Текст книги "Помощница антиквара 2 (СИ)"

Автор книги: Амари Санд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 3

В комнате мгновенно сделалось душно, пламя свечи заколебалось, а мое горло будто сдавили невидимой удавкой. Поганое ощущение, когда совершенно не можешь вздохнуть.

– Подумайте, Александра, на тем, какая хрупкая бывает жизнь у тех, кто выбирает не ту сторону, – Оболенский выдержал паузу, давая ядовитым словам просочиться в сознание. – Ваш так называемый отец допустил грубую ошибку, и поплатился за это. Вы же, уверен, будете вести себя благоразумно. И не допустите оплошностей, из-за которых пострадают те, кто вам дорог.

Я взглянула на свиток и золото, посмотрела на бесстрастное лицо канцлера и, как никогда, остро осознала, что просьбы закончились.

Отказ убьет дядю. Но, если соглашусь – окажусь в рабстве у страшного человека, вырваться из лап которого будет невозможно. Только вот он уже вцепился в меня клещами, не оставляя мне ни выбора, ни права на свободу.

– А как же ограничение лекарей на использование дара? – схватилась за последнюю соломинку.

– Они просто перестраховываются. Уверен, подобные мелочи вас не испугают.

– Перевод будет готов завтра вечером, – прошептала помертвевшими губами.

– Умная девочка, – Оболенский кивнул с довольным видом. – Можешь забрать золото. Ты его честно заработала.

Канцлер поднялся, направляясь ко мне, и остановился так близко, что я невольно вжалась в кресло

– Александра, – его голос зазвучал тише, приобретая вкрадчивую мягкость, от которой по спине пробежали ледяные мурашки. – Надеюсь, ты достаточно благоразумна, чтобы понимать, мои глаза и уши повсюду. Каждое твое слово, произнесенное против нашей договоренности, каждая попытка позвать на помощь Тайную канцелярию станет последней. Держись от Ермакова подальше.

– Поверьте, я не собиралась болтать…

– Тем не менее, – перебил он, касаясь пальцами моей щеки, – не пытайся делать глупости. Я узнаю о предательстве раньше, чем ты успеешь закончить фразу, и наказание за ослушание будет неотвратимым. Поверь, смерть графа Витте покажется тебе актом величайшего милосердия.

Я отшатнулась, стараясь избавиться от липкого прикосновения, но канцлер резко ухватил меня двумя пальцами за подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза.

– Твоя жизнь принадлежит мне. Помни это всякий раз, когда захочешь открыть рот.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Канцлер удовлетворенно кивнул и жестом указал мне на кошель и свиток, а потом на дверь.

На негнущихся ногах я подошла к столу, забрала свиток, засунув его за корсаж, и увесистый мешочек, глухо звякнувший монетами, когда опустила его в карман. Опасаясь поворачиваться к Оболенскому спиной, попятилась к двери, пока не нащупала холодную ручку.

Выскочив на улицу, я остановилась, зажмурившись от резкого солнца, полоснувшего по глазам после полумрака конторки. Если сюда я спешила, полная надежд и ожиданий, то обратно возвращалась, еле передвигая ноги, ощущая себя выжатой, как лимон.

Добравшись до дома, трясущимися руками вставила ключ в замок и ввалилась внутрь, прислонившись спиной к входной двери. Савелий Кузьмич сидел за столом в гостиной, рассматривая какие-то бумаги. Услышав хлопнувшую дверь и поднялся навстречу.

– Александра! Где тебя носило? Я уже хотел идти искать, – проворчал он, наблюдая, как я медленно передвигаю ноги и оседаю на свободный стул.

– Дядя, я… – сунула руку в карман, нащупав тяжелый кошель. – Нашла работу. Вот, – швырнула его на стол, и золото рассыпалось по столешнице ярким потоком.

– Откуда это? – Туров настороженно замер, глядя на монеты. – Такой аванс не дают даже мастерам первого разряда.

– Это от… – попыталась назвать имя канцлера, как горло сдавило спазмом.

