Текст книги "Копье и кость"

Автор книги: Анастасия Машевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

– Верно ли я прибыл? – спросил Растаг, спешившись и передав коня попечительству конюха. – Здесь резиденция Шиады Сирин?

– Лигар, милорд, – поправил его конюх. Растаг кивнул.

– Мне надо увидеть герцога, – сказал он, оглядываясь. Приехал-то он, разумеется, к сестре. Но порядок есть порядок.

– Думаю, мне стоит проводить тебя, – раздался женский голос.

Растаг обернулся:

– Шиада, – позвал и раскрыл объятия.

Молодая женщина спускалась с лоджии по боковой лестнице. Взбежав на ступеньки, Растаг закружил сестру в воздухе. Но едва поставил наземь, жрицу повело. Мужчина вовремя удержал ее от падения и с беспокойством спросил:

– Ты нездорова?

– Голова немного кружится весь день. Пойдем, – взяла она родича за руку и обернулась к подоспевшему начальнику стражи. – Ганселер, можешь не суетиться, я сообщу герцогу о прибытии брата.

Растаг внимательно разглядывал коридоры и помещения, пока шел. Наконец остановились у двери с изображением коричневого герба, на котором раскинул когтистые лапы мифический золотой грифон.

– Удивительно видеть такое изображение в замке христианина.

– Ты же знаешь, они почитают древних властителей как своих только потому, что боятся признать их истинную природу, – с улыбкой ответила женщина, отворив дверь. Видимо, она забыла о приверженности брата святой церкви. – Входи, это моя комната.

На дворе стоял десятый час. Срок Шиады, безотчетно осознала жрица. Все дела, казалось бы, сделаны: Берада о прибытии брата известила, о том, что проведет этот вечер с ним, – предупредила; с Неларой (для чего изначально родич и был приглашен) Растага познакомила. Теперь можно спокойно поговорить.

Брат и сестра расположились в покое герцогини.

– Ты осмотрел замок? – спросила она у брата.

Они стояли у окна, всматриваясь в сумерки.

– Да.

– И как он тебе?

– Совсем не похож на Мэинтар, но столь же величествен.

Жрица ничего не ответила, наслаждаясь временем. Сумерки всегда пахнут переменами. Сумерки сами воплощают изменение. Только в нем и есть истина. Ничто не вечно, кроме Праматери. Даже Великий Род, даже Великий Круг от кольца Уробороса – все изменяется. Даже небо… Помнится, в прошлом апреле те же самые звезды, на которые сейчас жрица смотрела с братом, говорили совсем другое. Хотя стояли точно так же, вокруг Огнерунного-Что-Поводит-Рогом, уже уходя.

– Ты ведь вняла моему совету, верно, Шиада? – спросил Растаг, не взглянув на сестру. Жрица вздрогнула.

– Ты сам знаешь, что говорил истинно в ту пору. У меня был небогатый выбор.

– Выглядишь заметно счастливее.

– Со стороны виднее, я думаю.

Мужчина обнял Шиаду за плечи и поцеловал в волосы. Боже, будто это его ребенок, подумала жрица.

– Давно ли?

– Почти два месяца.

– Берад, должно быть, был счастлив узнать.

– Я не говорила ему пока. – Женщина чуть отстранилась и посмотрела в лицо родичу.

Обычно Растаг посмеялся бы – ну точно, хочет удивить мужа разросшимся животом. Однако сейчас промолчал.

Не размыкая объятий, родичи вновь уставились на закат.

– Любишь его? – спросил Растаг.

Шиада покачала головой:

– Вряд ли. Но отношусь к нему хорошо.

– Это не одно и то же.

– Это не имеет значения. – Растаг почувствовал, как под пальцами вытянувшись, напряглось женское тело. – У христиан мужчина провозглашен господином, но в истинной вере мужчина – всего лишь инструмент, призванный беречь Великий Род.

– Как порядочный христианин, я обязан сказать, что христианство и есть истинная вера, – совсем неубедительно проговорил Растаг.

Шиада слышала в голосе брата легкую улыбку.

