Текст книги "Исполнитель желаний (СИ)"

Автор книги: Анастасия Баталова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Кирочка открывала глаза, утыкаясь взором в спасительную черноту палатки. Откинув одеяло, она лежала навзничь, слушала звон одинокого комара, запертого молнией под колпаком синтетической ткани, и ещё больше растравляла себя мыслями. Её не отпускала пронзительная тоска по ощущению от прикосновения к материи, принявшей столь пленительную форму, к нежной щеке Эрмеса, к здоровым блестящим волосам, к губам… Агрессивно желаемые объекты хочется либо заполучить, либо уничтожить… Чёрный смерч, верный Кирочкин спаситель и защитник, затягивал Эрмеса и Магатею в свою адский шейкер; и роскошные тёмные локоны юноши, и его прекрасные глаза, и умилительную птичью хрупкость жрицы алчная мгла воронки поглощала с таким же уверенным равнодушием, как и прочие предметы, листья, мусор, вчерашние газеты…

Кирочка выползла из палатки покурить. Села прямо на землю, застыла на миг, заслушавшись звуками серо-синего мутного леса, заглядевшись на бледнеющее предрассветное небо. Машинально вытянула сигарету из пачки в нагрудном кармане наброшенной на плечи джинсовой курточки, медленно, с удовольствием затянулась. Последние звёзды таяли среди тонко вычерченных сосновых крон. Любуясь ими, Кирочка подумала о том, сколько человеческих желаний успело вспыхнуть и погаснуть в острых лучах их холодного света. Ощутив свою беспомощность перед Вечностью, она немного успокоилась. Потушила окурок в песке, несколько раз вдохнула и выдохнула чистый хвойный воздух и, почувствовав внезапную сонливость, полезла было обратно в палатку...

Но внезапный лёгкий шепчущий звук шагов по лесу заставил её обернуться. По узкой мшистой тропинке среди сосен неторопливой трусцой бежала Магатея. Кирочка и со спины сразу узнала этот тонкий стремительный силуэт. Ещё днём она подметила характерную небрежно-грациозную ломкость, звонкость движений жрицы. Теперь на ней был светлый спортивный костюм, ярким пятном порхающий в предрассветной голубизне.

Кирочка не придумала ничего иного, кроме как вскочить и броситься вслед. Она сделала это безотчётно. К ненавидимому, как и к любимому, неосознанно влечёт человеческое существо. И стремление изучить врага даже, пожалуй, сильнее, чем интерес к объекту какой-либо нежной симпатии. Куда она бежит? Зачем? Желание немедленно это выяснить в какой-то миг пересилило рассудок.

Длинные шаги Кирочки зашелестели по лесу. Услышав их, жрица остановилась и обернулась.

Встретившись с ней взглядом Кирочка мгновенно и очень сильно смутилась, до замирания, до потери дара речи. Только теперь к ней пришло осознание, что выглядело это странно и неуместно – как она ринулась вдогонку жрице, по-видимому, совершающей утреннюю пробежку.

– Доброе утро, – произнесла Магатея удивлённо и, как показалось Кирочке, чуть насмешливо; её умные и необыкновенно внимательные глаза в сумерках казались темнее.

– Недоброе, – глядя в мох глухо буркнула Кирочка.

– Отчего же? – жрица свойственным только ей одной неописуемо милым жестом склонила голову набок и улыбнулась. Очарование её словно плотина способно было остановить натиск любой самой свирепой ярости.

Кирочка не отвечала; она отважилась поднять взгляд и теперь смотрела на Магатею исподлобья, настороженно и мрачно.

– Слышишь поют птицы, вестники рассвета, – Магатея умолкла, а мгновение спустя, когда задрожала невдалеке нежная трель, подняла тоненький палец, словно указывая Кирочке на этот звук, – земля прекрасна в своём пробуждении, прислушайся к ней. Способов наслаждаться – гораздо больше, чем кажется, а вот времени – гораздо меньше, не упускай его, девочка.

