Текст книги "Скандал"

Автор книги: Аманда Плейтелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 4

– Вставай, соня, уже шесть часов, и свежие газеты принесли. Джорджина простонала. Ее ласково погладили по голове, а потом мягкие губы нежно прильнули к её губам. В спальне разлился аромат кофе.

– Еще пять минут, – взмолилась она. В эту игру они играли каждое утро, а в конечном итоге валялись ещё полчаса.

Джорджина с благодарностью отпила кофе и обняла Белинду за теплые плечи. При этом, как всегда, слегка вздрогнула, так до сих пор и не привыкнув просыпаться в одной постели с обнаженной женщиной.

– Вчера вечером звонил Росс, – сказала Белинда. – Оставил сообщение на автоответчике. Пригласил тебя вечером отужинать вдвоем. Почему ты до сих пор встречаешься с ним, Джорджи? Мне казалось, что между вами все кончено.

До знакомства с Белиндой Росс в течение трех лет был любовником Джорджины. И он, как ни старался, не мог свыкнуться с мыслью, что Джорджина бросила его ради женщины. Будь то другой мужчина, или любимая работа, ещё куда ни шло, но – это...

Джорджина присела на кровать и ласково погладила Белинду по щеке.

– С Россом отношения у меня чисто дружеские. И я люблю его как друга. А тебя я люблю совершенно иначе. И ужин этот чисто деловой. Ты прекрасно понимаешь, что я предпочла бы посидеть в ресторане с тобой, но газетный мир ещё не готов правильно воспринять первого откровенно бисексуального главного редактора.

– Я понимаю, Джорджи, – со вздохом промолвила Белинда. – Но мне все равно это не по душе. Почему мужчинам дозволяется трахать всех, кто носит юбку, а моногамная связь двоих женщин вызывает такое возмущение?

– Белинда, – терпеливо ответила Джорджина, – мы это уже тысячу раз обсуждали. От нас с тобой в данном случае ровным счетом ничего не зависит, и нам остается лишь примириться с этим. Хотя, по правде говоря, теперь нам придется соблюдать ещё большую осторожность. Я ещё не успела тебя предупредить, поскольку сама узнала об этом лишь поздно вечером. Так вот, ты не поверишь, но, по приказанию Шарон, за мной установили слежку.

Белинда уставилась на неё с откровенным недоверием.

– Майк это выведал, – продолжила Джорджина. – Она пытается любой ценой очернить меня в глазах членов совета директоров. Ты уж прости меня, милая, но какое-то время нам придется воздержаться от встреч в моей квартире.

– Господи, да я просто ушам своим не верю! – с горечью вскричала Белинда. – Мало того, что мы и так ото всех скрываемся, словно прокаженные, так теперь нам вообще встречаться нельзя? Нет, Джорджина, это просто невозможно!

– Прошу тебя, Белинда, будь умницей, – терпеливо уговаривала её Джорджина. – Ведь, если Шарон нас разоблачит, я вообще все на свете потеряю.

– Не все, – поправила её Белинда. – Меня ты не потеряешь. – Голос её задрожал от слез.

– С работы меня, конечно, не выгонят, – продолжала увещевать её Джорджина. – Но на дальнейшей карьере можно будет поставить точку. Прошу тебя, родная моя, пойми это. Все, что от нас требуется, это соблюдать осторожность. И по служебному телефону я с тобой нормально беседовать не смогу, потому что его прослушивают. Обещаю тебе, малышка, это все ненадолго. Потом и на нашей улице праздник настанет. Потерпи, пожалуйста.

Белинда промолчала.

– А потом все будет, как и прежде, – добавила Джорджина. – Ну, послушай, может, хватит это обсуждать? Давай лучше поласкаем друг дружку.

С этими словами Джорджина начала целовать нежную грудь Белинды. В следующий мог, теребя губами твердеющий сосок, подумала, что ни один мужчина, сколько их не обучай, никогда не овладеют этим искусством. Сама она просто млела от прикосновений Белинды, особенно от непередаваемого ощущения, когда они прижимались грудями. Между тем она уже покрывала поцелуями смехотворно плоский животик Белинды, постепенно подбираясь к самому сокровенному месту. И там уже не отрывала губ от нежного бутончика, пока Белинда не начала содрогаться в пароксизмах бурного оргазма.