– Если на свете останется сто мужчин, человечество выживет, но если останется сто женщин – человечество обречено. Несложно сообразить, что в таком случае составляет бо́льшую ценность. – И после паузы ехидно добавила: – Так что в один прекрасный день христиане дойдут до того, что свое учение им просто некому будет навязывать.

Растаг фыркнул, то ли соглашаясь, то ли демонстрируя – мол, что за идиотский вывод пришел в твою голову?

– Знаешь, сестра, ты плохой собеседник.

– Что? – совсем по-детски возмутилась женщина.

– Что слышала, – проговорил молодой человек с откровенной усмешкой. – После твоих слов обычно ничего невозможно добавить, а это плохой признак для женщины. Рядом с тобой мужчинам приходится конфузиться, поэтому они и влюбляются только в твою красоту.

– Боюсь, в них говорит не любовь, а нечто иное. – Шиада наконец засмеялась. – Именно поэтому я попросила тебя взглянуть на Нелару. Ее ждет та же участь – быть предметом неустанного мужского вожделения и постоянно подвергаться угрозе. Раньше я думала, что ей вполне мог бы подойти кто-нибудь, напоминающий нравом Берада. Например, Ганселер, начальник стражи и один из немногих, кто здесь действительно хорошо ко мне относится.

– С тобой плохо обращаются? – нахмурившись, оживился Растаг.

Шиада легко отмахнулась.

– Со мной нельзя никак обращаться, я же не кот. Но то, что болтают без умолку, – не отнять. Сначала осуждали, что я ведьма и развращаю герцогство, потом им стало куда интереснее обсуждать тот факт, что мы с Берадом спали врозь, потом – что я порчу старость Грею. Грея я выходила, насколько могла, от Берада зачала, и даже если бы решила неожиданно стать христианкой, они бы все равно болтали, осуждая. Это просто привычка.

Привычка источать ненависть, добавила мысленно.

– Но мы говорили о Неларе. Ганселер, как я думаю теперь, ей совсем не походит – будем честны, Нелара довольно слаба, да и сам он не стремится к женитьбе. А девочку жаль, едва представлю, что с ней могут сделать злые руки.

Растаг заговорил после долгой паузы:

– Все, о чем ты говоришь, звучит грустно.

– Вовсе нет.

– Особенно о неприязни в замке.

– Есть те, кто ко мне и вправду добр, – попыталась убедить брата Шиада. Зря сболтнула про это. – Тот же Ганселер или управляющей Одрик…

– Все равно грустно.

Шиада пристально посмотрела в окно.

– Это из-за времени. Начинается срок Нанданы, в это время всегда тяжело сохранять веселость. Я пойду помолюсь, а ты отдыхай, родной, – поцеловала брата в щеку и тихонько затворила за собой дверь.

Царский дворец Далхоров представлял собой огромный комплекс, все левое крыло которого больше всего напоминало храмовый город. Церкви и соборы стояли здесь один на другом. Было что-то назидательное в такой нарочитости, будто религией правители Орса старались примирить весь бунтующий, разномастный архитектурный ансамбль столицы, и в особенности – правой половины дворца. Не все этапы в истории города были успешными: много сменилось владык в Орсе, прежде чем первые правители горцы-Талхуры вновь смогли вернуться к власти в лице своих диадохов Далхоров. Династия оказалась одна и та же, да только разноязычное население, скопленное временем за стенами Аттара, внесло свою лепту и в произношение, и в обычай, и в сам жизненный уклад.

Через правое крыло дворца была видна история правления Аттаром, когда владыки, завоевав, смогли сплотить огромные массы. Унификация религии здесь сыграла едва ли не первую роль. Вот жилые помещения, здесь, под куполом, мужская половина, а там, вдалеке, – женская, хотя, говорят, когда-то было наоборот. Да где уж сейчас в такое поверить? Вот здесь обслуживающие помещения. Разумеется, ни один Далхор там ни разу не бывал. Да и идти не то чтобы близко. Гораздо ближе высится шпиль царской Библиотеки, на самом верху которой работают звездочеты. Церковники не одобряют их дел, но против слова царя не высказываются. На первых этажах было мало интересных книг, стоящих внимания. Говорят, самые ценные, редкие, таящие мудрость древних, хранятся выше, правда, подлинность этих слухов могли оценить только мужчины. Даже женщинам царской семьи дорога туда закрыта…

В дверь тихонько постучали, и мужчина поднял голову от бумаг.