Кирочке стало стыдно за внезапно проявившиеся не лучшие свойства её натуры; об дружелюбное спокойствие Магатеи словно волны о гранит набережной разбивались все гневные грубые побуждения… Но она всё-таки выдавила из себя:

– Я хочу попросить вас не обижать Эрмеса… Он так любит вас.

Фраза прозвучала напыщенно и сурово. Магатея взглянула на Кирочку своими быстрыми, мгновенно схватывающими суть, блестящими глазами. И рассмеялась. Ласково и радостно, как над неуклюжими шажками годовалого ребёнка.

Реакция жрицы была неожиданной; Кирочка недоумённо насупилась.

– Я, кажется, догадываюсь, почему твои глаза мечут молнии в мою сторону... – задумчиво проговорила Магатея, осторожно касаясь своим живым пытливым взглядом Кирочкиного лица, – Запомни, девочка, каждый проходит свой путь… И только свой. Ты молода, красива, тебя ждёт много чудесного впереди, и я могу, если хочешь, показать тебе мой путь для того, чтобы ты осознала, что он ничем не лучше твоего, идти им нисколько не слаще и за щедрый дар любви прекрасного Эрмеса заплачена мною определённая цена...

Кирочка смутилась под пристальным взглядом жрицы; тайна её была, судя по всему, очевидна Магатее словно строка в раскрытой книге; услышав имя Эрмеса из чужих уст, девушка почувствовала, как стихийно, неотвратимо прихлынул жар к лицу, ушам, шее…

– Приходите с подругой в мой шатёр под конец зноя, когда солнце начнёт понемногу склоняться к горизонту, – сказала жрица, нетерпеливым жестом заправляя тоненькую как прутик прядь волос за ухо, – буду рада, а теперь мне нужно бежать дальше, мои ежедневные десять километров ждут меня, и нет такой силы, которая бы отменила их сегодня...

Магатея улыбнулась напоследок как будто немного растерянно; не простившись, она легко и почти бесшумно побежала дальше в бор, оставив Кирочке воздушное, нежно колкое, точно лимонад на языке, ощущение незавершённости какого-то приятного, необыкновенного приключения...

Вернувшись в палатку, Кира сразу же уснула, глубоко и спокойно, словно дитя припавшее к материнской груди.

9

Вечернее солнце, просвечивая сквозь деревья, впивалось в глаза тонкими золотистыми иглами света. Сочные кроны сосен застыли высоко-высоко словно сине-зелёные облака.

В узорчатом оранжево-красно-жёлтом шатре Магатеи царил уют: сияние дня, проникающее внутрь, словно сквозь тонкую бумагу, сквозь его расписные яркие стенки, приобретало таинственность и мягкость.

Приглашённые гостьи седели прямо на полу рядом с небольшим столиком, на котором ловкая щупленькая девочка лет десяти в длинном и просторном кремовом платьице с широкими рукавами сервировала чай. Тонкими белыми ручками с бледно-голубыми нитями вен она расставляла на кружевной салфетке чайные приборы: глиняные пузатые чайнички с пахучими заварками из лесных цветов и трав, изящные плетёные вазочки с сухофруктами, цукатами и орехами, маленькие толстостенные чашки, блюдца.

Малютка двигалась очень быстро, но в то же время на удивление грациозно: наблюдая за нею Кирочка испытывала невыразимое наслаждение бескорыстного созерцателя. Вскоре послышался шорох занавески; из-за внутренней тканевой перегородки шатра наконец-то вышли в открытых нарядных платьях сами устроительницы чайной церемонии – две жрицы богини Прорвы – Магатея и её подруга.

– Агея, – представила верховная жрица свою спутницу, которая была чуть выше её, полнее, с высокой грудью, ясноглазая и темноволосая, как Эрмес, и Аль-Мара догадалась, что это и есть его мать.

Агея сдержанно поклонилась гостям и грациозно опустилась на колени, расправив вокруг себя широкий подол хвойно-зелёного атласного платья, перехваченного на талии чёрным поясом.

– Спасибо, Ксифея, ты можешь быть свободна. Ступай, поиграй во что-нибудь... – ласково сказала Магатея девочке, легонько потрепав её белокурую головку, – Это моя младшая дочь, – тут же пояснила она Кирочке и Аль-Маре.

