Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Он остался снаружи в одиночестве, пока Принц и Титан, собака Майи, продолжали обнюхивать и играть между собой. В этот момент гром заставил содрогнуться небо.
– Твою мать, – пробормотал Харрисон. Эта гроза вскоре принесёт с собой революцию. Кем, чёрт возьми, была эта девушка – посланницей бури? С момента её появления Вайоминг превратился в болото!
Дождь начался раньше ожидаемого, вынуждая мужчину войти в дом, несмотря на предупреждение Майи.
Леонора сначала стояла перед камином и грела спину. Потом села за стол на кухне, перед ней стояла чашка, из которой струился пар, а внутри плавали непонятные листья. На лице девушки растянулась улыбка, из чего Харрисон сделал вывод, что эта нелепая экспедиция дала какие-то результаты.
Майя даже не обернулась, лишь сказала ему впустить поросёнка и собаку, прежде чем те перемажутся в грязи, и закрыть дверь. Она собиралась что-то приготовить на плите, загромождённой утварью, похожей больше на перегонные аппараты, чем кастрюли.
– Вы не сможете уйти, пока не успокоится дождь, – постановила она.
– Грёбанная жизнь, – жёстко отреагировал Харрисон.
– Вот, выпей, – вновь приказала ему Майя тоном генеральши, которая не опускается до розовых соплей. Она указала мужчине на стул рядом со столом и напротив поставила чашку, такую же, как у Леоноры.
– Это отвар из хмеля и ромашки. В основном оказывает спазмолитический эффект, но может успокоить и дурные головы. Мне кажется тебе это необходимо.
– Я больше не сумасшедший как раньше, – огрызнулся Харрисон.
– О да, ты именно такой. С такой красотой, гуляющей по дому, ты должен быть очень возбуждённым, – заметила пожилая женщина, и её вид не вызвал ощущения, что она хочет пошутить.
Харрисон должен был воздать должное Леоноре, которая выглядела удивлённой, как и он сам. У неё в руках задрожала чашка, пока девушка, вытаращив глаза, смотрела на Майю взглядом, в котором виднелось больше, чем простое недоумение. Она ничего не сказала, но порядочно покраснела. Если Леонора была не слепой, то не могла считать себя красивой. И факт, что он хотел её трахнуть, не имел отношения к внешним данным девушки, а вызывался только его голодом.
– Принц крутится вокруг меня месяцы, но со всей своей доброй волей не могу назвать его красавчиком, – последовал злой ответ Харрисона.
Он не смотрел на Леонору, не напрямую. Но натренированный замечать краем глаза скрытые детали, заметил изменение в выражении её лица. От первоначального удивления, до ярости в кавычках, и к серой тени печали.
– Не очень остроумно, – обрезала его Майя. – И не прикидывайся, что не понимаешь о чём говорю. Выпей, ты перевозбуждён. Мне показалось бы странным обратное. А ты, моя дорогая, не волнуйся. Он кажется монстром, но на самом деле имеет только раненную душу. Как все мы.
– Если ты такая милая, – сказал Харрисон, – почему бы тебе не приютить её у себя вместо меня?
– Даже не подумаю. Мне нравиться жить в одиночестве, и я не поставлю подножку судьбе.
– Судьбе? Какую хрень ты несёшь? – рыкнул Харрисон с грубостью, не подобающей возрасту его собеседницы.
– Пей настойку и не загрязняй покой моих ушей своей грубостью, – властно повторила миссис. – А ты, дорогая, пойдём со мной. У меня кое-что есть, хочу тебе отдать.
– С удовольствием, – ответила Леонора, заговорив в первый раз.
– Звук голоса этого козла вызывает тошноту и у меня. Принц говорит более интересные вещи.
Обе женщины удалились в соседнюю комнату.
Спустя несколько минут Майя вернулась на кухню. Села напротив Харрисона и уставилась на него пристально, с оттенком угрозы.
– Если будешь плохо себя вести с этой девушкой, я выстрелю тебе в рот, – сказала она с абсолютной откровенностью.
– Откуда появилось всё это беспокойство?
– Откуда появилось не твоего ума дело. Ты руки не распускай.
– Да кому эта херня нужна! Ради всего святого, ты её видела?
– Я видела и родилась не вчера, Уэйн. Ты годы живёшь отшельником, а молодая девушка буквально давит сочной плотью.
– Не хочу повторяться, однако, если я так опасен, почему не оставишь здесь у себя?
– Я тоже не хочу повторяться. Думаю, уже ответила тебе.
– Не хочешь ставить подножку судьбе? Да, ладно! Я считал тебя прагматичным человеком, а не чёртовой колдуньей.
– Всё взаимосвязано. Ты о ней позаботишься и будешь вести себя достойно. У меня хорошее предчувствие.