– Джайя? – удивился Замман Атор, один из опытнейших генералов Орса, когда в его комнату вошла царевна семьи Далхор, старшая дочь Стального царя и… невеста Заммана. Да, считай, жена, мысленно усмехнулся мужчина. Складка меж густых черных бровей разгладилась, и в груди разлилось мягкое чистое пламя. Господи, какая она красивая! И все еще такая робкая – замерла, как голубка, у двери и ждет. Боится, что помешала ему, а ведь между тем это ему стоит переживать, не обидел ли ее чем-нибудь.

Нет, не потому что она дочь царя.

Разумеется, в самом начале их помолвки ничего другого Замман в ней не видел – так, приметил опытным глазом, что девица должна выйти красоткой, но даже не выйди таковой – какая разница, если ее отец сидит в царском кресле? Ей было тогда всего тринадцать лет – сущий ребенок, прости господи, но Алай Далхор не отказал.

Когда царь сообщил дочери о решении, Джайя приняла волю отца с достоинством. Сопротивляться причины были: не то чтобы к этому возрасту девочка успела в кого-то влюбиться и теперь изыскивала способы остаться с возлюбленным, но тридцатипятилетний супруг был откровенно стар для нее. Хуже того, Замман был генералом редкого чувства долга, и Джайя боялась жениха сильнее, чем вечности в геенне огненной. Ее отпугивало все: рост, сложение, руки в шрамах от ожогов, прямой взгляд под густыми бровями вразлет, всегда суровое неулыбчивое лицо с крупными чертами, а особенно сильно – оружие, доспех и командный голос.

Алай дал жениху с невестой три года – до полного совершеннолетия дочери, – чтобы привыкнуть друг к другу, и они распорядились временем с умом. Повидавший жизнь Атор мгновенно понял: если он, как более опытный из двух, не сделает первого шага, не обозначит своей позиции ясно и со всей четкостью – даже через двадцать лет Джайя, родив кучу детей, будет его бояться, сторониться и ненавидеть. Такой вариант Замману не подходил ни по политическим, ни по личным причинам – не очень хочется, проведя жизнь в бойнях, воевать еще и в собственном доме.

Сколько бы ни было дел, чего бы ни требовал Алай, как бы вообще ни складывалась жизнь, Замман приручал царевну добротой и лаской. Он всегда находил время, силы, внимание, и уже через полгода Джайя в его обществе заметно переменилась – стала разговорчивее, улыбчивее, стала сама, поначалу изредка, искать с ним встреч. А еще через полгода девочка расцвела по-настоящему, и вряд ли кто-то, кроме жениха, что наблюдал за девицей изо дня в день, мог предположить, что она вырастет такой красавицей.

Все лучшее, что было в роду Далхоров, которые славились аристократической красотой с горскими корнями, с лихвой перепало одной девушке. Наследовав породу отца, Джайя была тонкокостна; на фоне молочной белизны кожи длинные прямые волосы, аккуратные брови, изогнутые полумесяцем, и удивительно глубокие глаза выглядели абсолютно чернильными. Изящные пальцы, маленькие ушки, высокие скулы и тоненький носик – она вся была почти неправдоподобно гармонична и пропорциональна. Тогда, летом ее четырнадцати лет, когда полководец обнаружил, насколько не прогадал, Замман, не удержавшись, впервые поцеловал невесту.

Осторожно, чтобы не спугнуть. Выросшая в тени отца и шального старшего братца, Джайя дрожала перед мужчинами. Даже перед тем, кто, будучи надежен, как сам ее отец-царь, имел огромное золотое сердце…

Конечно, все изменилось за такой-то срок, улыбнулся внутри себя Замман. Конечно, с тех пор Джайя стала куда смелее. Но она по-прежнему робела перед ним, пряча глаза и смущенно улыбаясь.