Девочка особым образом поклонилась матери, потом сделала очень красивый реверанс гостям и резво убежала.

– Она тоже станет жрицей, когда вырастет? – полюбопытствовала Аль-Мара.

– Если захочет, – ответила Магатея, – В нашем деле неволить нельзя. Красота – это творчество... Не заставишь ведь насильно человека, к примеру, быть поэтом или художником, а служение богине – по-своему тоже высокое искусство.

Магатея привычным движением слегка перехватила подол длинной струящейся юбки, чтобы сесть. Кирочка неотрывно смотрела на неё. Надетое на Магатее платье, тёмно-голубое, расширяющееся книзу наподобие колокольчика, с завышенной талией, полностью открывало верхнюю часть груди с тонким рисунком костей, ломаную линию перехода от шеи к плечам, руки – длинные изящные предплечья жрицы аж до самых локтей унизаны были голубыми переливающимися браслетами, точь-в-точь такими как тот, какие носили на запястьях Асан и Эрмес. Кирочка не была посвящена в пленительную тайну браслетов, но смутно догадывалась, что в них заключено нечто волнующее, эротическое.

Магатея села, шикарная юбка распласталась вокруг неё словно цветок хризантемы; браслеты, когда жрица двигалась, тихонько постукивали друг о друга как чётки. Она налила чаю себе и гостьям.

Беседа за столом шла своим чередом.

– Можно узнать, почему вы позвали нас именно на закате? – спросила Аль-Мара, пробуя пахучий крепко заваренный напиток, изготовленный, по словам Ксифеи, из каких-то сушеных кореньев.

– У нас сейчас время вечернего чаепития, – трогательно заключив маленькую глиняную чашечку, как камушек, в ладони, сообщила Агея, – красота начинается с дисциплины и потому наш день строго регламентирован…

– По традиции мы совмещаем именно этот ритуал с приёмом гостей, – добавила Магатея, – Угощайтесь... – Она кивнула на вазочку с цукатами.

Аль-Мара нерешительно взяла, слегка надкусила небольшой бледно-красный сушеный плод и запила его чаем. Пряная горечь кумквата – это оказался именно он – изысканно сочеталась с тонкой сладостью травяного напитка.

– Вкусно... – удивлённо призналась девушка.

– И практически безвредно для фигуры... – заметила Агея, – Мы не едим никаких других сладостей.

– Совсем никогда? – изумилась Аль-Мара. Она обожала шоколад, мороженое, сдобу и с трудом представляла себе существование без них.

Магатея отрицательно помотала головой.

– Красота в двадцать лет– это дар природы, а в пятьдесят – прилежный труд её обладательницы, жизнь жриц – сплошные необходимости и ограничения во имя продления того краткого периода, в продолжение которого женщина способна исполнять свою скромную и великую роль – возбуждать желания, вдохновляясь которыми мужчины преобразуют и совершенствуют мир.

Магатея сделала небольшой глоток чая и продолжила:

– По утрам мы встаём в шестом часу. ...День начинается с медитации, бесценного сеанса прямого общения со Вселенной… Далее, до девяти часов у нас разминка: десять километров трусцой, гимнастика или занятия боевыми искусствами; потом – лёгкий завтрак: как правило, фрукты и цельные злаки; затем – водные процедуры, уход за кожей лица и тела, массаж, грязевые маски или обёртывания; после этого – обед: в основном овощи, тушёные или сваренные на пару; после обеда – занятия с детьми, чтение и творчество, вечерний чай, общение с подругами или гостями; потом ужин – нежирное белковое блюдо: яйца, птица или рыба; расслабляющая гимнастика, гармоничная музыка и, наконец, ночной отдых...

Вдруг снаружи шатра послышался резкий свист, что-то шумно пронеслось мимо, проскользнув по оранжевой стене молниеносной тенью. Аль-Мара и Кирочка насторожились.

– Неужели нападение? – Агея недовольно повела плечами. – Они ведь должны знать, что праздники Солнцестояния священны!