Описывая Белинду, люди нередко забывали её внешность: сияющие каштановые волосы, светло-синие глаза, проказливую улыбку. Бурлившая в ней энергия поражала воображение. Каждый день она проживала так, словно он последний, стараясь выжать из него все до последней капли. Находиться с ней рядом было все равно, что стоять близ кратера огнедышащего вулкана. Джорджина с первой же встречи почувствовала к ней непреодолимое влечение.

В стройной фигуре Белинды было что-то мальчишеское и необычайно сексуально притягательное. Небольшие грудки были увенчаны нетерпеливо выпирающими сосками, которые, казалось, так и требовали к себе всеобщего внимания. Лифчиков она не признавала, и тело её было тренированное, хотя вовсе не мускулистое. Джорджина выглядела гораздо более женственной: в тридцать пять лет груди её, помещавшиеся в классический бокал для шампанского, сохраняли форму и упругость, да и фигура отвечала самым взыскательным вкусам. У неё были прямые, каштановые с отливом волосы, которые она каждый месяц подстригала, особенно с затылка, чтобы подчеркнуть изящную линию шеи. Ослепительной красавицей она не была, однако большой рот и ярко-синие глаза с причудливым разрезом придавали её облику нечто завораживающее. Любившие Джорджину люди находили её прекрасной.

Лесбиянками в чистом смысле слова Белинда и Джорджина не были; ни та, ни другая не чуралась заводить романы с мужчинами. Более того, Белинда была первой женщиной, с которой Джорджина согласилась лечь в постель.

Едва успев познакомиться, обе женщины ощутили сильнейшую тягу друг к другу, хотя поначалу в ней не было ничего сексуального. А познакомились они на одной званой вечеринке, когда отношения Джорджины с Россом вконец испортились.

Молодая и необычайно живая женщина понравилась Джорджине с первого взгляда, и в течение всего вечера она почти не спускала с неё глаз. Причем всякий раз, посматривая на Белинду, Джорджина перехватывала её взгляд.

Отношения их развивались бурно. Едва успев познакомиться, они стали закадычными подругами, а вскоре и любовницами. Джорджина, не привыкшая кривить душой, отдавала себе отчет, что отношения их вечно не продлятся. Впрочем, она прекрасно понимала, что вечным не бывает ничто, особенно любовь. Но она плыла по течению, отдавшись чувствам и наслаждаясь настоящим.

Будучи натурой скрытной, Джорджина никогда особенно не распространялась о своей интимной жизни. Никто не знал, с кем она встречалась, и почти все были бы глубоко шокированы, узнав, что у неё роман с другой женщиной.

В газетном мире к гомосексуальным отношениям традиционно относились с отвращением, и лишь в последние годы к гомосексуалистам-мужчинам начали проявлять некоторую терпимость. К лесбиянкам это не относилось. Не говоря уж о бисексуальной женщине, главном редакторе. Такое было просто неслыханно. И Джорджина прекрасно сознавала, что должна оберегать эту тайну как зеницу ока. Особенно сейчас, когда Шарон установила за ней слежку.

После разрыва с Россом образ жизни она вела отнюдь не отшельнический. Встречалась с мужчинами, спала с ними, но всерьез ни одного из них не принимала. И в газете своей помещала материалы о таких женщинах раскрепощенных и независимых. То было новое поколение женщин высокооплачиваемых, умных, самостоятельных и не обременяющих себя семьями. Они любили мужчин, но постоянной надобности в общении с ними не испытывали.

Лишь однажды Джорджина влюбилась по-настоящему, до беспамятства. В мужчину, с которым познакомилась ещё в Австралии, когда устроилась на работу в "Геральд", первую свою газету. И именно Дерек Грегсон разбил её сердце, жестоко оборвав их отношения. Джорджине было тогда двадцать четыре.

Поспешно, легкомысленно она выскочила за него замуж, но их семейная жизнь так и не сложилась.