Замман поднялся из-за стола, поторопившись к девушке в дверях. Комната была небольшой, хотя и являлась спальней генерала армии, поэтому нескольких шагов вполне хватило, чтобы преодолеть расстояние.

– Я не отвлеку? – спросила царевна высоким голосом.

Замман поцеловал девичью ладонь и подтолкнул подбородок, вынуждая смотреть на себя. Все их встречи начинались с этого, он уже привык.

– Конечно нет, – с готовностью отозвался мужчина. – Что-то случилось?

Джайя замотала головой.

– Я бы хотела побыть с… т-тобой, – проговорила девушка, заглядывая жениху в глаза и будто спрашивая, все ли верно она делает. Да уж, приучить ее к обращению на «ты» стоило Замману особого терпения. – Ты не против?

Как сказать… С тех пор как архонцы засели под стенами, атмосфера в городе царила ужасная. На улицах начались серьезные беспорядки, да и в замке не срываться всем на всех в полную силу не давал только непререкаемый авторитет Стального царя. Недели две назад Джайя впервые вот так постучала и попросила остаться на ночь – крики с улицы слишком пугали, не давая заснуть. С женихом ночевать куда безопаснее, ведь он такой надежный. Спать она, разумеется, будет на полу, быстро заверила девица, чтобы ничем не смущать и не стеснять мужчину. Замман тогда только хмыкнул – как же, ничем она его не смутит. Но – потер подбородок, поскреб щеку да и согласился. Ему, в конце концов, не пятнадцать лет. Что он, юбок в жизни не видел? Уложил девушку на кровать, сам лег на пол, и делу край.

С того случая она еще неоднократно приходила к нему, неизменно интересуясь, не против ли он. Да нет, конечно, выдыхал мужчина. Не против, само собой, даже если утром его достоинство укоризненно напоминает, что его попусту беспокоят, а потом не используют.

– Проходи, родная, – позвал Замман, увлекая Джайю внутрь.

Усаживая девушку за стол, мужчина приобнял ее за плечи, отчего по телу царевны прошла дрожь – ну почему он касается ее так редко и мимолетно? Иногда, правда, все совсем иначе – не раз и не два Джайя уходила со встреч с женихом, ощущая жар глубокого пылкого поцелуя, но ведь такое случалось не особо часто…

В мыслях она давно зашла дальше. И все, что мешало мыслям стать правдой, – расположившиеся кольцом вокруг стен аданийцы и архонцы. Если бы не военное положение, они с Замманом уже давно были бы в браке.

Замман устроил невесту рядом с собой, чтобы иметь возможность постоянно держать за руку, и принялся объяснять то, над чем прежде думал в одиночестве. Время от времени его отвлекал тот факт, что невеста, по обыкновению, пробралась к нему тайком и сидит только в ночной сорочке и тонком халате, но в целом он вполне связно излагал ей какие-то детали возможных действий при атаке врага; объяснял некоторые моменты в устройстве городских стен, ворот; раскрывал секреты парочки тактических стратегем… Рассказывал о том, что старший брат Джайи, царевич, делал верно, когда возглавлял поход, а где, по мнению Заммана, просчитался, когда начал воевать не с Сарватом из Адани, а с Агравейном из Архона.

Для женщины христианского воспитания Джайя благодаря такому вот многократному вниманию жениха была просто до неприличия сведуща в подобных вопросах. Однако в подробности Замман, само собой, никогда не углублялся.

– Ты ведь знаешь, что делать, когда начнется атака? – неожиданно, перебив мужчину, спросила девушка и с силой сжала пальцы Заммана.

– Конечно, – улыбнулся Атор, разглядывая тревожное девичье лицо. – Тебе не о чем беспокоиться. – Он неожиданно для самого себя погладил невесту по щеке.

– Пообещай, что сделаешь все для того, чтобы вернуться ко мне. – Глаза девушки подозрительно заблестели, но она не плакала. Вместо этого Джайя обхватила руку на щеке обеими своими и поднесла к губам. – Ты обязан вернуться.