Из груди вырвался судорожный вздох. Я схватилась за шею, заскользила пальцами по коже, пытаясь нащупать удавку. Но ее не было, в то время как я не могла вздохнуть из-за того, что невидимая стальная проволока впивалась в кожу и перекрывала доступ кислорода.

Перед глазами поплыли красные круги, а в ушах зазвучал насмешливый голос канцлера: «Я узнаю о предательстве раньше, чем ты успеешь закончить фразу…»

– Саша! Что с тобой⁈ – Туров подскочил ко мне, с тревогой заглядывая в глаза.

Но я ничего не могла ответить, только судорожно хватала ртом воздух, указывая на горло.

– Тихо, девочка, молчи. Не пытайся говорить о том, кто дал тебе золото, – он быстро перехватил мои запястья, заставляя опустить руки. – Подумай о чем-то другом. О погоде, например. Сегодня на редкость солнечно, правда?

Старик помог мне снять плащ и принес стакан воды. Магическая удавка медленно ослабла, оставляя после себя жгучую боль и осознание полной беспомощности.

Я привалилась к спинке стула, чувствуя, как по щекам катятся злые слезы. Мерзкий паук сумел набросить на меня удавку, а я этого даже не поняла. Он запер меня к клетку, прутья которой были невидимы для остальных.

Туров сел напротив, его лицо превратилось в суровую маску.

– Догадываюсь я, кто приложил к этому руку, – Туров присел рядом. – Мастер печатей, будь он проклят.

– Он заставил меня… – я всхлипнула, все еще содрогаясь от пережитого приступа.

– Можешь не продолжать, я и так знаю, чего он хочет…

Но меня прорвало. Накатила такая волна отчаяния, что сорвало все плотины, которые я так старательно выстраивала внутри себя с того момента, как очнулась в этом теле.

Сказывалась не просто усталость, а дикое отчаяние человека, который дважды потерял все и теперь видел, как рушатся остатки новой жизни. Я не могла больше держать правду в себе, не могла притворяться сильной перед единственным человеком, которому была не безразлична.

– Вы не понимаете… Все гораздо хуже! – заговорила хриплым голосом, захлебываясь словами. – Я не та Александра, за которую вы меня принимали. Не ваша племянница! Меня, то есть это тело, зовут Александра Витте, но в то же время я – Саша Савельева, реставратор из другого мира. Там, в прошлом, я погибла в огне из-за предательства человека, которому доверяла, а очнулась уже здесь, в этом кошмаре! В тюрьме, где от меня требовали назвать имена заговорщиков. Я думала, что сошла с ума, но нет. Все гораздо хуже.

Туров молчал, вперившись в меня пронзительным взглядом. Но меня уже было не остановить.

– Я вижу прошлое вещей, Савелий Кузьмич. Вижу эхо чужих жизней, – выплеснула всю правду о даре эхомага и о том, как Тайная канцелярия использовала меня, как приманку.

Рассказала о Клейморе, о портале и о том, как отец Александры Витте заказал ее убийство. Держать это в себе было выше моих сил.

Я рыдала, закрыв лицо руками и выплескивая всю боль, что накопилась на последние недели, пытаясь выжить в этом холодном чужом Петербурге.

– Меня никогда не отпустят. Для них я – редкая зверушка с полезным умением.

– Поплачь, Сашенька. Поплачь, – с сочувствием произнес Туров, положив тяжелую руку мне на плечо.

Простой жест человеческой доброты подействовал на меня сильнее любых успокоительных отваров. Я уткнулась лбом в край стола, продолжая всхлипывать, но уже тише.

Самое удивительное, что старик не смеялся надо мной и не называл сумасшедшей. Он просто был рядом, разделив со мной невыносимую ношу правды, которую я наконец-то решилась ему доверить.

– Значит, ты из другого мира, – задумчиво повторил Савелий Кузьмич, когда я немного успокоилась.

– Из другого, – кивнула я. – Там нет магии, зато высоко развит технический прогресс и действуют законы, одинаковые для всех людей без исключений.

– Звучит как сказка, – хмыкнул Туров. – Но у нас, девочка, правила создает тот, у кого больше силы.