А поначалу её роман с Дереком развивался словно в сказке. Как у Золушки с принцем. Джорджина была начинающей журналисткой, а Дерек – уже маститым мэтром, который вел собственную колонку в крупнейшей газете Сиднея. Да и выглядел он сногсшибательно: эдакий подросший Том Круз с пышной шевелюрой цвета воронова крыла, темно-синими глазами и продырявленной мочкой левого уха, в которой носил прежде серьгу с бриллиантом.

С Джорджиной он всегда держался несколько снисходительно, как бы дозволяя себя любить. И Джорджина любила его без оглядки. Лишь много позже, после развода она начала понимать, что Дерек её использовал. Припомнила один торжественный ужин, который устроили по поводу приезда одной знаменитости. Согласно их договоренности, Дерек поджидал её в баре отеля, но, придя туда, Джорджина увидела, что её муж сидит в окружении целого сонма разодетых женщин, внемлющих каждому его слову и цепляющихся едва ли не за каждую часть его тела.

В коротком черном платьице Джорджина сразу ощутила себя не в своей тарелке. Жалованья её едва хватало на жизнь, и это дешевое платье было все, что она могла себе позволить. Увидев её, Дерек даже не привстал, а лишь жестом поманил к себе. Когда Джорджина подошла, он смерил её взглядом, затем улыбнулся и произнес:

– Ты только посмотри на себя. Рот слишком большой, глаза раскосые, волосы растрепаны, да ты словно только что с постели встала. Одним словом... я люблю тебя.

Когда Джорджина получила повышение по службе и карьера её стала стремительно развиваться, Дерек начал раздражаться, что она задерживается в редакции допоздна. Джорджина обретала уверенность, и Дерек негодовал. Женился он на робкой, не искушенной и полностью зависящей от него девочке, а теперь жена его уже и сама твердо стояла на ногах. Так они не уговаривались.

Однажды вечером он позвонил ей в редакцию в худшее время, за полчаса до сдачи номера. Джорджина лихорадочно набирала заголовки для материалов первой полосы, повинуясь указаниям редактора отдела новостей, который отрывисто диктовал, склонясь над её плечом.

– Тебя к телефону, Джорджина, – позвал другой репортер. – Твой муж.

– Передайте, что я ему через полчаса перезвоню, – попросила Джорджина, не отрываясь от компьютера.

– Но он настаивает.

Сопровождаемая испепеляющим взглядом редактора, Джорджина кинулась к телефону и, поспешно схватив трубку, прокричала:

– Извини, дорогой, я сейчас не могу говорить. Мы номер сдаем.

– Уже восемь часов, – процедил Дерек. – По голосу Джорджина поняла, что он пьян. – Званый ужин начинается в половину девятого. И не вздумай опоздать, в противном случае, пеняй на себя,

– Но я, безусловно, опоздаю, – возразила Джорджина. – Я же тебя предупредила, что приеду, как только сдам номер. То есть, не раньше десяти.

– Если не успеешь к половине девятого, как все нормальные женщины, мать твою, то – вообще не приходи, – злобно сказал Дерек и бросил трубку. С тех пор все у них и пошло вкривь и вкось.

Дерек во всем винил её работу, а Джорджина – его пьянство, становившееся почти беспробудным. В конце концов, воспользовавшись его интрижкой со своей секретаршей как предлогом, Джорджина подала на развод.

В итоге уже на первом этапе своей карьеры, Джорджина осознала, что профессиональную работу в газете с нормальной семейной жизнью сочетать практически невозможно.

Какое счастье, что Белинда это понимает, подумала она, с обожанием глядя на молодую женщину, которая, тихо напевая себе под нос, наводила порядок в гостиной.

Дуглас позвонил ей в 8 утра, по пути на работу.

– О чем ты хотела поговорить?

Джорджина покосилась на своего водителя и сказала:

– Сейчас не время. Поговорим в вашем кабинете. Позвоните мне, когда приедете и я к вам поднимусь.

