Текст книги "Копье и кость"

Автор книги: Анастасия Машевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

– И что не так с этим Бумро?

Да то, что после осады он так и не смог нормально оправиться и силы его уже не те.

– Бумро довольно стар, семьи у него нет – всех вырезали еще в начале войны, – так что возвращаться ему некуда, – вслух заявил Серт. – Поэтому он был бы рад остаться в рядах, но говорит, что просто не годен больше для битв. Говорит, стоит ввязаться в сражение, его убьют первым же ударом. Посему просит перевестись в обоз.

Бану уставилась на подчиненного широко раскрытыми глазами, брови поползли вверх. И ради этого Серт затеял весь этот разговор? Бану спросила, в каком подразделении служит пивовар Бумро, и, узнав, что в третьем, пообещала себе устроить выволочку Гобрию – с этим вопросом для формального согласования явиться должен был именно он. Или вообще уладил бы все сам.

– Не вижу проблемы, – отозвалась танша. – Определи Бумро к Улу. Поскольку ты знаешь его лучше, обсуди со старшими каптенармусами, может, бывший пивовар пригодился бы в их рядах.

Дождавшись согласия подчиненного, танша спросила, есть ли еще новости. Впервые в докладе Серт неуверенно повел плечом.

– Есть, и они скверные.

Бансабира потянулась к кувшину на столе, налила воды.

– Говори давай.

Серт оглянулся и понизил голос:

– О командующем Гистаспе стали ходить недобрые слухи.

– Какого рода? – Бансабира внутренне напряглась.

– Самого разного, некоторые, честно сказать, полный абсурд. Я слышал, будто он приложил руку к смерти вашего мужа. И будто в свое время он нарочно приказал Лигдаму остановить все войско, вместо того чтобы отослать к вам в помощь лекарей во время родов. Правда, ума не приложу, что он мог бы от этого выиграть.

– Мою смерть, – между глотками заметила танша, – но особой выгодой это не назовешь. По крайней мере, пока танаар возглавляет Сабир Свирепый. Что-то еще?

Серт сжал зубы, кивнул, нахмурился. «Да говори уж», – подумала танша, не торопя подчиненного. Тот глубоко вздохнул, собравшись с духом, и признался:

– И еще я слышал, будто командующий Гистасп был с вами близок.

Бансабира застыла с немым вопросом в глазах, долго раздумывая над ситуацией. Какая отчаянная смелость – трепать ее имя в рядах, невольно восхитилась танша.

– Только законченный смертник может предложить мне близость. Но если бы этого хотела я, могла бы выбрать для подобной роли любого, будь то Гистасп или, скажем, ты. И в этом случае меня бы не остановила ни одна досужая сплетница. Так что проследи за тем, чтобы толпа не выбирала мне любовников – хватило того, что мужа мне выбрал отец. Ну а не выйдет по-хорошему – придется вспомнить, что именно твоя сотня является карательной. Чего смотришь, как испуганный крот? Если других новостей нет, займись делом.

Серт растерянно заозирался, тряхнул головой и, попятившись, вышел. Нет, в словах танши не было ничего такого, но, видит Праматерь, иногда она оглушает своей пренебрежительной ко всему интонацией.

Нагонять врага – дело изматывающее. Поэтому, как только шпионы Бану, засланные раньше Улом, сообщили, что тан Ранди поправился до того, что смог опять встать во главе войска, Бану собрала собственные внутренние силы. План действий на подобный случай был оговорен заранее. Когда до воинства алых осталось чуть больше полутора суток, те же шпионы распространили в рядах неприятеля весть о продвижении маленькой танши. А она тем временем остановила армию и велела расположиться на отдых. Бану не поручилась бы за весь Яс, но она, благодаря бесценной помощи Рамира Внезапного отлично знала о привычке тана Шаута обдумывать серьезные решения всю ночь и оглашать – с утра.