– Ну, раз обязан… – попытался пошутить Замман. Все мышцы свело от ее невинного поцелуя. – В конце концов, не могу же я ослушаться приказа царевны Далхор.

Джайя смотрела не моргая, отчего у Заммана уже раз десять нутро перекрутило. Пожалуй, сегодня спать с ней в одной комнате будет тяжелее обычного…

Замман не успел додумать, когда понял, что девушка сама целует его. Редкий случай. Устоять мужчина не мог.

– Подожди, Джайя. – Замман отстранился, тяжело дыша, удерживая невесту обеими руками – одной за талию, другой – чуть ниже.

Девица сидела у него на коленях, обхватив крепкие плечи. Взгляд обессмыслился. Халат давно сполз на пол, Джайя осталась в тончайшей сорочке на узеньких лямках, и теперь Замман, отрываясь от губ невесты, мог целовать обнаженные плечи и даже ключицы, когда девушка, заходясь, закидывала назад голову.

– Нам нужно остановиться, – прохрипел Атор. Голос безбожно сел. Чтобы не смотреть в зовущие к неизвестному глаза Джайи, Замман перевел взгляд ниже. Приоткрытые губы, господи, тоже не то. Еще ниже – ключицы… Со стороны мужчина увидел собственную руку, дрожащие пальцы которой коснулись выпирающих костей и впадины между ними.

– Почему? – запинаясь, спросила девушка.

Господи, она еще и говорит! Зачем?! Нет чтобы просто послушаться…

– Я не хочу гнаться за этим… так, – заставил себя выговорить Замман, чувствуя, как от напряжения ломит в паху. – Пусть лучше эта ночь станет моей наградой за победу.

Джайя взяла в руки голову мужчины, заставляя смотреть себе в лицо.

– Тогда пусть она лучше станет твоим обязательством, Замман. Ты ведь не посмеешь оставить меня одну после того, что случится? Только не ты, – помотала головой.

Что за девчонка… Кажется, такая тихая, робкая, слово сказать боится, а в итоге не заметишь, как следуешь за ней. Так всегда было.

– Джайя, это неблагоразумно, – сделал последнюю, совершенно неубедительную попытку Замман. – Если твой отец узнает…

Джайя едва не зарыдала, и Атор замолчал, утешая ее поцелуем. Что ж, если она уверена…

…У Джайи были маленькие и очень упругие груди, аккуратный мягкий живот, стройные ноги с изящными ступнями. Закусывая губы, тонкая, как осинка, красавица прижималась к любимому мужчине, который первый раз в жизни так наслаждался близостью.

Аттар, столица Западного Орса (хотя сейчас уже непонятно, почему его зовут Западным, ведь никакого восточного давно нет, и только в легендах слышны упоминания), возвышался в условиях тяжелых непрекращавшихся войн с другими городами-государствами древности и множеством полукочевых горских племен. Его стены были выше и толще, чем в любом другом городе западной половины континента. Его зернохранилища и резервуары были заполнены так, чтобы выдерживать двухлетние осады. При таком раскладе у аданийцев не было шансов скоро овладеть городом, но беженцы из захваченных провинций и пара предателей, имевших счеты к царской семье, сделали свое дело. Запасы иссякали быстро, а в одну из ночей неожиданно ворота в город открылись.

Когда подошел срок Аттара, когда последний штурм привел наконец к падению городских ворот, у орсовцев еще оставались силы и остатки еды. Видимо, Алай Далхор оказался не так горд, как о нем говорили. Да и Агравейн архонский оказался не таким безбашенным рубакой, чтобы пустить своих головорезов в разбой. Железногривый запретил беспричинно грабить, убивать и насиловать. Три тысячи архонцев (из былых четырех), которых он привел еще с родины, поддерживали репутацию легендарного героя, умерив аппетиты. В конце концов, по заслугам воздастся каждому – по вполне конкретным заслугам вполне определенно и воздастся, не понаслышке знали бойцы. Первый день, что ли, под знаменами Железной Гривы?

Однако почему-то все пошло наперекосяк.