Час спустя она уже сидела у Дугласа. В офисе не было ни души, и стояла непривычная, даже жутковатая тишина, которую нарушало только негромкое пение. "Искатели жемчуга" Бизе. Дуглас любил работать по субботам.

– Между прочим, Джорджина, это один из лучших дуэтов для тенора и баритона в мировой опере, – заметил он, откидываясь на спинку кресла и зажмуриваясь. – Называется "В глубине Святого храма".

Джорджина промолчала.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить? – со вздохом спросил Дуглас.

– Вчера поздно вечером мне позвонил Лес Стрейнджлав, – начала Джорджина. – И он попытался на меня надавить. Он хочет, чтобы мы отказались от публикации материала про Блейкхерста. Уверяет, что они с ним друзья, водой не разольешь. Вот, прослушайте эту запись.

Джорджина включила магнитофон. Она заранее остановила ленту в ключевом месте.

– "Тони прекрасно осведомлен про роман Дугласа с Бекки, про то, что она ждет ребенка, и про более чем сомнительные сделки, которые твой шеф заключает"...

Холлоуэй выслушал монолог, даже глазом не моргнув. Затем посмотрел Джорджине в глаза и спокойно произнес:

– Джорджина, мне скрывать нечего. Моя репутация не замарана никакими грязными сделками. Если доказательств у тебя достаточно, то материал нужно печатать.

– А как насчет ребенка, Дуглас? – спросила Джорджина. – Если верить Лесу, то Бекки беременна, и вынашивает вашего ребенка. – Дуглас промолчал. – Келли придет в бешенство. Такого удара она не перенесет. Вам ли не знать, как она мечтает о ребенке от вас.

– Да, что касается её желания завести ребенка, то ты права, согласился Дуглас. – Но я не намерен обсуждать этот вопрос.

Джорджина была ошеломлена, но вида не подала. Если Бекки вздумается раздуть эту историю и поднять шумиху, Дугласу придется, ох, как несладко. Однако они оба прекрасно знали, что собрать уличающие Дугласа доказательства газетчикам будет нелегко. Пока, насколько знала Джорджина, никакие слухи про Дугласа и Бекки не циркулировали. Даже адвокаты Келли не станут затевать дело только с её слов, понимая, что обиженная жена вполне способна оклеветать своего мужа. Дуглас Холлоуэй был не только важной персоной, но и человеком, весьма уважаемым в своих кругах, и далеко не всякая газета отважилась бы поместить уличающие его материалы без абсолютно достоверных доказательств. Но, самое главное, подумала Джорджина, что он вовсе не замешан в каких-либо нечистоплотных сделках.

– Беда в том, – призналась она, – что улик против Блейкхерста у меня пока маловато. Что очень обидно, поскольку я точно знаю – это правда. Впрочем, у нас в запасе есть ещё один день. Где я могу вас найти вечером, в случае надобности?

– Я председательствую на благотворительном ужине в "Савое", – сказал Дуглас. – Но лучше тебе туда не звонить. Я буду с Келли.

Личная жизнь Дугласа Холлоуэя была отнюдь не безоблачной. Напротив, она всегда была скомканной и несуразной. Три жены, два ребенка, ещё один младенец во чреве, но ни один из детей не был произведен на свет в законном браке. Словом, не жизнь, а сплошные неурядицы.

С детьми он виделся редко. Сын почти всю свою жизнь прожил с матерью в Калифорнии, а дочь училась в Шотландии, в школе-пансионе.

Третий брак с завораживающе красивой Келли Брокуэлл поначалу складывался вполне благополучно. Тощий подросток из предместья Монреаля в свое время мечтал обладать такой женщиной, как Келли. Ростом она была под стать самому Дугласу, но в остальном превосходила на голову.

Всегда элегантно разодетая в роскошные платья от Диора, Шанель, Гуччи, Галлиано, Ральфа Лорена, она взяла себе за правило никогда не покидать дома в платье туалете стоимостью дешевле двадцати тысяч фунтов, не считая драгоценностей. Юбки предпочитала короткие, жакеты с низким, сколь только возможно, вырезом. Длинные белокурые волосы, васильковые глаза, легкий загар, потрясающий бюст – словом, Келли выглядела писаной красавицей.