Старик встал и подошел к окну, заложив руки за спину. Его сутулая фигура на фоне заходящего солнца казалась скалой, которую не смогли сломить никакие шторма.

Я смотрела на него, вытирая слезы рукавом платья, и чувствовала, как внутри рождается робкое чувство защищенности. Туров не испугался моей правды. Он принял ее как нечто само собой разумеющееся, и это давало мне силы бороться дальше.

– Покажи, что за работу тебе поручил канцлер, – попросил старик, оборачиваясь.

Я вытащила пергамент из-за корсажа и положила его на стол рядом с золотом. Туров не прикоснулся к нему, лишь склонился, изучая символы на внешней стороне.

– Насколько я могу судить, в этом свитке заключена древняя и очень опасная магия. Учитывая колоссальную работу, которую ты проделала над «Дыханием бездны», Оболенский рассчитывает, что ты активируешь часть этих знаний своим даром, – старый антиквар сделал весьма реалистичные выводы. – Твоя эхомагия может стать ключом к тем замкам, над которыми он бьется десятилетиями. «Узел тишины» – залог того, что ты никому не раскроешь его тайну, а золото – плата за «добровольное» сотрудничество и покорность.

– Что мне делать, дядя? Если я не переведу свиток, он убьет вас.

– Ну, пусть попробует, – Туров пугающе усмехнулся.

Он подошел ко мне, взял мои ладони, сжимая их в своих руках крепко и надежно.

– Слушай меня внимательно, Саша Савельева: ты больше не одна. Мы переиграем злобного паука на его же поле. Ты переведешь свиток, но сделаешь это так, как научу тебя я. Мы дадим ему то, что он хочет, но на наших условиях. Ты реставратор, и прекрасно знаешь, как восстанавливать вещи. А теперь научишься их незаметно портить.

– Вы поможете мне? – посмотрела на него с надеждой.

– Помогу, – кивнул старик с такой уверенностью, что я невольно поверила. – И с лицензией вопрос решим, и с домом. А Оболенский сильно пожалеет, что решил поиграть с антикварами.

Савелий Кузьмич оказал мне не просто поддержку – он предложил план спасения, требующий предельной концентрации и хладнокровия.

Остаток дня мы провели на кухне, где старик обучал меня тайным жестам, принятым в среде торговцев и тем, кому есть, что скрывать.

Туров пододвинул ко мне пустую чашку и начал медленно водить пальцем по ее краю, призывая внимательно следить за каждым движением.

– Забудь о словах, Александра, – произнес он заговорщическим тоном. – Стены в этом городе имеют не только уши, но и память. Твой новый опекун – хищный паук, который почувствует малейшую вибрацию паутины. Каждое твое слово, произнесенное вслух, может стать смертным приговором. Но я научу тебя говорить иначе, чтобы ни одна магическая печать не считала смысла нашего общения. Запоминай!

Старик коснулся мочки уха, затем медленно провел ладонью по столешнице, словно смахивая невидимую пыль. Несведущий человек увидел бы в этом случайные жесты, но в каждом таком движении таился глубокий смысл.

Туров объяснял, что легкое прикосновение к воротнику означает присутствие соглядатая, а три коротких постукивания пальцами по дереву – сигнал к тому, что информация, которую я собираюсь передать, должна быть ложной. Он открыл мне целую систему, скрытых за фасадом обыденных действий и доступных лишь тем, кто знал, куда смотреть.

– Если я поправлю свои часы, ты должна замолчать, – наставлял он, не сводя с меня пытливого взгляда. – Если приглажу волосы – уводи разговор в сторону. Твои руки привыкли к тонкой работе, так научи их передавать смыслы.

– Я справлюсь, дядя, – повторила сложную фигуру, которую он только что показал. – Мои пальцы и не такое вытворяли со старыми витражами.

Несколько часов подряд мы провели за сложной наукой, пока глаза не начали слипаться от усталости. Каждый раз, когда я ошибалась, Туров заставлял повторять с самого начала, пока жест не становился естественным и незаметным для стороннего наблюдателя. Учеба полностью меня увлекла, заставив на время позабыть обо всех проблемах. Но одна из них решила о себе напомнить самым неожиданным образом.