Сарват, несмотря на уговоры Даната и других военачальников, хлынул в ворота столицы с девятью тысячами аданийцев и бросился в воинский разгул. Агравейн, который вошел в город первым и уже далеко продвинулся, не имел возможности помешать, да и в общем-то прознать о том, что творилось за спиной. В конце концов, города не сдаются просто так – всегда найдутся те, в ком патриотизм говорит слишком громко и кто непременно кинется на врага с мечом, даже если командование решило иначе.

А следом за оголтелыми аданийцами Сарвата, которые кинулись мстить за матерей, отцов, сестер и братьев, в столицу Орса, как в гонг, ударил другой враг.

Рев труб и грохот барабанов сотряс саму землю, когда в спину аданийцев врезались ласбарнцы. В считаные минуты внутри аттарских стен все смешалось в каком-то огненно-кровавом бардаке. Заполыхали костры, завопили женщины, заалели проулки и площади. Растерявшиеся архонцы, аданийцы и орсовцы пустились в массовую резню.

Здесь-то судьба и настигла Железную Гриву. Никто на континенте, а может, и во всем Этане, не будет дышать спокойно, пока живо это древнее чудище, ручной пес Шиады, о чем на памяти Алая Далхора болтали староверы. Хотя сам Стальной царь держался мнения, что Агравейна впору считать знаменосцем войск дьявола, – бабы в войне не смыслят.

Приноровив стрелу, царь бесшумно выдохнул, выглянул из-за стены. В прорезь между зубцами было видно, как Железногривый направо и налево крушит черепа здоровенной булавой. Прицелился – зрение уже не то, но Стальной царь верил в себя – и пустил стрелу. Еще одну – следом. И – еще две.

Все четыре острия угодили в цель. На первую внимания не обратил – выдернул с силой, и все. После второй Агравейн свалился с лошади. Быстро оклемался, поднялся на ноги, выдернул и эту. А вот последние две оставил торчать. Попытался вернуться в сражение, замахнулся булавой, с треском раздробив чью-то шею. Замахнулся во второй раз – ох и отяжелела булава в руке, – но действовал уже медленнее, противник увернулся. В третий… и сам не удержал равновесия. Перед глазами поплыло. Одуревшие от ужаса сподвижники – давние друзья – надрывали глотки, хотя Агравейн слышал все хуже.

– Принц ранен! Защищайте принца!

Подумаешь, ранен, мелькнуло в голове Железной Гривы. Он еще может держать оружие. Пусть даже не булаву. Агравейн вытащил меч из ножен, но кровопотеря давала о себе знать все сильней. Острие чьего-то топора зацепило с левого бока. Чей-то меч оставил на сурово прекрасном лице разрез над бровью – и когда архонец сумел отклониться? Тело почти не слушалось, меч Агравейн уже даже не пытался поднять, волоча по земле. Последнее, что видел, – сверкнувший клинок где-то впереди. Последнее, что чувствовал, – ледяной ожог в самом сердце, когда совсем рядом и в то же время невообразимо далеко упал на землю талисман из горного хрусталя…

В восточной части царского дворца, там, где винтовая лестница уводила в подземелья, располагались многочисленные темницы, которые не изменились еще со времен владычества Талхуров. Освещая путь факелом, Джайя бежала вниз по многочисленным ступенькам, боясь запнуться. Кажется, уже должно светать, но из-за пожарищ, разбоя на улицах и так было светло как днем, и время для царевны совершенно спуталось. О том, что творится за стенами дворца, девушка – точнее, молодая женщина – боялась даже подумать. Тут-то, в родном доме, происходило черт-те что. Все случившееся прежде в один миг стало бессмысленным: главное, чтобы выжил Замман, чтобы выжили отец и братья, чтобы стихли крики, стоны, лязг… а если уж быть честной, робко признавалась себе Джайя, важно, чтобы эта ночь просто закончилась, и на самом деле – совершенно все равно чем.