Однако влюбился в неё Дуглас с той минуты, как впервые увидел её ноги. Стройные и длинные, начинающиеся почти от самой талии, они производили сногсшибательное впечатление. И этими потрясающими ножками Келли обвивала его не только в постели, но и на заднем сиденье лимузина, и даже в темном закоулке.

Когда они познакомились, Келли была просто длинноногой моделью из Уэльса. На пике своей карьеры ей удалось продефилировать по лондонскому подиуму во время недели высокой моды, однако в Париж или Милан Келли, к её вящему разочарованию, пробиться так и не удалось.

Ей безумно нравилось быть миссис Дуглас Холлоуэй, и самого Дугласа она просто боготворила. В социальном плане Дуглас был размазней, и лишь присутствие Келли позволяло ему обрести лоск, которого ему самому так не доставало. А заодно и обзавестись столь необходимыми связями.

Келли, следует воздать ей должное, из кожи вон лезла, чтобы заводить знакомство с влиятельными людьми. Мужчины, облеченные властью и богатством так и вились вокруг, однако она умела флиртовать с ними так тонко, что никогда не переступала за опасную черту, ухитряясь при этом сохранить с каждым из них добрые отношения. Впрочем, большинство жен этих людей были о Келли совершенно иного мнения.

Их совместная семейная жизнь продолжалась уже шесть лет, прежде чем Келли поняла, что её супруг страстно мечтал о ребенке. Не "хорошо бы нам завести ребенка", или "может быть, попробуем", а именно мечтал, беззаветно и безоглядно. А Дуглас Холлоуэй был не из тех людей, кому можно легко отказать. Келли обожала собственное тело, она была влюблена в свою фигуру, всегда млела, когда в её сторону дружно поворачивались все головы, и одна лишь мысль о том, что она этого лишится, пусть даже всего на девять месяцев, сводила её с ума. Не говоря уж о том, что в её представлении, любая беременная женщина походила на корову. Вдобавок было ещё одно обстоятельство, которое препятствовало деторождению. Келли страдала булимией, и месячные у неё почти прекратились. Сама она себя считала "здоровой булимичкой". "В отличие от других этих несчастных, – поясняла она, – меня выворачивает наизнанку не всякий раз, как я наемся, а лишь тогда, когда я съем слишком много". Она оставалась худой, как классическая модель, но не более того. И мало кого удивляло, что после всякой трапезы она надолго уединяется в туалете.

Ее гинеколог втолковал Келли, что если её месячные не возобновятся (а это означало строгую борьбу с булимией), то ребенка ей естественным путем зачать не удастся. Впрочем, по здравому размышлению, Келли это вполне устроило. Обратившись в клинику Уинстона Черчилля, лучшее медицинское заведение по части искусственного зачатия и договорилась о приеме. У клиники Черчилля был лишь один, но существенный недостаток: она находилась в южной части Лондона, а Келли становилось дурно при одной мысли, что придется пересекать Темзу.

У неё хватило благоразумия в первый раз посетить доктора Коулриджа в одиночку.

Доктор Себастьян Коулридж был высокий мужчина с благородным аристократическим лицом и нежными руками. С ним Келли сразу почувствовала себя как дома.

– Я пришла одна, – пояснила она, – потому что муж мой – человек чрезвычайно занятой. Вдобавок одна мысль о врачевателях и больницах приводит его в ужас. Одним словом, я хотела бы, чтобы его роль в данном процессе была по возможности минимальной.

Доктор Коулридж тщательно расспросил Келли про её заболевание. Ни муж, ни окружающие даже не подозревали о том, что она страдает булимией, но полную правду Келли скрыла и от врача.

– Из ваших слов, миссис Холлоуэй, я сделал следующий вывод, – сказал он. – Наша первая задача заключается в том, чтобы возобновить ваши месячные. Как только их регулярность восстановится, у вас вновь начнутся овуляции. В противном случае, нам придется колоть вам гормоны. Альтернативный вариант заключается в том, чтобы зачать младенца в пробирке, – добавил врач. – Мы возьмем у вас несколько яйцеклеток и оплодотворим их спермой вашего супруга.