За окном давно сгустились сумерки и город погрузился в ночную тишину, когда тишину дома разорвал требовательный стук в дверь, вынуждая нас обоих вздрогнуть.

Савелий Кузьмич мгновенно преобразился: его спина ссутулилась, взгляд потух, а лицо приняло выражение привычной ворчливости.

– Сиди здесь, – шепнул он, направляясь к выходу.

Я замерла, прислушиваясь к звукам в прихожей. Голос, донесшийся через открытую дверь кухни, был слишком хорошо мне знаком, чтобы спутать его с кем-то другим.

Поднявшись, я направилась в гостиную, куда уже прошел Константин. В его присутствия привычное уже пространство дома словно сжалось. Он выглядел измотанным: мундир испачкан в дорожной пыли, под глазами залегли тени, а орлиный нос казался еще острее в резком свете магической лампы.

– Добрый вечер, Александра Ивановна, – произнес он, глядя на меня со смесью ожидания и облегчения. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Взаимно, господин Ермаков, – уставилась на него вопросительно. – Не ожидала увидеть вас так поздно.

Он молча положил на край стола коричневую папку из плотной кожи, перевязанную красной лентой с гербовой печатью Тайной канцелярии. По тому, как бережно он это сделал, я догадалась, что внутри находится что-то важное.

– Здесь ваши документы, Александра, – Константин пододвинул папку ко мне. – Паспорт, дворянская грамота и распоряжение о зачислении в Императорскую академию магии. Теперь вы официально находитесь под покровительством короны.

– Спасибо, – я коснулась документов кончиками пальцев. – Вы совершили невозможное, оформив все так быстро.

– Это лишь малая часть того, что я должен был сделать, – он замолчал, и гостиная погрузилась в тягостную тишину. – Вы бы получили эту папку завтра с курьером, но я подумал… Мне приказано немедленно отбыть на южную границу, в распоряжение гарнизона Александропольской крепости. Поезд отправляется через два часа. Срок командировки не определен. Мои полномочия куратора временно приостановлены. Ваше дело переходит в ведение штабного отдела.

Внутри меня все похолодело. Оболенский методично избавлялся ото всех, кто проявил ко мне хоть каплю сочувствия. Ермакова фактически отправляли в ссылку.

– Почему? – выдохнула, глядя в его пронзительные глаза. – Вы ведь старший дознаватель! Вас не могут просто так отправить на границу.

– В империи нет ничего невозможного, Саша, когда приказы приходят с самого верха, – он горько усмехнулся и сделал шаг ко мне. – Береги себя. Лавка, дом… Это все хорошо. Но помни, за кем осталось последнее слово.

Константин потянулся ко мне, намереваясь обнять на прощание. Его ладони уже коснулись моих плеч, окутывая теплом, но в ту же секунду я ощутила, как удавка на шее отозвалась пульсирующей болью.

В ушах эхом отозвался ледяной шепот канцлера: «Держись от Ермакова подальше». Я резко отшатнулась, вырываясь из его рук, и увидела, как в глазах Константина отразилось недоумение, быстро сменившееся глубокой обидой.

– Простите… Мне все еще нездоровится, – пробормотала первое, что пришло в голову.

– Понимаю, – холодно ответил он, мгновенно выпрямляясь и возвращая себе маску бесстрастного офицера. – Извините за навязчивость.

Ермаков коротко кивнул Турову, который молча наблюдал за нами из угла комнаты, и направился к выходу. Внутри все разрывалось от желания крикнуть, предупредить его о грозящей опасности, но проклятая метка сжимала горло, лишая возможности произнести хоть слово.

Я последовала за Ермаковым на крыльцо, где ночной воздух обдал нас прохладой и запахом надвигающегося дождя.

– Константин, постойте! – догнала его у кареты, когда он уже взялся за ручку двери.

Он обернулся, его лицо в свете уличного фонаря казалось застывшей маской, лишенной эмоций. Я быстро стянула кольцо-ограничитель с мизинца и, прежде чем он успел возразить, схватила его за руку.