Казалось, это был самый обычный переход. Они шли вдоль тех же холмов, по которым проходили когда-то к Ююлам на помощь Сагромаху. Бану была вынуждена признать: длинные переходы всем надоели, и в первую очередь – ей самой. Поэтому в этот день они шли расслабленно. Даже чересчур, по мнению Гобрия. Нельзя просто взять и вот так отрядить почти всех лошадей в обоз! Случись что, солдат впереди перебьют, а коней потом захватят! Бансабира махнула рукой: во всем Ясе сейчас нет ни одного войска, командующий которого, будучи в здравом уме и твердой памяти, осмелился бы напасть на Бану Кошмарную.

Гобрий напрасно тревожится, в этом его убеждали многие. Даже Дан. И это раздражало старого солдата больше всего. Он так и не смог простить, что в свое время Дан пренебрег его опытом и советом, и теперь не желал никакой поддержки от заносчивого мальчишки.

Дан Смелый понимал в жизни мало, в людях разбирался не очень хорошо, зато никогда не обижался на других. Поняв, что Гобрий остался при своем мнении, он занял положенное место в переднем ряду армии, бок о бок с главнокомандующей. В конце концов, им, идущим впереди пехоты, танша разрешила ехать верхом. Время от времени Дан на нее поглядывал – жаль, что он не так хорош в беседах, как Серт, с которым тану сейчас весело болтает. Глядишь, имел бы больше шансов на выслугу и награды.

Когда передний край армии поднялся на гребень холма, им навстречу – лоб в лоб – вышло огромное воинство под алыми знаменами с тремя тысячами вооруженных конников в авангарде. Ранди Шаут перестал убегать и, развернувшись, пошел навстречу Матери лагерей.

Ранди Шаут наслаждался тем, как пурпурное (с сиреневой примесью) войско охватил страх. Еще бы! Их обоз тащится далеко позади, идут хаотично, безо всякого строя, в переднем ряду слишком мало солдат в доспехах! Почитай, только телохранители танши, кое-кто из офицеров да еще пара сотен. И каждый гадает, каким образом он, Шаут, вообще оказался здесь?! Этой сучке нужны были еще сутки, чтобы нагнать алых…

– Вперед. – Бансабира мгновенно подобралась, оборвав смех, помчалась прямо на врага.

С ближайших частей воинства по сигналу в авангард мгновенно стянулось все подразделение Гобрия с копьями наперевес вместе со своим командиром. Прямые, твердые, они были по-настоящему несокрушимы в лобовой атаке и достойно держали натиск.

Сама Бану, сделав короткий бросок вперед, развернула коня и устремилась на самую высокую точку гребня. Вгляделась в даль. Так и есть: этот гребень слишком узкий, чтобы вместить всю орду Шаута. И за передней линией его войска в большей части не выстроены в боевой порядок.

В отличие от ее собственных, мысленно усмехнулась Бану и выпустила в небо одновременно три стрелы с ярко окрашенным оперением. Гистасп, который шел в арьергарде, сделал знак: его подразделение из тех, кто лучше других мог стрелять из лука на всем скаку, и такие же бойцы из четвертого под предводительством Ула, образовав полукружья, скатились на середину склонов подобно лавине и устремились вперед. Конный поток пурпурных не давал алым ни прорваться сквозь замыкающееся окружение, ни толково отбиться. Бесчисленное множество стрел засвистело в воздухе. Вскоре оба подразделения вклинились в тело армии врага со стороны одиннадцати и тринадцати часов. Командующие разделили отряды: часть отправилась расстраивать и путать несобранного врага, часть выстроилась плотной стеной и дала такой мощный залп, что стрелы закрыли солнце.

Тем временем впереди сквозь мгновенно организованные ряды из центра армии Бансабиры в авангард выдвинулись четыре сотни «меднотелых». Цвет пурпурного воинства, бойцы, обладающие мужеством и быстротой, сноровкой и силой, под предводительством Раду они тут же, разбившись надвое, клещами вцепились в передний край противника под углами на четыре и на восемь часов. Не задерживаясь, целенаправленно уходили вглубь армии врага, позволяя себя окружить, прорываясь к центру. Прочно удерживая траекторию движения, они прочертили первую трещину в теле противника.