– Я читала про это, – сказала Келли. – Вы сажаете мужчину в тесную каморку, даете ему пару порнографических журналов, а он дрочит и кончает в бутылочку.

Врач растерянно заморгал, но нашел в себе силы продолжить:

– Сейчас, миссис Холлоуэй, мы применяем более цивилизованный подход, однако суть вы определили верно.

– Что ж, тогда я согласна попробовать.

Благодаря сложному коктейлю из разного рода снадобий, которым пичкал её доктор Коулридж, месячные у Келли возобновились уже через несколько месяцев, однако овуляция окончательно восстановилась лишь после гормональных препаратов.

Однако не обошлось и без ложки дегтя. Келли начала чувствовать себя так, словно у неё развился постоянный предменструальный синдром. Характер её резко испортился и, если она не рыдала, то проклинала свою жизнь, судьбу и супруга на чем свет стоит. Груди у неё постоянно болели, живот пучило. Она ещё даже не успела забеременеть, а фигура уже начала портиться. Келли понимала, что превращается в настоящую ведьму, но поделать с собой ничего не могла.

Впервые за все время их совместной жизни секс перестал быть в радость. Дуглас и слышать не хотел про ежедневные инъекции, тошноту и прочие испытания. В критические дни он вообще старался возвращаться как можно позже, и всячески избегал Келли. Он не выносил и малейших проявлений стервозности.

Оглядываясь назад, Келли сознавала, что именно это её решение и стало поворотным пунктом в их отношениях. Дуглас был не в состоянии оказать ей моральную поддержку, в которой она так нуждалась. А в одиночку она справиться не могла.

Прошло полгода, но забеременеть ей так и не удалось. И тогда супруги приняли непростое решение зачать ребенка в пробирке.

Доктор Коулридж выслушал Келли с непроницаемым лицом. А она настояла, что сама возьмет сперму у своего мужа. И сопроводила Дугласа в комнатенку, где на столе и впрямь лежали порнографические журналы.

– Они нам не понадобятся, дорогой, – прошептала Келли, обнимая мужа и впиваясь в его губы страстным поцелуем. Что-что, а уж целоваться Келли умела виртуозно. И она намеренно облачилась так, чтобы раздеться можно было в мгновение ока – в коротенькое платье от Галлиано, с молнией от декольте и до самого низа.

Келли потянула застежку, и платьице соскользнуло к её ногам. Кружевной черный лифчик подчеркивал потрясающие округлости её грудей, черные трусики соблазнительно приоткрывали лобок. На длинных ногах, покрытых золотистым загаром, красовались изящные туфельки на шпильках.

– Я хочу, чтобы этот день запомнился навсегда, – проворковала Келли, медленно освобождая Дугласа от пиджака и рубашки. За ними последовали брюки и трусы. Когда Дуглас остался совсем голым, Келли усадила его в мягкое кресло, а сама, раздвинув ноги, уселась ему на колени. Ловко орудуя язычком, она целовала его уши, теребила соски, чувствуя, как набухает внизу его мужское естество.

– Закрой глаза, дорогой, и постарайся расслабиться, – прошептала она, избавляясь от лифчика. Затем опустилась на колени и, поместив вздыбленный член Дугласа между своих грудей, зажала его ими и начала легонько массировать. Она хорошо знала своего мужа, знала, что кончит он очень быстро, и своевременно почувствовала признаки надвигающейся эякуляции. В самое последнее мгновение она достала заранее приготовленную бутылочку, ловко нахлобучила её на фонтанирующий член мужа, и выдоила его до последней капли.

– Тебе понравилось, милый?

Доктор Коулридж объяснил ей, что сперму заморозят до той поры, когда получат Келли достаточное количество здоровых яйцеклеток, чтобы приступить к процессу искусственного оплодотворения. Но в последующие месяцы обстоятельства сложились так, что Дугласу пришлось много ездить. Келли сопровождала его во всех поездках, и вопрос о том, чтобы обзавестись ребенком, отложили до лучших времен. Впрочем, Келли это ничуть не тревожило. У неё времени было предостаточно.