В этот момент входная занавеска приподнялась, и в шатёр влетел хорошенький мальчик лет двенадцати-тринадцати, длинношеий, смуглый, с пушистыми угольно-чёрными ресницами, он вихрем пронёсся мимо чайного столика и шмыгнул за перегородку. Тут же в шатёр заглянули две девчонки: одна из них была Ксифея, а другая чуть постарше, уже высокая, с чуть наметившейся грудью и толстой каштановой косой до пояса.

– Нестор! – строго крикнула Магатея, – Тут не место для игр. У нас, между прочим, гости. Кроме того, вы так носитесь, что мы уж грешным делом подумали, что лагерь атаковали враги!

Юноша вышел из-за перегородки, от быстрого бега на щеках его играл дивный румянец оттенка зрелой брусники, характерный для загорелой кожи; он виновато опустил голову и заложил за спину худенькие как верёвочки руки.

– Извини, мама... – сконфуженно прошептал он, взмахнув пышными щёточками ресниц, – просто Фиона хватала меня, и я хотел спрятаться от них...

– Ну-ка подойди сюда, – строго сказала Агея девочке с косой, – сколько раз я тебе говорила, чтобы ты вела себя прилично!

– Но мама! Мы играли в русалок и рыбака, там такие правила, и Нестор сам согласился...

– А потом передумал! Я этих твоих "русалок" знаю... Не играйте больше в эту игру. Возьмите карты, шахматы, потренируйте память или порисуйте гуашью. Есть много хороших забав... Ступайте!

Внезапно Агея заметила, что на запястье у её дочери мягко переливается радужно-голубой браслет, который, по идее, должен был быть на руке у Нестора…

– Фиона? – грозно обратилась к девочке величественная жрица, – что всё это значит?..

Магатея удивлённо приподняла свои красивые брови:

– Нестор? Сынок?

– Мама… – юноша залился краской ещё гуще, – мы так играем, я дал Фионе поносить свой браслет, на время, просто так, она очень просила, Фионе больше всего нравится воображать, будто бы она жрица…

– Не делайте так больше, – произнесла, заметно расслабившись, Агея, – идите…

Она махнула детям рукой.

Ксифея и Фиона первыми выбежали из шатра, вслед за ними нехотя поплёлся Нестор.

– Это всё ваши дети? – с восхищённым умилением спросила Аль-Мара.

Агея улыбнулась:

– Есть и ещё... Самый младший мой сын остался с няней.

– А мои старшие дочери учатся в городе, – добавила Магатея.

– Нестор и Ксифея такие непохожие... – заметила Кирочка.

– Они от разных отцов, – невозмутимо пояснила Магатея, – Как и все дети жриц. Природа стремится к генетическому разнообразию…

Кирочка не сводила глаз с унизанных браслетами рук этой загадочной женщины. Сколько же мужчин принесли к этому алтарю свои чувства и мечты? Наверное, подарить браслет – это значит признаться в любви…

– Ваши старшие дочери уехали, потому что не захотели служить богине? Они, наверное, совсем взрослые…  – спросила Аль-Мара. В действительности, конечно, её давно уже мучил вопрос, сколько лет самой верховной жрице, но она стеснялась его задать и выдумывала окольные пути, способные привести к ответу. Магатея об этом, вероятно, догадывалась, проницательность её была удивительной, создавалось ощущение, будто бы она видит своих собеседниц насквозь.

– Моей старшей дочери двадцать семь лет, – ответила она со снисходительной улыбкой, дающей понять, что своего возраста она совершенно не стесняется, и если гостьи желают, то они могут об этом спросить.

Кирочка и Аль-Мара смотрели на неё с нескрываемым изумлением.

– …И здесь нет никакого колдовства, как вы, наверное, думаете, – добавила верховная жрица, удовлетворившись произведённым эффектом, – Многие считают, что мы владеем какой-то тайной, секретом времени, которым наделила нас великая богиня Плодородия. Но это всего лишь одна из красивых легенд, которыми мы окружаем себя. Очарование создаётся иллюзиями... Наша неувядающая красота, как вы уже поняли, – результат каждодневных усилий; жёсткая самодисциплина – она и есть служение богине, не только этой, но и любой другой; всякая твоя победа над ленью и желаниями – стоит улыбки того бога, которому ты поклоняешься; наша красота – тот дар великой и могущественной Прорвы, который мы заслужили сами обращёнными к ней молитвами, выраженными и в словах и в деяниях…

Пока Магатея говорила, Кирочка внимательно вглядывалась в её лицо: силилась отыскать на нём неизбежные отметины времени, всё ещё не веря, что возможно в столь зрелом возрасте сохранять свежесть кожи. Заметив это, Магатея велела ей подойти.