Но отец потребовал вывести пленника и почему-то отослал вестника с заданием именно к ней. «Да какая сейчас разница, какая нужда в пленниках?!» – едва не плача, думала царевна. От одной мысли спуститься к самым далеким камерам ее бросало в дрожь – эти одержимые бесами изверги уже наверняка прознали о происходящем наверху и успели воспользоваться ситуацией! Того хуже, накинутся на нее, стоит показаться, – ну не случайно же их, как особо опасных, заточили именно здесь, в глубине, точно уже похороненных! Только таким никакие узилища, даже гробы не страшны. А отец еще и удумал, чтобы она сама – в одиночку! – тайно кого-то там выпустила.

Перепуганная собственным дыханием и окружавшей сыростью, свернув в последний нужный проход, Джайя сбавила шаг и даже вовсе остановилась – отдышаться. Вокруг стояла зловещая тишина – неужели все сбежали? Или давно умерли и сгнили?

– Ну же, девочка, не трясись так. А то я слышу, как дребезжит связка ключей у тебя на поясе, – раздался хриплый голос из ближайшей камеры. Джайя звонко ойкнула. Хриплый голос расхохотался. Стало еще хуже. – Да прекрати ты. – Кажется, незнакомца веселила женская паника, и он едва не хватался за живот. Безумный.

– В… вы, – с трудом выговорила Джайя, вцепившись в ворот платья.

– О, наконец ты что-то сказала! Я так рад – знаешь ли, я уже давненько тут один. Хотя, конечно, успел сойтись накоротке со стражниками, но уже пару дней никто не заходит. Сказать честно, я страшно голоден.

Какой многословный, с возмущением подумала Джайя. Понемногу она приходила в себя. Кажется, никто на нее бросаться не собирается.

– Видимо, аданийцы с архонцами уже здесь. Я ведь говорил старому Далхору, чем все кончится… гордый беркут, – не скрывая иронии, хмыкнул узник. – А ты царевна, да? – заинтересованно осведомился мужчина. – Да подойди ближе, оттуда камеру не открыть, знаешь ли.

– С че-чего в-вы взяли, что я вообще бу… буду ее открывать! – взвизгнула Джайя.

– Ну, с того, что я здесь один, я уже говорил, стало быть, к кому ты еще могла явиться? И если Алай прислал свою дочку, значит, наконец признал мою правоту. Хорошо. – Мужчина поднялся с земли и в какой-то необъяснимой готовности потер руки. Погромыхали цепи. – Я согласен.

Превозмогая себя, не понимающая происходящего Джайя осторожно приблизилась, открыла дверь, сняла с узника оковы. На мгновение факел осветил его страшное заросшее черное лицо. Ничего не говоря, девушка пошла к выходу. Доведя незнакомца до дворца, собственноручно затащила в купальню – война или нет, нельзя же показывать его царю в ТАКОМ виде!!!

Женщина ощутила ледяной ожог в самом сердце, когда где-то рядом с ним и в то же время невообразимо далеко от него упал на землю талисман из горного хрусталя…

В холодном поту Шиада резко раскрыла глаза и рывком села в кровати. Поджала ноги, сотрясаясь от ужаса, вытирая со лба капли, беспомощно хватая воздух ртом. Перепуганный Берад, мгновенно проснувшись, смотрел на жену круглыми глазами.

– Шиада, родная моя, что с тобой? Дурной сон? – Но едва попытался обнять, женщина брезгливо отбросила его руку, соскочила с постели и, накидывая на ходу халат, вылетела из комнаты.

Берад поспешил следом, неустанно, но не слишком громко окликая по дороге. Добравшись до молельни, куда никому, кроме нее, не было входа, согласно договоренности, Шиада заперлась, оставив мужа снаружи мучиться выбором: потребовать открыть дверь или выломать ее к чертям.

По ту сторону жрица оперлась спиной о дверь и, закрыв рот ладонью, сползла на пол, тщетно пытаясь унять судороги по всему телу. Увиденное не сон. Это было. Вот сейчас, в тот самый момент, когда снилось… когда снилось, что Агравейн погиб в бою, он и погиб в нем. Только сейчас стало бело, как полдень Илланы: все, что жрица говорила себе прежде, все, в чем убеждала себя, – ложь. Поганая, дрянная, гнусная, как самое скверное, что таится в тени и часах Шиады, именем которой ее нарекли! Ей удавалось запрещать себе думать об Агравейне только потому, что она всегда неосознанно ощущала его присутствие в этом мире. Жрица научилась жить ожиданием, потому что всегда верила и знала: Праматерь богов и людей сведет их еще.