Мир вокруг мгновенно взорвался мириадами красок и звуков. Я увидела чувства Константина, как на ладони.

Глава 4

Вот Ермаков стоит в кабинете начальства, выслушивая приказ о переводе, и его кулаки сжимаются от бессильной ярости. В следующем воспоминании он смотрит на мое лицо в тюремной камере, а в душе долг перед империей борется с растущей и пугающая его самого привязанностью.

Я ощутила глубокую тревогу за мою жизнь, нежелание уезжать и оставлять меня беззащитной. Но поверх всего этого лежал гранитный пласт долга. Верность империи была выжжена в его сердце глубже любых личных симпатий.

– Будьте осторожны, – прошептала, вкладывая в эти слова весь смысл, который не могла произнести вслух. – Там, на юге, умоляю… Враги не только за стенами крепости, чаще они стоят за спиной.

Константин замер, глядя на меня расширенными зрачками, словно он почувствовал прикосновение моего дара и хрупкую нить ментальной связи. Его пальцы непроизвольно сжали мою ладонь в коротком отчаянном жесте, прежде чем он нашел в себе силы разорвать контакт.

Костя ничего не сказал, но я увидела, как дрогнули его губы, когда он быстро запрыгнул в карету и не оглянулся назад. Колеса тут же загрохотали по брусчатке, увозя его в темноту петербургской ночи.

Кольцо я сразу вернула на палец, отсекая яркие эмоции, но они уже проросли в душе. Мой отказ задел Константина. Он воспринял мою холодность как окончательный разрыв, а я даже не знала, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

В этом жестоком мире, где чувства считались слабостью, я только что собственноручно уничтожила единственную искру тепла.

– Ты все сделала правильно, девочка, – Туров неслышно подошел сзади и положил руку мне на плечо. – Лишние привязанности делают нас уязвимыми.

– От этого не легче, дядя, – ответила, глядя вслед исчезнувшему экипажу. – Кажется, я предала человека, которому была не безразлична.

– Иди спать, Александра. Завтра нам предстоит много работы, – старик тяжело вздохнул и кивнул в сторону дома.

Ночь прошла в лихорадочном забытьи, где мне грезились огненные сполохи из прошлой жизни и холодные глаза Оболенского, превращающиеся в змеиные зрачки. Едва первые лучи солнца проникли в комнату через задвинутые шторы, я уже была на ногах.

Освежившись, надела рабочее платье и спустилась вниз, чувствуя, как каждый шаг отдается ноющей болью в висках. Туров тоже не спал, ожидая моего появления. Прежде чем сесть за работу, мы позавтракали яичницей, приготовленной на скорую руку, и запили ее чаем с вчерашними пирогами.

Для работы расположились в гостиной за массивным дубовым столом, обложившись листами бумаги, чернильницей и увеличительными стеклами. Свернутый в тугую трубку свиток притягивал взгляд и отталкивал одновременно. Он вибрировал от заложенной в него энергии, стремясь подчинить каждого, кто осмелится заглянуть в его суть.

– Начнем, – коротко бросил Савелий Кузьмич, зажигая несколько магических ламп и расправляя старинный пергамент.

Ровный белый свет высветил каждую трещинку на древней коже, каждый мазок чернил, нанесенных сотни лет назад рукой безумца или гения.

Мне пришлось снять кольцо, чтобы понять истинный смысл забытого языка. Сначала я просто переписала текст, не вчитываясь в его содержание. Но для того, чтобы обмануть Оболенского, следовало полностью погрузиться в прошлое.

Стоило коснуться шершавой поверхности свитка, как на меня обрушился поток чужих искаженных злобой эмоций. Холод древности мгновенно проник под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

– Он пахнет смертью, – прошептала, не в силах отнять руки.

– Смерть – это лишь инструмент его создателя, – Туров склонился над пергаментом, касаясь лбом моего лба. – Смотри на структуру, Саша. Не давай эмоциям захлестнуть разум. Ты реставратор, помнишь? Найди логику в этом безумии.