– Смотри... – сказала она тихо, поднося пальцы к виску, – вот здесь...

И только на таком близком расстоянии, стоя почти вплотную, Кирочка заметила мелкие морщинки там, где кожа особенно тонка и потому уязвима: по нижнему веку и возле наружного угла глаза она казалась подёрнутой паутинкой, тончайшим тюлем, из-за едва намеченного, почти невидимого узора, нанесённого на лицо жрицы неотвратимой кистью времени... Поражённая Кирочка не знала, что сказать. Она даже не могла понять, что впечатлило её больше, незначительность морщин на лице Магатеи или та совершенно необъяснимая шокирующая откровенность, с которой они были продемонстрированы…

– И никакого секрета? – восхищённо прошептала Аль-Мара.

– Растительные маски, умывание ледяной водой и полноценный сон... – Магатея тонко улыбнулась, – запоминайте девочки, богиня велит нам щедро делиться своими секретами во имя умножения прекрасного во Вселенной…

– Но ведь невозможно сохранять красоту и молодость вечно… – робко заметила Аль-Мара, – Рано или поздно...

– Да. Таков удел всех земных женщин. Когда приходит некий срок, для меня, как вы понимаете, это уже не за горами, мы, жрицы, добровольно уходим...

Магатея произнесла последние слова с смиренной непоколебимой решимостью в голосе; Кирочка и Аль-Мара, прислушавшись не разумом, но чувствами, почти уловили второй, сакральный, запретный смысл эти слов; вроде бы они звучали вполне обыкновенно, но сокрытое в них жуткое неизбежное прозрение как будто усиливало их, делало огромнее, мощнее.

– Уходите… Куда? – с ужасом от промелькнувшей по краю сознания догадки, спросила Аль-Мара.

– Туда. Ты правильно всё поняла, девочка, – ответила ей Магатея с грустной торжественной улыбкой, – Жрицы смертны, но красота их живёт вечно, продолженная в дочерях.

Верховная жрица ничуть не была смущена необходимость открывать самую страшную из своих тайн. Её спокойные внимательные глаза остановились на лице Кирочки.

Девушка вздрогнула, только теперь она смогла осознать в полной мере всё то, что Магатея говорила ей на рассвете.

– Богиня Прорва прекрасна и безжалостна как всякий закон природы. Жизнь созидающая, она и разрушает её, – продолжала верховная жрица, – Великое женское начало, способное породить и уничтожить – есть то, чему мы поклоняемся и служим до тех пор, пока способны на это. Женщина, которая не может воспламенить мужчину страстью, зачать и продолжить его род не нужна природе; есть даже такая теория, что биологическая бесполезность приводит любой организм к скорой смерти, ибо кроме продолжения жизни во Вселенной нет никакой целесообразности, никакой движущей силы, никакого смысла... – Магатея говорила, и в глазах её вспыхивал время от времени почти зловещий благоговейный нездешний огонь, она верила в произносимые слова всей силой своего несгибаемого духа, и, несомненно, она готова была умереть в тот срок, который назначит чтимая ею страшная богиня, навсегда прекратив в её организме женские биологические циклы...

– В нашей вере есть такая традиция, – Магатея снова посмотрела на Кирочку, как бы показывая, что эти слова адресованы лично ей,  – жрица, чувствующая, что время её пришло, выбирает себе "последний подарок жизни" – юношу, молодого, здорового, желанного и проводит с ним год, все дни которого полны сладчайшего из наслаждений, доступных смертным; и если великая богиня оставляет позднюю любовь пустоцветом – не венчает её зачатием – то жрица добровольно умертвляет себя... А если богиня оказывается милосердной и одаривает последнюю страсть жрицы плодом, то она имеет право оставаться на земле столько, сколько потребуется родившемуся младенцу.