Бану сразу после того, как дала знак Гистаспу, примкнула к числу тех, кто сокрушал отборные ряды алых, плечом к плечу вместе с Гобрием. Вскоре раздалась двойная дробь барабанов из недр их воинства. Бану и Гобрий, не сговариваясь, развернули по шесть сотен бойцов и волнами разошлись в стороны: ряды пехотинцев, вооруженных тяжелыми арбалетами и дальнобойными луками, способными стрелять на большие расстояния, по команде Дана Смелого дали смертоносный залп, сокрушая передние порядки алых.

Конники Шаутов падали замертво. Колесницы, которые шли во второй линии, увязая, не могли проехать по трупам своих же товарищей, подставляясь под удары отряда Дана.

Параллельно со всем этим на помощь «меднотелым» Раду кинулась бо́льшая часть пятого подразделения – быстроногие пехотинцы, ощетинившиеся клинками. После молниеносной промежуточной атаки Гистаспа и Ула оба фронта врага ненадолго растерялись и теперь нещадно прогнулись под ударами сил Бану и Гобрия. А вместе со всем этим личная сотня Бугута, сухая, поджарая, легкая на подъем, устремилась внутрь рассыпающейся вражеской армии и, охраняемая изнутри с разных сторон войсками Бансабиры, Раду и Гобрия, одно за другим захватила десятки вражеских знамен.

Алых объял ужас.

Шаут был сломлен одномоментно.

И при этом не мог ни отступить, ни сбежать.

Бану в душе ликовала. За годы, проведенные в Храме Даг, она слишком хорошо выяснила свои сильные и слабые стороны, а Госпожа Войны учит, что в основу стратегии лучше закладывать те качества, в которых в первую очередь уверен сам. Бансабире вспомнились путешествия по Ласбарну. Старый верблюд всегда крупнее, наросты на его коленях толще, горбы выше, сила и выносливость превосходят в пустыне всех, позволяя перевозить по двести килограммов поклажи с одного конца страны на другой. Да только на любых забегах более мелкий молодой нар неизменно приходит первым.

Но прежде чем на радостях предаться воспоминаниям, нужно сделать еще одно дело. Шауты начали войну, а Аамуты позволили ей продолжиться. С каждого из них Мать Сумерек спросит через нее, Бансабиру, которая с тринадцати лет отмечена Черной Саблей Свирепой Шиады.

Ранди Шаут закусил губу до крови. Не для того ведь он вырвался из болезненных объятий Старой Нанданы, чтобы увидеть, как распадается вся его мощь, крошится сила, разваливается армия, прахом развеиваются все его многолетние труды…

Когда капитуляция армии алых больше не вызывала сомнений и поверженные и победители съехались в центре войск для принятия условий, Бансабира неожиданно дала алым еще один шанс. Не повелась на лесть, на провокации, на зов собственной гордыни, а предоставила шанс без права на отказ.

– Теперь, когда мы обговорили условия вашей контрибуции, и решено, что две тысячи алых бойцов переходят под мое командование, я проявлю милость исключительно из признания равенства вашего титула и моего. Я даю Алому дому возможность сберечь своих сыновей и дочерей. Сможете выиграть – уйдете с миром, проиграете – и я буду решать судьбу каждого Шаута.

Окруженная охраной и офицерами, спешилась с коня, прошла вперед, скинула чешуйчатый панцирь, оставшись в одной лишь, привычной с детства, тряпичной форме Багрового храма. На пределе возможностей выкрикнула:

– Я, Бансабира Изящная, третий номер в сто девятом поколении Клинков Матери Сумерек, вызываю на поединок защитника Алого танаара Ранди Шаута или любого из его земных сыновей, если прожитый срок не позволяет тану вступить в битву самому.

Сверкнули короткие мечи. Бану ждала. После недолгого совещания воевать за отца вышел его средний сын. Выехал верхом, но Бансабира не позволила. Вооруженное войско за ее спиной с мечами наголо красноречиво убеждало алых, что лучше послушаться.

– Вы можете выбрать любое оружие и в любом количестве, но биться мы будем пешие и насмерть.

Шауты и их полководцы переглянулись – значит, жди той самой судьбоносной атаки, о которой многие говорили, но мало кто видел. Родня подбодрила ахтаната Шаута, раздался рев поддержки от уцелевших солдат.