Шелковые простыни соскользнули вниз, и Келли села, опираясь спиной на подушки. Белокурые волосы рассыпались по плечам, губки надулись, как у капризной принцессы.

Преданная горничная Роза уговаривала её отведать свежеприготовленного супа, а заодно выманить из постели, чтобы прибрать спальню. Но Келли не поддавалась.

– Не хочу я есть, – простонала она, отталкивая поднос. – Лучше принеси мне шампанского.

– Но ведь сейчас только одиннадцать утра, миссис Холлоуэй, – возразила Роза, взбивая подушки.

– Тогда подай в придачу к шампанскому бокал апельсинового сока, рявкнула Келли и отвернулась.

В голове её роились мысли. Она всегда строила замыслы, лежа в постели. Дуглас предупредил, что всю неделю будет возвращаться домой очень поздно, а чутье подсказывало Келли: он завел любовницу. Поздние возвращения, раздражительность, ставшие совсем редкими половые акты. Келли была уверена, что Дуглас спит с Джорджиной.

Черт бы побрал эту стерву, думала Келли. Но она не на ту напала. Я не собираюсь терять мужа из-за какой-то слабой на передок журналистки. Дуглас хочет ребенка, и я принесу ему ребенка. Тогда он уже навек останется со мной.

Однако не успела Келли поздравить себя с принятым решением, как чело её омрачилось. Как ей добиться, чтобы Дуглас переспал с ней, если в последнее время он так старательно избегал ее?

И вдруг её осенило.

– Яйца! – вскричала она, хлопая себя по лбу. – Ну конечно же – яйца!

– Вам приготовить яйца, миссис Холлоуэй? – вне себя от изумления спросила вошедшая Роза. – Сейчас? Вы же никогда их не едите!

Вместо ответа Келли схватила с подноса бокал шампанского и заперлась в ванной.

– Какая же я умница! – приговаривала она. – Пусть член Дугласа мне больше не доступен, но сперма-то его у меня есть! Раз он со мной не спит, я сделаю ребеночка сама.

Глава 5

Время уже было за полночь, офис почти опустел, неделя закончилась, и лишь остатки ужина, доставленного из китайского ресторана, напоминали о напряженной работе.

Вернувшись домой с кипой первых выпусков, Джорджина увидела, что квартира погружена в полную тьму. Вывалив бумаги на кухонный стол, она налила себе полный стакан вина и вышла на лоджию. Ей было не по себе. Шарон пыталась раскопать её личную жизнь, и это пугало Джорджину не на шутку. Кое-что из своего прошлого она хотела бы похоронить навсегда.

Впрочем, и за настоящее она не была спокойна. Свою связь с Белиндой она держала в строжайшей тайне от всех, даже от Дугласа. И не зря. Она прекрасно понимала, что при отсутствии уличающих её фактов, доказать, что встречами с Белиндой кроется нечто большее, нежели обычная дружба, невозможно. В худшем случае враг добудет фотографии Белинды, входящей в её дом, а затем – покидающей его. Нельзя лишь забывать держать шторы задернутыми, да и оставаться на ночь у неё Белинда больше не сможет.

Осталась лишь одна тайна, раскрытие которой могло сломать её карьеру, и Джорджина оставалось только надеяться, что Майку удастся выполнить свое обещание и стереть из памяти компьютера сведения, способные её погубить. И тогда в эту тайну будут посвящены лишь двое: она сама и Дуглас.

Ночной воздух был свеж. Полная луна пробилась сквозь толщу облаков и залила небольшую лоджию призрачным светом. Джорджина отсалютовала тускло мерцающим звездам стаканом вина и промолвила: – За тебя, мамочка. Джорджина искренне верила, что мама находится где-то на небесах и внимательно следит за ней. Ей ничего не оставалось, как в это верить. Пожалуйста, мамочка, проследи, чтобы им не удалось раскрыть мой секрет.