Магатея умолкла. Кирочка опустила взгляд. Воцарилась такая густая неподвижная тишина, что единственный звук – шелест крылышек заблудшего мотылька о ткань шатра – казался оглушительным, словно гул гигантской турбины...

– Мой час настал, и я обещала Эрмесу, что выберу его.

– Я понимаю... – прошептала Кирочка. Ни зависти, ни обиды не было больше, лишь восхищённый трепет перед самоотверженностью служительниц богини, перед безропотным принятием женской доли, столь же упоительной, сколь и беспощадной.

Она несмело взглянула на жрицу из-под ресниц.

Суеверный ужас перед холодной предрешённостью будущего Магатеи и перед противоестественной экзальтированной готовностью жрицы такое будущее принять шевельнулся внутри, юркнул под сердце, словно ящерка. Все знают, что смерть неизбежна для каждого, но находятся в блаженном неведении относительно срока, и такая неопределённость конца создаёт иллюзорное ощущение бесконечности, оно позволяет непрерывно, каждый миг верить в то, что всё ещё впереди, даже за час, за минуту, за секунду до смерти. А жрицам Прорвы известно всё наперёд – пятьдесят лет красоты, отмеренные женщине – и всё. Какое же великое мужество нужно иметь, чтобы на протяжении всей жизни вершить повседневные дела, не теша себя этой великой иллюзией бесконечности, творить, думать, трудиться и даже...быть счастливой?

10

Когда стемнело, неподалёку от узорчатых шатров жриц развели большой костёр, к которому постепенно начали стекаться обитатели лагеря – там должна была состояться завершающая часть праздника Солнцестояния. По традиции, юноши, которые днём демонстрировали свою силу, ловкость и успехи в воинском деле, ночью могли проявить себя творчески: посвятить понравившейся жрице стихи, песню или что-нибудь в этом роде.

Сидели широким кругом, на туристических пенках, деревяшках, шкурах, а тот, кто выступал, выходил в центр и стоял у самого костра, чтобы его было хорошо видно всем в ярком свете пламени. Для играющих на музыкальных инструментах здесь был установлен небольшой удобный пенёк.

Выступали как юноши, так и девушки. Любительское, неумелое, но искреннее творчество этих людей дышало каким-то сближающим туристическим походным теплом; несмотря на заметные несовершенства смотреть и слушать было приятно. Кирочка отметила про себя, что попадаются и весьма неплохие произведения. Не выходили в центр круга только жрицы, вероятно, за ними было закреплено положение почётных зрителей. С присущей им грацией они лишь одобрительно качали головами и награждали понравившихся исполнителей лёгкими всплесками аплодисментов.

После того, как выступил последний желающий, и все торжественно умолкли, ожидая, что жрицы вот-вот начнут выбирать юношей, которых нынче ночью поведут в свои шатры, Магатея вдруг поднялась и, неожиданно для всех взяв из рук сидевшей рядом девушки гитару, вышла в центр круга.

Судя по реакции публики это было событие из ряда вон выходящее. Удивлённые голоса сидящих в кругу людей зашелестели, словно волны по гравию.

– Вы позволите? – тихо спросила жрица.

Зрители, казалось, разом перестали дышать. Согласие было дано. Молчаливое, но абсолютное. Магатея неторопливо присела на пенёк и, ловко подхватив гитару, дернула одну, другую струну, прислушиваясь к настройке, затем разом погасила звуки, положив на струны ладонь.

– По традиции, жрицы могут быть только музами… – произнесла она, голос её непривычно взволнованно звенел в полнейшей тишине, – но сегодня, пользуясь правами, которые мне даёт ночь моего последнего выбора, я буду петь… Тот, кому адресованы эти слова и ноты, всё поймёт…

Магатея умолкла, а затем, обведя взглядом публику, резво пробежалась по грифу тонкими пальцами. Энергично ударив другой рукой по струнам, она запела...