– Не туда смотришь, – бросила Бану, атакуя.

Мнения о поединке разошлись в рядах быстро:

– Она моложе.

– Он сильнее.

– Она из Багрового храма.

– Она женщина…

– Верткая, непредсказуемая баба! – в сердцах выругался старый Шаут с трясущейся головой.

Бансабиру было не пронять разговорами, да и ахтаната тоже. Бились отчаянно, понимая, как много зависит от этого поединка. Бой шел с переменным успехом. Шиада, Мать Войны и Госпожа Ворон, играла ликами и тенями, поддерживая то одного, то другого.

«Любит вертеться», – оценила танша, когда Шаут в очередной раз, пригнувшись, ушел от ее широкого удара через разворот. Надо подобраться ближе, любой ценой. Ну почти любой, поправила себя Изящная, сделав подсечку. Шаут быстро откатился и взметнулся вверх.

Дистанция сокращалась и увеличивалась стремительно. Бану пока с осторожностью обнажала ножи, больше полагаясь на собственную изворотливость, гибкость и навыки в рукопашной, которые заметно улучшились за последнюю пару лет в тренировках с Одханом.

Однако вскоре один из ножей все же отлетел в сторону – тот, что она вытащила из сапога. А за ним и тот, что обычно, будто по волшебству, ядовитой змеей выскальзывал из правого рукава.

Улучив благоприятный момент, Бану мигом провернулась, заходя со спины и заводя третий мелькнувший из ниоткуда нож к горлу врага. Тот был готов – больше того, казалось, с самого начала поединка он ждал чего-то подобного. Не дав Бану завершить прием, он не стал рисковать лишний раз и вывернулся из опасной зоны, следуя по направлению движения разворота Бану. Обернувшись друг к другу лицом, Шаут и Яввуз восстанавливали дыхание в крохотной передышке.

Наблюдатели замерли.

Враги сцепились с новой силой. Они то срывались в лобовые сокрушительные атаки, то переходили в грациозные стили, ловко ловя меч противника клинком своего, отводя удары и отклоняя выпады.

Бану подпустила Шаута совсем близко – до надсечки на правом плече. Держать меч оказалось сложно, рука ныла, сдерживать удары с каждым разом удавалось все труднее, на краю сознания мелькнула мысль, что ее многострадальные зубы в этот раз от давления точно раскрошатся. Окружение обеих сторон было взвинчено до предела: волнение, предвкушение победы и опасность поражения смешивались в каждом зрителе в разных, но очень значительных мерах.

Перейдя в наступление, Бансабира, будто в последней отчаянной попытке, с трудом координируя в бесчисленном множестве собственных переходов, с помощью которых избегала ударов Шаута, рассекла воздух мечом в правой руке. Наотмашь, справа налево, вынуждая мужчину пригнуться и уйти в разворот – ведь в удар был вложен весь вес маленькой танши, вся ее скорость и вся решимость убить. Она не могла при таком замахе не развернуться сама, инерция движения требовала от Бану прокрутиться вокруг оси.

Но в последний момент Бансабира перенесла вес тела на выброшенную в диагональ левую ногу, просела, пропуская под левой рукой клинок врага, и поймала горло Шаута на лезвие ножа. Все произошло молниеносно.

– Разве ты не знаешь, что в бою полагаются на собранные заранее сведения, но не зацикливаются на них и действуют по ситуации? Или тебе просто не сказали, что я весьма ловко владею ножами с обеих рук?

Она довела по горлу мужчины дугу, пинком выбив из его руки меч. Развернулась.

– Всех Шаутов, от мала до велика, кроме наследника дома, и все высшее командование алых – в клетки! Когда война закончится и мне пришлют вашего внука, уважаемый Ранди, я отпущу вас домой, – пообещала женщина.

Поскольку люди Серта и Бугута держали в готовности громадный взвод арбалетчиков, не подчиниться приказу танши алые не посмели. Уж лучше быть пленником, чем трупом, Ранди знал наверняка. Пока ты жив, у тебя есть шанс начать все заново.