Я закрыла глаза, глубже погружаясь в далекое прошлое. Сначала услышала бормотание на древнем языке. Затем увидела образ человека в темном балахоне. Его руки, покрытые язвами, твердо держали тонкую кисть и наносили на пергамент магические знаки черной густой краской. Маг в каждый штрих вкладывал свою ненависть и желание подчинить мир хаосу.

– Дядя, я вижу создателя. Он болен своей гибельной силой.

– Больны все, кто ищет власти над тем, что им не принадлежит, – старик подал мне лист чистой бумаги и перо. – Читай структуру заклинания и записывай все подробности. Только так мы построим лабиринт, из которого Оболенскому никогда не выбраться. Что еще ты видишь?

– Призыв к подчинению воли через боль, – ответила дрожащим голосом, не в силах отвести взгляда от магического плетения. – Полагаю, канцлер жаждет абсолютного контроля над магическими потоками города, – прошептала, возвращая кольцо на палец, чтобы передохнуть.

Профессия реставратора приучила меня к педантичности и умению видеть структуру. Первым делом я проанализировала состав чернил – в них присутствовала кровь магического существа и измельченный обсидиан. Особая смесь служила проводником силы.

Сами знаки представляли собой сложнейшую систему триггеров. Если прочитать их в правильном порядке, ментальный щит человека рассыплется, превращая сознание в чистый лист, подверженный внушению.

– Здесь, в четвертом абзаце, руна «Поглощение» связана с руной «Власти», – я указала на сложный символ. – Если перевести свиток дословно, канцлер получит идеальный инструмент контроля.

– Измени вектор, – Туров указал на центральную связку. – Видишь этот завиток у основания? Если его чуть-чуть удлинить при описании метода активации, энергия будет уходить не на подчинение объекта, а на питание самой структуры. Она замкнется сама на себе. Внешне ритуал будет выглядеть успешно, но результат окажется пустышкой.

– Это как заменить связующее вещество в краске на нестабильный полимер, – кивнула, понимая замысел. – Картина будет выглядеть великолепно ровно до тех пор, пока не высохнет.

– Именно, – старик довольно хмыкнул. – Только здесь «высыхание» произойдет в самый важный для него момент.

– А если он почувствует подвох? Канцлер не дурак, дядя, – я замерла с пером в руках, глядя на ровные строчки.

– Для этого мы оставим «хвосты», – Туров постучал пальцем по столу. – Усыпим бдительность и добавим несколько неточностей в менее важных местах, которые он легко найдет. Пусть думает, что ты допускаешь ошибки из-за неопытности или усталости. Оболенский привык, что люди перед ним трепещут и не смеют лгать, а мы используем его гордыню против него самого.

Из нас с дядей получилась отличная команда: я считывала истинный смысл рун, продираясь сквозь наслоения темной магии, а Туров подсказывал, как подменить понятия.

Работа требовала предельного напряжения и концентрации. Удавка на шее иногда сжималась, предупреждая об опасности, но я научилась подавлять этот зуд, концентрируясь на хрупких нитях перевода.

К обеду магический резерв болтался на нуле, а в глазах двоилось от усталости, но в душе я радовалась тому, что удалось выполнить задание и выполнить его так, чтобы Оболенский не смог придраться.

Туров внимательно перепроверил каждое слово, написанное моим аккуратным почерком, прежде чем удовлетворенно кивнул и передал бумагу мне.

– Молодец, Саша, отлично поработала. Осталось передать текст заказчику и не выдать себя ненароком. Поменьше говори, канцлер чувствует ложь. Будет идеально, если ты сама поверишь, что этот перевод – единственный верный.

– Я знаю, дядя. Страх поможет мне быть убедительной.

– Страх – плохой советчик, – Туров покачал головой. – но хороший учитель. Ступай.

Я накинула плащ, спрятав свиток во внутренний карман, и вышла на улицу с таким чувством, будто отправлялась на казнь. Прохладный ветер так и норовил забраться под одежду и выдуть остатки тепла. Но я поймала извозчика и спряталась от резких порывов за тонкими стенками экипажа.