Музыка была удивительная, нежная и грустная, полная неописуемых, бормочущих, задыхающихся, тихо всхлипывающих гитарных переборов... Кирочка очень долго жалела потом, что ей не удалось запомнить ни одного куплета целиком, она уловила только общий смысл этой пронзительной исповеди, вплетённой в мелодию. Магатея пела о запоздалой пламенной любви немолодой уже женщины, стыдящейся своих чувств и не смеющей надеяться на взаимность со стороны совсем юного мужчины; верховная жрица разрывала чёрный тюль ночной тишины леса своим неожиданно высоким, трогательно срывающимся голосом; она пела о неизбывной болезненной женской мечте о любовном счастье, которую не в силах заставить померкнуть даже подступающая старость; отсветы пламени костра подрагивал в больших глазах жрицы словно непролитые слёзы; она пела о себе самой, о надежде на грани отчаяния, о сладостной тревоге перед долгожданным искуплением...

Чувственно и как-то даже безжалостно пела она… У некоторых слушателей к концу песни заблестели глаза. Обидно, что столь сильное по своему воздействию на души людей произведение невозможно было сохранить, увековечить, просто сняв ролик камерой на смартфоне… Кирочке в память запал только припев, который она потом долго повторяла, прислушиваясь снова и снова, вдумываясь, срастаясь с его смыслом…

В течении времени вечном и мудром -

вся радость и боль. Созревающий колос

склонился к земле, ты заметила утром

на гребне свой первый серебряный волос...

И не было б в этой находке печали,

и время тебя так бы не оскорбило,

когда бы все женские чувства молчали,

когда бы не встретила, не полюбила.

Последние аккорды мелодии пролились плавно и очень-очень грустно, стихая, музыка словно утекала, как жизнь, неотвратимо, по капле; эти звуки ещё несколько мгновений дрожали в ночном воздухе словно тонкие листья на ветру.

В наступившей тишине верховная жрица величественно поклонилась публике едва заметным кивком головы. Со всех сторон раздались громкие аплодисменты. Когда они схлынули, Магатея подошла к Эрмесу, сидящему на коленях в первом ряду.

Он смотрел на неё снизу вверх своими диковинно сияющими серебристыми глазами. Восхищенно. Благодарно…

– Идём, – сказала она повелительно, протянув ему свою твёрдую маленькую руку.

Смущённая и счастливая улыбка тронула красивые губы Эрмеса; лёгким движением он поднялся на ноги и смиренно последовал за нею, быстро идущей впереди, мимо остальных. Сидящие у костра молча провожали их печальными задумчивыми взглядами.

11

Асан и Аль-Мара сидели в темноте на толстом бревне, обозначающем границу лагеря; в вышине над ними чинно покачивались чёрные шапки сосен; несколько мелких звёзд среди ветвей теплились, словно невообразимо далёкие костры, неровным дрожащим светом.

– Жрицы отбывают с восходом солнца, – сказал юноша, – вас мы выведем к озеру ночью, так положено, необходимая предосторожность, во мраке сложнее запомнить дорогу...

Аль-Мара вздохнула.

– Ну что, будем прощаться?

Асан молчал, вращая на хрупком запястье свой гладкий прохладный браслет. Обоим было очевидно, что, скорее всего, им не суждено увидеться снова. И так же оба чувствовали, что между ними, если они расстанутся сейчас, останется недосказанность, незавершённость. Нужно было утолить ту трепетную тоску, то робкое искание, которые каждый из них находил в себе.

– Ты так и не сказал, для чего он тебе, – Аль-Мара придвинулась к Асану, и робко дотронулась пальцем до гладкой поверхности браслета.

– Ты разве ещё не догадалась? – спросил юноша; в темноте Аль-Мара не видела его лица; они намеренно ушли от костров, чтобы побыть наедине, но судя по голосу Асан был немного смущён. Аль-Мара не настаивала на ответе, она опять спросила про браслет просто чтобы что-то сказать, чтобы не молчать тягостно и многозначно, как всегда молчат при прощаниях.

До слуха молодых людей издалека, как будто откуда-то из параллельного пространства доносились гитарные аккорды, восхищённые возгласы, аплодисменты...