Судя по тому, как уверенно Бану вела себя после сражения и как действовала, стало очевидно: она не допускала и тени сомнения в собственном успехе и оценила силы противника в первые же минуты схватки. Все, что было потом, – либо было спектаклем, либо вовсе происходило потому, что доставляло маленькой танше удовольствие.

– У нее невероятные рефлексы, – восхищенно признал один из сотников, который негласно возглавлял в рядах Бану остатки подкрепления от дома Ниитас.

– Да в ней все не совсем нормально, – согласился сидевший рядом конный Гистасп. – Поэтому мы ее и любим.

– Я все слышу, – бесцветно и надменно заметила тану, поднимаясь в седло.

Еще раз удостоверившись, что ножи закреплены надежно, Бану натянула перчатки, прицокнула, подтолкнула пятками коня, оставляя командиров следить за тем, как сдаются алые. Безусловно, ей невероятно хотелось посмотреть на это самой. Да что там – до скрежета в зубах хотелось посмотреть на это самой! Хотелось увидеть согнутых, покоренных, сломленных поганых Шаутов! До треска в голове, до темноты в глазах!!!

Но она никому не позволит увидеть, каковы ее желания и насколько они велики, насколько значительно удовольствие от победы, насколько всепоглощающе удовлетворение от того, что добилась цели. Спустя десять лет. Добилась. Всего одним сражением. В котором одолела почти вчетверо превосходящее войско. Да, пусть не все прошло согласно расчетам, признала Бану. Однако, как ни крути, истина верна: на войне куда ценнее совершить один маневр вовремя, чем целый десяток – правильно.

Раду смотрел вслед удаляющейся танше, которая направила коня шагом в сторону обоза, где для нее уже наверняка расставили шатер. Отовсюду доносились кличи победы, звуки горнов. Бану приветствовали и готовы были нести на руках вместе с конем. Это Серт первым крикнул после ее поединка с Шаутом: «Тану!» Или все же вначале был Дан с его «Мать лагерей!»? Не суть важно… Солдаты ликовали. Шаутов в этом воинстве ненавидели все. Не за абстрактные обиды какого-то тана – за их собственных товарищей, за их собственное горе, за их тяготы во время осады.

Бану ехала, до последнего сохраняя радостное, выражение на лице, смешанное с привычной долей небрежного высокомерия. Правда, глаза все же прятала.

Раду сам не понял, как озвучил то, что вертелось в голове, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Праматерь богов и людей, ей вообще хоть немного, хоть на кроху знакомы искренние чувства?

Командующий, улыбаясь, тоже глядел на таншу.

– Искренние чувства – это прекрасно, Раду, – задумчиво и немного счастливо отозвался Гистасп. – Но с их помощью нельзя изменить мир.

В тот день и вечер праздновали особенно лихо. Глаза и до выпивки блестели у всех. Гомон одуревших от столь значительной победы бойцов разносился по всей округе на длинные мили вперед, как раскатистый рык густогривого льва. Смех, с которым находила выход усталость, придавал сил, разжигал в сердцах потухшие угли решимости, стирал в памяти призрачный образ былых неудач.

Дан Смелый, пожалуй, радовался больше остальных. Сейчас, когда их наконец настиг такой успех, можно поговорить с таншей насчет командования. Не так, чтобы прямо совсем уж напрашиваться, но намекнуть. Или, если потребуется, заручиться поддержкой Гобрия. Ну в самом деле, ну не может ведь четвертое подразделение так долго оставаться без командира! Солдатам дай волю – они вмиг спустят дисциплину. А у госпожи, кроме него, на такую должность и нет никого. Да и потом, если он, Дан, станет командующим четвертого подразделения, Серт сможет занять его место вице-командира в первом. Этот блондинистый шалопай давно ведь дышит ему в затылок и подчиняется едва-едва. Так что все от такого исхода будут только в выигрыше, решил Дан. Эх, поскорее бы утро!

Была глубокая ночь, когда Бансабира зашла к пленнику. Следом за ней вошли Одхан и Вал. Ниим, Раду, Ри и Шухран ждали снаружи. Женщина села на основание клетки, подогнув одну ногу под себя, а другую согнув в колене.