Конторка встретила меня той же тишиной и запахом пыли. Оболенский будто не уходил отсюда, сидел за тем же столом и в том же сюртуке. Стоило мне войти, как канцер поднял голову, приковывая тяжелым взглядом к месту. Его пальцы мерно постукивали по столешнице, создавая гипнотический ритм.

– Принесла? – коротко бросил он, протягивая руку за свитком.

Я молча подошла и положила перевод перед ним.

– Ты удивительно пунктуальна, Александра, – он развернул свиток, быстро пробегая глазами по строчкам. – Похвальное качество.

Я молчала, ожидая вердикта, а канцлер будто нарочно медлил, вчитываясь в каждую строчку. В кабинете воцарилась такая тишина, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Наконец, Оболенский отложил бумагу и посмотрел на меня взглядом, полным хищного удовлетворения.

– Безупречная работа, Александра. Твоя эхомагия творит чудеса. Ты не просто перевела текст, ты уловила саму суть заклинания.

– Я сделала то, о чем вы просили, Ваша Светлость, – ответила дрогнувшим голосом.

– И заслужили награду, – канцлер пододвинул ко мне еще один кошель, на вид тяжелее первого. – Но у меня маленькая просьба. Просто чтобы убедиться в твоей исключительной честности.

Он вытащил из ящика стола кинжал и положил передо мной. В глаза сразу бросилась рукоять из потемневшей кости и лезвие, покрытое странными зазубринами. От предмета исходила такая волна злобы, что меня замутило.

– Считай память кинжала, – приказал Оболенский. – Сейчас же!

– Простите, Ваша Светлость, но я истощена, – покачала головой, отступая на шаг. – Перевод свитка забрал все мои силы. Мне нужно время на восстановление, иначе я рискую повредить рассудок.

– Мне повторить? – канцлер медленно поднялся, в его зрачках вспыхнуло темное угрозы. – Вчера ты дважды нарушила приказ, Александра. Сначала пыталась рассказать обо мне дяде, а после встречалась с Ермаковым. Думала, я не узнаю о твоих шашнях с дознавателем? Он сейчас на границе. Один мой росчерк пера может превратить его службу в сущий ад, из которого не возвращаются.

– Вы не посмеете… Он офицер канцелярии! – выкрикнула, чувствуя, как внутри меня гнев борется со страхом.

– Я – канцелярия, – рявкнул Оболенский и усилил магическое давление в комнате настолько, что у меня подогнулись колени. – Читай, девчонка. Или твой герой не доживет до рассвета. Выбор за тобой: его жизнь или твой каприз.

Слова ударили наотмашь, сильнее любого хлыста.

– Вы чудовище, – выдохнула, чувствуя, как меня переполняет ненависть.

– Я реалист, моя дорогая. Возьми кинжал. И это не просьба.

Оболенский не оставил мне выбора. Костя мог погибнуть из-за моего упрямства, и эта мысль показалась невыносимой. Незаметно стянув колечко с мизинца, я протянула руку и обхватила пальцами костяную рукоять.

Сознание пронзило вспышкой такой боли, что я вскрикнула. Перед глазами возникла темная комната, освещенная одной лишь зажженной свечой. Кинжал находился в руках человека, которого скрывала тень. Но я узнала бы его с закрытыми глазами.

Посреди комнаты на коленях стоял связанный мужчина, который молил о пощаде. Но канцлер даже на дрогнул, когда нанес удар. Он нарочно не убил жертву сразу, чтобы причинить как можно больше боли. Кинжал будто пил чужую кровь, и с каждым глотком сила его хозяина только росла.

– Что ты видишь? – голос Оболенского донесся из-под толщи воды.

– Боль… Столько боли, – меня душили слезы от чужих страданий, которые лились бурным потоком. Я видела лицо жертвы. Старый аристократ с добрыми глазами до самого конца не мог поверить в происходящее. – Ритуальное убийство. Вы использовали кинжал, чтобы закрепить какую-то печать. Тот мужчина… Он был вашим другом, верно? Вы улыбались ему, прежде чем ударить.

– Достаточно, – Оболенский вырвал кинжал из моей руки. – Иди домой, Александра. Ты сегодня отлично потрудилась.