– Как же вы осенью, зимой? – спросила Аль-Мара, – в палатках же холодно и сыро?

– У нас есть утеплённое подземное зимовье, – прошептал Асан в самое ухо девушки, ненароком коснувшись щекой воздушного облака медно-рыжих волос, – был один умелец, инженер, он ухитрился даже провести туда электричество, эти линии, высоковольтки, тянутся на многие мили через лес...

– Вы сами выкопали землянки?

– Нет, конечно. Так случилось, что неподалеку здесь планировалось строительство трубопропровода, и экскаваторами были вырыты глубокие канавы; после того, как строительство заморозили, часть из них засыпали, но не все; под землянки мы использовали их.

– А где живут жрицы?

– Никто точно не знает; одни говорят, будто у них дома на колесах, микроавтобусы со всеми удобствами; другие – будто они обитают в заброшенном замке... Третьи вообще верят, что эти женщины спускаются с небес. Как ангелы. Жрицы – это тайна.

– Но ведь у всякой богини должен быть Храм?

– Не у этой. Она везде и всюду. Каждую весну Земля рождает траву и цветы; каждая жрица – сама является храмом своей богини, ибо храм Прорвы – есть женское чрево, дающее жизнь...

– А браслет, – добавил он несколько мгновений спустя, – символизирует дар мужчины великой Прорве за то, что в лице одной из своих дочерей, она распахивает перед ним двери священного Храма Вечной Жизни...

От большого костра по-прежнему доносились песни и голоса; но глухой шум мощных сосновых над головами казался громче, темнота отступала со всех сторон, во мху, возле самих ног Аль-Мары, словно осколок звезды, упавшая с неба искорка, зажегся огонёк светляка.

Совершенно новое, необыкновенно печальное и нежное чувство переполняло сердце девушки; ещё несколько дней назад она и представить себе не могла, что после всего случившегося тогда, в гавани, много лет назад, она сможет испытывать такое по отношению к юноше...

В шатрах лагеря начинали загораться ночники; отсюда, с небольшого холма, освещенные изнутри палатки казались светляками во мху.

Аль-Мара не понимала причин этой внезапной перемены в самой себе, она знала только, что теперь исцелена; толстые стволы могучих сосен, словно колонны древнего храма отступали со всех сторон юношу и девушку, сидящих в тишине; Аль-Марой овладела в этот миг такая горячая стихийная благодарность Асану, его робости, веснушкам, кривому зубу, который было иногда видно, когда он говорил или смеялся. Придвинувшись к юноше вплотную, она нашла на ощупь кисть его руки.

– Скажи, а могу я тоже побыть богиней, хотя бы недолго...

– Она везде и всюду, – прошептал Асан, и ликуя, и не веря себе, и падая жарким лицом в пропахшие лесом и костром рыжие облака.

12

В шатре, когда они остались совершенно одни, и в последний раз качнулась яркая входная занавеска, взбудоражив потоком воздуха пламя свечей, Магатея наконец повернулась к Эрмесу лицом. Они стояли так некоторое время – просто глядя друг на друга и не произнося ни слова.

– Время пришло, – она как будто с усилием нарушила это немного затянувшееся молчание, – ты здесь…

Эрмес ничего не ответил; он смиренно опустил взор и смотрел теперь не на возлюбленную, а прямо перед собою, на застланный мягким узорчатым ковром и усыпанный сухими розовыми лепестками пол. Порхающее пламя нескольких свечей освещало шатёр загадочно и нежно. По стенам, словно птицы, пролетали неуловимые полутени. Магатея шагнула к Эрмесу. Длинный подол платья потревожил лепестки на полу, с лёгким шорохом они немного переместились вслед за лёгкой тканью, увлекаемые ею. Наверное, именно они источали этот тонкий сладковатый аромат, что иногда накатывал волнами, стоило всколыхнуть тёплый воздух в шатре. Магатея взяла руку Эрмеса с браслетом, поглядела на него, насладилась игрой света на голубоватой гладкой поверхности шлифованного камня, потом чуть сдвинула браслет и нежно поцеловала то место, где он был, тонкую кожу запястья со сплетёнными ниточками бледно-синих вен.