– Ну что, поговорим?

Зельем жриц из Ангората блеснули в темноте глаза Бансабиры.

Ранди молча кивнул.

Глава 12

Огнями и сыростью горел февральский закат Западного Орса. Алай из древнего рода Далхор, царь и правитель земель, стоял на балконе и смотрел на полуразрушенный город. Внизу, в раскинувшемся море гостиниц, пекарен, виноделен, гильдий, борделей, церквей и всякого прочего строительства рабочие все еще вели ремонтные работы. Зима в здешних широтах не останавливает тех, кому надо где-то жить и что-то есть. Усталые и недовольные, сцепив зубы люди работали за краюху и кров. Гнев и жажда возмездия всем южанам – аданийцам, архонцам и предателям-ласбарнцам – крепли в их сердцах с каждым часом. Алай не сомневался.

Стражник, глядя в пол, сообщил, что прибыл его высочество царевич Халий. Голос вывел царя из раздумий, он велел сыну войти.

– Отец. – Халий, наследный царевич, не похожий на отца ни рыжим оттенком волос, ни серебристым отблеском глаз, ни нравом, вошел с глубоким поклоном.

Алай жестом пригласил сына приблизиться, сверкнув при этом крупными рубинами в тяжелых золотых браслетах. Халий замер у стола – разумеется, стоя: в присутствии Стального царя не сидят. Напряженно потер руки, ожидая. Так уж улыбнулся Бог: один из них обладал завидной выдержкой от природы, другой осваивал этот дар как ремесло, которое ему нисколько не давалось. Алай встал, прошелся по комнате. Покрутил браслеты.

– Я принял решение.

«Страшно спросить какое», – подумал Халий.

– Мы заключим союз. И, с Божьей помощью, не один.

Халий непроизвольно сжал кулаки и осторожно спросил:

– С кем?

– С Ясом, – отозвался царь.

Халий выкатил глаза на лоб.

– Чем вас так удивил мой выбор? – скупо поинтересовался Алай.

У Халия дергался тонкий рыжий ус над губой, но слова с языка не шли. Яс. Это ведь Яс. Могущественный Яс, морская громада, которая лишь последние годы чего-то притихла, но тысячелетиями наводила ужас на все Великое море неуемной флотилией под управлением двенадцати безумных танов, что сильнее всякого шторма опрокидывали неугодные правителю корабли и разносили в щепки портовые и прибрежные постройки. Великодержавный Яс во главе с Кхазаром IV, раманом государства, весь, до последнего человека, чтил Богиню Матери-Земли, склоняя голову перед династией Сирин, и Бога Воды, Владыку Морей и Ураганов, Акаба, склоняя головы соседних островитян перед своими жрецами. И этим могучим иноверцам Алай вознамерился предложить союз?!

– Они язычники пуще варваров! – разгорячился царевич.

Алай прошел к столу, сел по обратную сторону от сына, налил вина в серебряную чашу.

– Они все язычники, и никаких «пуще» быть не может. Зло – одинаково зло, когда оно заключается в воровстве или предательстве. Порок – всегда порок, будь то гордыня или зависть. А язычники есть язычники, и в этом они грешны в равной степени.

– И зная это, вы желаете союза с ними?

Алай прошелся по царевичу изучающим взглядом глубоко посаженных крупных глаз. Да, ненадолго хватило его чувства вины за проигранную войну. Вновь обнаглел. Неисправим.

Халий ждал ответа отца и вскоре сообразил, что напрасно. Попробовал зайти с другого бока.

– Но что вы можете предложить Ясу? Торговлю? Мы и без того торгуем с Гаванью Теней, а если ради альянса мы пойдем на уступки, то…

– Свадьбу, – осек царь.

Царевич тихонько сглотнул и через паузу спросил еще осторожнее:

– Чью именно?

– Не тряситесь, вас я женю на христианке. Но Яс нам необходим – они давно с жадностью смотрят на Ласбарн, мы сможем объединиться и захватить этих предателей снова.

– И поделимся при этом с Ясом? – выкрикнул Халий.