Это тоже ложь.

Ангоратских жриц отучали от слез намеренно и неуклонно, все годы, пока те из девочек превращались в женщин. И в ту ночь, все последние ее часы до рассвета, в скромненькой комнатке замка на берегу Бирюзового озера рыдала женщина.

Спустя полтора часа вымученный Алай Далхор зашел в спальню. Камин горел, грея в и без того жаркую ночь, пропахшую гарью.

На его веку были проигранные битвы – без них не обходился ни один полководец, – но проигранных войн не было никогда.

Пожалуй, и не было бы, если бы он не потакал собственной гордости и признал: есть ценные, а может, и бесценные люди, которые хамят, наглеют и вообще всячески выказывают свое непочтение. Совсем не обязательно пренебрегать их талантами только потому, что они выбиваются из регламента общего порядка дворца и не опускают взгляда всякий раз, как его покорная дочь. Иногда достоинства человеческого ума до того велики, что перед ними перестают иметь значение все на свете недостатки людского сквернословия.

Хотя не рановато ли Алай зашелся в похвалах? Каким он стал сентиментальным… этот мальчишка еще ничем не доказал собственной ценности, а вот гонором похвастать шанса не упустил!

– Уже здесь? Хорошо. – Царь не здоровался. Упал на кровать, пристально глядя на спинку кресла, в котором сидел гость. Над спинкой только едва-едва торчала черноволосая макушка. Видимо, мужчина неотрывно глядел на огонь.

– Хотите узнать, имею ли я к этому какое-то отношение? – ехидно спросил он.

Да, черт возьми, Алай хотел узнать об этом. Но, несмотря на свое положение, несмотря на прожитый опыт, спрашивать не стал – кажется, впервые столкнулся с человеком, который плевал на все нормы, мог соперничать с ним, Алаем, в выдержке и которого царь совсем не знал, как приручить. Не меньше удивлял и тот факт, что Алаю вообще приходилось строить из себя дипломата и пытаться кого-то там приручать. Господи, а ведь этот молокосос лишь младший отпрыск какого-то там князька из глубинки!

– Хочу узнать, можешь ли ты что-нибудь с этим сделать? – сурово отозвался царь. Незнакомец хмыкнул:

– Помните нашу первую встречу…

– Можешь? – настойчивее повторил царь.

– …Вы тогда верно заметили – я не бог.

– То есть ты бессилен и все твои заверения в собственных способностях и преданности – не более чем бахвальство вздорного мальчишки? – как можно ровнее спросил царь.

Веселость мужчины в кресле мгновенно улетучилась.

– Как пасечник, которому велели собрать мед, перебив всех его пчел.

Алай уронил лоб на руки – кошмар на улицах еще не утих, еще всюду враги, и ночь никак не закончится… Завтра – или сегодня? – Сарват выдвинет требования контрибуции, если не перережет весь род Далхоров. И хорошо, если просто прирежет, ведь у Алая все же три дочери… Сбежать… нет, сбежать Алай не мог. Но битву уже проиграл… Так вот что такое отчаяние поверженного?

– Но все же я бы не стал называть себя бессильным. В конце концов, достаточно для начала сыскать всего пять-десять пчел, и через несколько лет у вас в кладовой будет несколько маленьких бочонков со свежим, еще жидким лакомством. Время – великая вещь, знаете ли, – продолжал незнакомец, как ни в чем не бывало, выставив вперед руку и будто разглядывая ногти на растопыренных пальцах. – Как и золото, оно требует опытных рук. И, как и золото, в опытных руках становится оружием более грозным, чем всякий на свете меч, – и сжал кулак, убрав руку.

– Да ты философ, – зло бросил царь.

Голос незнакомца прошелестел совсем по-змеиному:

– Я бы так не сказал… – Мужчина чуть выглянул из-за спинки кресла, оскалился и почесал щеку с длинным продольным рубцом.