Даже сейчас, по прошествии почти двух десятков лет, воспоминания о матери причиняли ей мучительную боль. Джорджина прекрасно помнила родной дом в пригороде Иоганнесбурга, выбеленный, как и все окружающие дома, обнесенный высокой стеной с натянутой сверху колючей проволокой, чтобы защищаться от врагов. Но, к сожалению, настоящий враг затаился дома.

Джорджине иногда казалось, что у неё были два детства: одно, продолжавшееся до десяти лет от роду, было безоблачным и идеальным, а второе было адом при жизни. Джорджина была влюблена в маму, красивую, веселую и обольстительную. Она была готова просиживать рядом с ней хоть целый день напролет, наблюдая, например, как мама красится перед зеркалом, и выведывая у неё сокровенные тайны женской красоты. Джорджине не терпелось тогда поскорее вырасти и стать такой, как её любимая мамочка.

И вдруг, семейная идиллия начала распадаться буквально на глазах. Если раньше, по возвращении Джорджины из школы, мама тут же потчевала её вкуснейшими коржиками с молоком и с увлечением расспрашивала о полученных оценках, то теперь Джорджина то и дело заставала её в халате, с растрепанными волосами и с неизменным стаканом джина с тоником. Время от времени мама вообще засыпала на кухне со стаканом, приклонив голову на обеденный стол.

Поразительно, но никто, похоже, не замечал происходящего. Мама опускалась, превращаясь в горькую пьянчугу, а отец молчал, и только становился печальнее с каждым днем. Мир, окружавший Джорджину, медленно катился в пропасть. Мама похудела, высохла и как-то съежилась и увяла.

И тем не менее Джорджина догадывалась, что за всеми ужасными событиями кроется какая-то мрачная тайна. Порой ночью она просыпалась и слышала, как родители громко спорят о чем-то. Причем папа говорил, что нужно сказать детям, а мама сквозь слезы доказывала, что делать этого не стоит. И потом папа спускался на кухню, чтобы смешать для жены очередной джин с тоником.

Затем мама уехала на несколько недель – в отпуск, как сказали Джорджине. По её возвращении, Джорджине показалось, что мама похудела ещё больше. Кожа её посерела, под глазами залегли темные круги. Словно из неё высасывали все соки. А пить она стала ещё больше.

Джорджине уже казалось, что хуже не бывает, когда случилось событие, надломившее её вконец.

За неделю до двенадцатилетия Джорджины мама сказала ей:

– Давай устроим настоящий праздник. Созовем всех твоих друзей и подружек, чтобы дом наш вновь наполнился смехом и весельем.

Они вместе написали и разослали приглашения, составили меню для праздничного стола, выбрали пирог и купили новые платья. Все было, как в прежние счастливые времена. Джорджина была на седьмом небе.

В пятницу, в свой день рождения, она с трудом дождалась окончания уроков и помчалась домой. Гости были приглашены на пять часов. Вбежав в дом, Джорджина позвала маму. Никто не ответил. Она влетела в гостиную, ожидая застать её в праздничном убранстве, украшенную разноцветными воздушными шариками, которые купила мама, с огромным праздничным пирогом посреди стола, уставленного всякими лакомствами. Но в гостиной было пусто, хоть шаром покати.

Бедная Джорджина остолбенела. Она не верила собственным глазам. И она даже не сразу увидела мать, которая распростерлась, постанывая, в огромном кресле с изогнутой спинкой. Не помня себя, Джорджина кинулась к ней.

– Мама, вставай! Мамочка, проснись же!

И лишь тогда увидела рядом опрокинутый стакан с лимоном и учуяла резкий запах перегара.

– Ты опять напилась! – в сердцах выкрикнула девочка. – Ты погубила мой праздник! Ненавижу тебя!

Но мать ничего не слышала. Джорджина влетела в кухню и чуть не закричала от горя, увидев сожженный пирог и нераскрытую упаковку воздушных шариков.

Час спустя, вернувшись домой раньше обычного, отец застал зареванную Джорджину, которая тщетно пыталась надуть разноцветные шарики. Он на руках отнес жену в спальню и помог Джорджине навести порядок на кухне. Праздник не состоялся ни в тот день, ни когда-либо впредь.