– Жадность – один из семи смертных грехов, царевич.

– Да Яс сам в состоянии захватить Ласбарн, без посторонней помощи! Он же занимает целый континент!

– Который десять лет дерется внутри себя. Если раманы предложат танам какую-то другую цель, они перестанут со скуки вести гражданскую войну.

– Вы считаете, всему виной скука?

– Всему виной женщина. Лет пятнадцать назад раман Кхазар IV стал отходить от государственных дел из-за какой-то глупости вроде поклонения идолам, и вот что вышло: у трона оказалась баба. Я всегда говорил, что нельзя позволять бабам править!

Предугадывая, куда может завести разговор, Халий быстро перевел его в другое русло:

– Разве гражданские войны сильных соседей – это не то, к чему стремятся все государи?

– Из двух зол всегда выбирают меньшее. Если мы не поможем раманам управиться со своими ордами и не сделаем их своими союзниками в борьбе за общую цель, гражданская война настигнет и нас. Надо отвлечь людей мыслями о неминуемой победе, чтобы те, кто нас поддерживает, и те, кто осуждает, не сцепились меж собой. Когда станет известно, что нам поможет Великодержавный Яс, люди поверят, что им нипочем любой враг. И когда мы снова укрепимся в Ласбарне, сможем беспрепятственно двигаться дальше. Крепости Шубры и рудники Мермнады – существенный пункт в списке доходов царской казны.

– Не вы ли сказали, что жадность – грех? – окончательно осмелел царевич.

– К сожалению, царь всегда вынужден брать на свою душу самые тяжкие грехи. Таков наш удел, – с достоинством поведал Алай. – Потому что голод вверенного вам населения – перед Богом грех еще больший. – Алай строго посмотрел на сына исподлобья. – Ваша сестра Джайя будет следующей раману.

Стальному царю не перечат, но подобное равнодушие со стороны отца задело Халия серьезнее, чем он сам ожидал.

– Вы назначили сестре нового жениха через сорок дней после казни Заммана Атора. Неужели в вас нет ни капли сочувствия к родной до… – Взглянув на каменное лицо владыки, Халий замолчал. Бессмысленно. Царевич сменил тон на более сдержанный и выпрямился под стать отцу. – Джайя помолвлена. Она не согласится.

Показалось, что брови Алая нависли над глазами тяжелее прежнего.

– Джайя послушная дочь. Вам следует у нее поучиться.

Царь сделал глоток, а Халий безмолвно опустил глаза, сжал зубы. Алай никогда не был им отцом. Иногда Халий начинал сомневаться в непорочности покойной матери – так холоден был с детьми Алай.

– Теперь что касается вас. – Алай, не глядя на сына, выдвинул ящик стола и достал сложенное конвертом письмо. Печать с медведем Страбонов была сломана.

– Это пришло два дня назад. – Он положил послание на стол. Халий приблизился к столу и взял бумагу. – Из Иландара, от королевы Гвендиор.

Халий развернул документ и пробежал глазами. Потом посмотрел на отца и перечитал послание заново.

– А ее муж, король Нирох? Он знает об этом?

– На конверте стоит печать дома Страбонов – полагаю, да.

– А если нет?

– Думаю, она убедит Нироха, что это необходимо. Женщины при желании могут быть убедительны.

– Вы отлично понимаете, что королева Гвендиор действует за спиной мужа!

– Вы не в силах этого доказать, потому не обвиняйте ее напрасно. Нирох веротерпимый язычник, с его точки зрения королева может делать все, что заблагорассудится, а Гвендиор действует во имя Христа, и только. Отнеситесь с уважением – должен же хоть кто-то следовать за истиной в правящей семье.

Халий стих, оставшись при своем мнении.

– Так или иначе, Гвендиор обещает, что, если мы удовлетворим ее просьбу, союз против язычников будет заключен и Иландар окажет нам поддержку в войне с Адани и Архоном.

– Это я прочитал, – ответил царевич неосознанно в тон отцу. – Но здесь нет ни слова о моей свадьбе.

– Я решил дополнить союз веры вашим браком, – проговорил Алай, едва уловимо подняв уголок губ.