– Вы – чудовище! – прошептала, не в силах сдвинуться с места. Тяжесть видений никак не хотела меня отпускать. – Вы едва не убили меня этим испытанием.

– Не убил же! – канцлер пожал плечами. – Зато теперь я вижу, что твой дар стоит моего покровительства. Ступай домой. И помни о нашей договоренности. Твое молчание – гарантия безопасности тех, кто тебе дорог.

Дорога до Литейного показалась бесконечной, сливаясь в мутное марево из серых стен, хмурых лиц прохожих и монотонного стука копыт по мокрой брусчатке.

Я забилась в угол пролетки, кутаясь в плащ и чувствуя, как внутри все вымерзло после встречи с канцлером. В голове эхом отдавался хруст ломаемых судеб и отчаянные стоны человека из видения.

– Приехали, барышня, – донесся голос кучера сквозь ватную тишину.

Я неловко выбралась из экипажа и, спотыкаясь, побрела к дверям нашего дома. Савелий Кузьмич встретил меня на пороге. Он моментально считал мое состояние и шагнул навстречу, не давая упасть.

– Саша, что этот паук с тобой сотворил?

– Испытание, – выдохнула единственное, что могла рассказать о случившемся. – Вот его золото! – сунула ему в руки тяжелый кошель и пошатнулась, оседая на пол.

Туров подхватил меня под руки и затащил меня на второй этаж, демонстрируя неожиданную для немощного старика силу. Он снял с меня плащ, стащил ботинки и уложил в постель, бережно укрыв тяжелым одеялом.

– Не вздумай тут умирать без меня, Сашка. Я – за лекарем, – предупредил, исчезая ненадолго.

Я провалилась в полузабытье, из которого меня вывел чужой голос и странное тепло, волнами проходящее через тело.

– У барышни сильнейшее магическое истощение, – вынес вердикт лекарь с седыми бакенбардами.

– Пить… – прошептала, едва шевеля сухими губами.

– Тихо, голубушка, сейчас все будет, – лекарь подал мне стакан с горьковатым отваром, пахнущим полынью и сосновой смолой. – Вам категорически запрещено использовать дар в ближайшие две недели. Любая попытка приведет к полному выгоранию. Вы понимаете, о чем я говорю? Это значит стать пустой оболочкой, лишенной искры навсегда.

Я лишь слабо кивнула, не в силах спорить. Туров, стоявший в изножье кровати, скрипнул зубами, но вслух лишь подтвердил готовность оплачивать ежедневные визиты лекаря.

Убедившись, что я выпила отвар до последней капли, доктор принялся вливать в меня густую энергию, которая утихомирила боль и заставила магические каналы расслабиться.

– Приду завтра в это же время, – он собрал инструменты в саквояж. – Госпоже Савельевой предписан покой и усиленное питание.

– Спасибо. Исполним в лучшем виде, – Туров проводил гостя до двери.

Следующие несколько дней прошли как в тумане, прерываемом лишь приходами лекаря и заботливым ворчанием Савелия Кузьмича. Он нанял служанку Авдотью, которая обтирала меня влажной тряпицей каждый день, водила в туалет и варила наваристые бульоны, способные поднять любого больного на ноги.

Оболенский нас не беспокоил, словно дал время переварить его угрозы и немного восстановиться. Если уж он признал мой дар полезным, то вряд ли захотел бы его потерять.

Целую неделю я только и делала, что спала, постепенно возвращая себе ясность мыслей. На восьмой день впервые самостоятельно спустилась на первый этаж. Уж больно любопытно было посмотреть, что за бурную деятельность Туров развел в нашей гостиной.

А там мастера уже заканчивали ремонт, преобразив пространство до неузнаваемости. Перегородки между прихожей и гостиной исчезли, образуя просторный торговый зал с витринными окнами, выходящими на улицу. Камин в зале вычистили и протопили, оттого в доме стало гораздо теплее и уютнее. Вдоль стен выстроились широкие стеллажи из темного дуба, а проход на кухню и лестницу на второй этаж отделял широкий прилавок с откидной крышкой.