

– Это золото мы отняли, захватив ваши караваны, – вышел вперед Гистасп. – И я вот куплю себе в качестве слуги этого мальчишку. – Он ткнул в первого попавшегося отпрыска семьи Аамут.

Она не посмеет, не посмеет ведь… Таны Зеленого дома не знали, кричать или молиться… Это все просто не может быть правдой! Это абсурдный фарс! Сейчас они проснутся от этого кошмара и вновь окажутся наедине, вдвоем, в своей кровати, два старика…

Когда за сущие гроши офицеры Бану купили уже трех мальчишек из присутствовавших, танша повела бровью. Очередь перешла на девчонок.

– Даже не думай! НЕ ВЗДУМАЙ! – вся не в себе проорала Амиран, срывая сиплый голос. Что угодно, только не это! Это же девочки! Бану сама ведь женщина, неужели она не понимает?!

Бансабира не ответила старице и милостиво кивнула Шухрану. Тот шагнул вперед, выудил из-за пазухи потертый кошель с монетами и высыпал перед таном и тану Аамут с десяток золотых монет.

– Такова на поверку оказалась цена чести Зеленого дома Аамут, – прокомментировала Мать лагерей.

– Ч-что? Чт-что ты собираешься делать?! – дрожа всем телом, исступленно шептала старая танша, вырываясь из рук Вала, цепляясь, царапаясь, вытягивая к внучкам руки. Но телохранитель держал крепко.

Бансабира, размышляя, немного скривила лицо.

– А ведь если подумать, вы оценили стоимость каждого проданного бойца гораздо ниже. Как думаешь, Гистасп, может, стоит заменить их на серебро? – деловито осведомилась танша.

– Полагаю, стоит учесть высокое происхождение девушки. – Мужчина потер подбородок. – Однако я заплатил бы золотом не больше девяти монет, – в той же торгашеской манере отозвался командир второго подразделения.

– Ну что ты, Гистасп, оставим десять. Щедрость является добродетелью, когда не граничит с расточительством.

– НЕТ! – неистово вопила тану Амиран, когда какой-то мужик купил в личное пользование ее тринадцатилетнюю внучку.

– Вы продавали чужих детей, не спрашивая мнения родителей или тем более бабушек и дедушек на сей счет. И только для сведения: девчонка достигла супружеского возраста или еще нет?

– Бансабира, пожалуйста! – взмолилась тану Аамут. Самая миловидная среди сестер девчонка, которой Шухран уже положил тяжелую ладонь на плечо, вздрагивала так, что казалось, будто она подпрыгивает.

– Да ты не переживай так, – ободряюще улыбнулась Бану, размышляя над тем, что она в свои тринадцать была куда более серьезной девицей. – У меня нет цели и желания издеваться над тобой или причинять боль. Я просто покажу, что для своей семьи ты значишь не больше, чем все те юноши и девушки из простых семей, которых они отправляли Шаутам, не оглядываясь на родственные чувства. Потому что, – Бансабира встала к девчонке вплотную, просунула руку меж ног и слегка надавила, чувствуя, как та дернулась еще сильнее прежнего, – когда ты лишишься невинности, твои родители не смогут продать тебя в пользование какому-нибудь малолетнему идиоту ради очередного однодневного союза, и ты стаешь ничем.

– ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ? – жалобно взвыл тан Аамут.

Бану тихонько засмеялась и обернулась к тану, потеряв к хныкающей девчонке всякий интерес.

– Не знаю, – пожала плечами, – может быть, золото?

– СКОЛЬКО?!

Столько, сколько они смогут увезти, ответила Мать лагерей. Тахив пообещал, что они могут забрать все.

– Раду, ты его слышал, займись.

Старший телохранитель коротко кивнул и быстро зашагал из комнаты. Бансабира вновь глянула на Шухрана, одобрительно качнула головой.

– Будь аккуратен с девочкой, мы ведь не хотим, чтобы она боялась мужчин.

– Понял вас, – отозвался Шухран, разворачивая несчастную к себе лицом. Девушка залилась слезами, скуля, умоляя о пощаде, не в силах даже посмотреть на громилу, который возвышался над ней на две головы.

С трудом осознавая происходящее, Аамуты переглядывались, не в силах подобрать слова и сказать хоть что-то.

– Но… Что это значит?! Ты … ТЫ ЖЕ СКАЗАЛА, ЧТО…

– Ты спросил, чего я хочу, и я ответила, – негромко, но жестко оборвала Аамута Бану. – Речи о том, что в обмен я отпущу твою внучку, не было.

Шухран уже начал медленными, но настойчивыми движениями раздевать юную танин Аамут. Не помогали никакие увещевания и аргументы деда и бабки, которых телохранители Бану, скрутив, заставляли на это смотреть. Даром что хныкали и кричали плененные братья и сестры девушки; даром убеждали Тахив и Амиран пурпурных в том, что дети не несут ответственности за проступки отцов.

– Ее родители сейчас сидят по комнатам под охраной, дрожа от ужаса, – прокомментировал Гистасп. – Попробуйте, когда все закончится, посмотреть им в глаза. Из-за вас их собственных детей угонят в рабство.

– Ри, Одхан, проводите меня, – попросила танша. – Смотреть на насилие мне не по душе.

– Прекрати! Прекрати сейчас же, слышишь? Пожалуйста, – хрипя, истошно молила тану Аамут, умоляющими глазами вглядываясь в лицо Шухрана. Тот не отрывался от раздевания девицы, игнорируя голос старухи. Тахив сдался вовсе. Женщина в последней надежде обратилась к уходящей Бансабире:

– Как ты так можешь? Да неужели человеческая жизнь для тебя совсем ничего не значит?!

Прежде почти безучастная к процессу, Мать лагерей обернулась в дверях, посмотрела на таншу со смесью царского превосходства и непередаваемого презрения и безмятежно отозвалась:

– Для меня ничто ничего не значит.

Только один из присутствующих искоса позволил себе проводить маленькую таншу взглядом. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди разливается горечь безысходности.