– Вы находите это смешным? – огрызнулся Халий, презрев опасливость. Бешенство от самоуправства отца поднималось в груди волнами.

– Брак – нет, а ваше лицо и поведение в данный момент – необычайно.

– Мой дед, видимо, тоже счел смешным показать вам мою мать только в день свадьбы.

В лице царя не дрогнула ни одна черта. Речь ведь о браке Халия, а не о его. Но даже будь это не так, ради союза с Иландаром Алай сам женился бы хоть на Гвендиор, хоть на ее древней матери, будь та жива. Орсу нужна свобода от Адани и Архона.

– Вот увидите, – заключил царь, – пока мы не сбросим их, они будут протирать нас чреслами, как седло, и загонять плетьми, как гнедых.

Халий, сцепив зубы, с дерзостью усмехнулся.

– И кого из дам Гвендиор мне предложит? Престарелую служанку или заикающуюся девочку, которая расчесывает ее седые космы?

– Не скальтесь.

– Отец, весь Этан знает, что у них с Нирохом только один законный ребенок – Тройд! Племянниц у нее нет, так кого она может мне предложить?

Царь подлил себе вина. Зря он отослал сегодня чашницу – приходится заниматься непонятно чем.

– Если вас это так заботит, смею надеяться, вскорости у нее будет внучка. Жена Тройда на сносях.

– А если сын? – Халий поднял брови немного выпятил губы.

– Невестка Нироха родит еще. – Алай был все так же прям, строг, суров и сдержан.

– Вы так серьезно намерены просватать за меня ребенка, который будет младше на двадцать лет и которого я смогу взять в жены, когда мне стукнет тридцать пять?

– Это уже не ваша забота.

– То есть вас не волновало, когда вы вели мою мать к алтарю, ни разу до того не увидев?!

– Нет, – отсек царь.

Царевич тяжело дышал, сцепив зубы, но возражать не смел. Он и так позволил себе лишнего, а отец явно не из тех, кто церемонится с людьми.

– Когда вы скажете Джайе? – с трудом спросил царевич, стараясь перевести разговор куда угодно, лишь бы подальше от собственного брака.

– Как только доставят ответ, – невозмутимо ответил Стальной царь.

– Вы уверены, что Яс согласится?

– Абсолютно. У нас всегда были неплохие отношения.

– Яс всегда любил силу. Сейчас они знают, что нас разбили, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, зачем мы ищем этого союза.

– Яс не останется в обиде: я отдам Кхазару половину Ласбарна, если он согласится помочь и устроит это династический брак. Я слышал, его жена пристрастна к богатству.

Халий неотрывно смотрел на отца: в сорок два года царь Алай все еще сохранял стать. Руки его были мозолисты и по-прежнему крепко держали меч и щит. Прямая спина, будто насаженная на булатный стержень позвоночника, никогда не знала сутулости. Узкие, четко вычерченные, заточенные как клинок черты его лица по сей день привлекали какой-то скрытой опасностью. Жесткие, коротко остриженные черные волосы, вполовину подернутые сединой, точно волчий мех, и суровые, всегда холодные черные глаза под густыми бровями выдавали кровь древнего народа горцев, из которых происходил род Далхоров. Сам Халий пошел в мать, леди Джанни́йю из восточных орсовских земель, с волосами цвета средней осени и глазами, как серебро. Халий сильно отличался от царя и знал это.

– Иногда я задаюсь вопросом, – сказал он и едва не закрыл рот ладонями: надо же, дурень, брякнул вслух. Придется договаривать, отец не любит недосказанности. – Задаюсь вопросом, как такой человек, как вы, мог проиграть войну с Адани? В конце концов, Тидан – всего лишь занудный старик во власти эмоций, не больше.

Этот занудный старик знал, на кого ставить. И не прогадал, мысленно ответил Алай.

– Пути Господни неисповедимы. Идите к себе, беседа окончена.

Халий встал, поклонился и едва слышно попрощался.

Алай дождался, когда за сыном закроется дверь, и сплел пальцы в замок. Ожидание угнетало его. И теперь ему придется ждать, как никогда раньше.