– С каких пор у тебя предчувствия?
– Всегда. Как ты думаешь, почему я не выстрелила в тебя, когда впервые увидела? Ты был агрессивным пьяницей и мудаком, помнишь? И всё же у меня появилось хорошее предчувствие даже тогда. Я прекрасно поняла, что Уэйн это не твоё настоящее имя. Но притворяюсь, что поверила. А сейчас воспользуйтесь тем, что ливень ослаб и уходите вдвоём.
И правда, по крыше дома прекратилось звучание, похожее на стук миллиона гигантских разъяренных кулаков в дверь. Из комнаты вышла Леонора с рюкзаком на плечах и с печальной улыбкой на губах. Её глаза казались блестящими, словно она недавно плакала.
Девушка подошла к Майе и поцеловала в щёку, прошла мимо Принца и Титана, одинаково обоих приласкав. Приблизилась к двери и открыла после того, как толкнула плечом Харрисона, который не сдвинулся ни на миллиметр, но так она всё равно, символически, выразила своё презрение.
ГЛАВА 6
Леонора
Майя оказалась женщиной резкой, из тех, кто не будет ходить вокруг да около. Астенического телосложения с длинными седыми волосами, убранными в пучок, больше похожая на бабушку-вышивальщицу, чем на крепкую крестьянку, но с руками, которыми могла бы задушить дровосека. Удивительно – у неё нашлись все необходимые мне вещи, учитывая, что женщина должна находиться в менопаузе, по крайней мере, лет десять.
Когда приглашает войти в дом, всё проясняется.
В достаточно удалённом прошлом (таком, чтобы не ощущать себя раздавленной болью, хотя болеть никогда и не перестанет), у неё была дочь. На комоде в спальне вижу ковёр из фотографий: на всех в разном возрасте (от девочки до женщины), изображен один и тот же человек. Зачарованно их рассматриваю и ощущаю, как по спине бегут мурашки. В ней видно что-то, напоминающее меня.
С детства я тоже была упитанной, намного больше, чем любая девочка когда-нибудь могла пожелать или принять. Она не выглядит счастливой от возможности быть увековеченной: в её кротком взгляде я чувствую скрытое беспокойство. Может, это скромность или что-то более сложное, но для меня непонятное, и на фото с возрастом не исчезает. Напротив, взрослея, она как будто становилась более невинной и хрупкой.
Её звали Люси, рассказывает мне Майя с каким-то облегчением, словно она счастлива просто произнести её имя. Такая откровенность удивляет, потому что Майя произвела на меня впечатление очень сдержанной женщины, способной достигнуть высот впечатляющей суровости, если ей хоть что-то доставит беспокойство
Возможно, факт, что я похожа на Люси, делает меня желаннее в её глазах. В этом отдалённом уголке мира они жили вместе, конечно до того, как туда переехал Харрисон. Потом, после смерти Люси, Майя сохранила все её вещи. Она не сказала, что случилось, а я не стала спрашивать.
По правде говоря, меня удивляет, что двадцатилетняя девушка (приблизительный возраст, который можно определить по последним фото), согласилась жить в такой изоляции. Я хотела бы расспросить побольше, но моё любопытство ощущается как оскорбление. Поэтому беру то, что Майя мне даёт, даже не думая отказываться. Женщина собрала не только предметы гигиены, за которыми я пришла, но также брюки и сапоги. Когда кто-то делает подарок с подобным блеском в глазах, а у тебя складывается чёткое ощущение, что как правило, эти глаза тусклы подобно окисленным монетам, сказать такому человеку «нет» – равносильно нанесению смертельного увечья.
Пока Майя собирает вещи в рюкзак, я спрашиваю её о возможности альтернативного спуска в долину, про который мне рассказал Харрисон. В общих чертах она описывает путь и потом добавляет:
– В это время года он плохой. Летом дорога покажется почти прогулкой, но не сейчас. Безопаснее дождаться, когда отремонтируют мост.
– Я не могу ждать так долго!
– Почему?
Её одновременно откровенный и резкий вопрос сбивает меня с толку.
– Как почему? Я… моя жизнь в другом месте… я не могу здесь оставаться!
– Тогда зачем ты приехала?
Пытаюсь вспомнить предложенную Дьюком сказку о моём появлении в этом «Литл Спрингс».
– Я решила прогуляться, и…
– Чтобы просто прогуляться, так далеко не забираются. Те, кто сюда приезжает, имеет очень глубокую потребность в уединении. Они обычно оставляют что-то позади, как я или Харрисон.
У меня округляются глаза, когда слышу его имя, произнесённое в манере отвлечённой спонтанности.
– Вы знаете кто…
В ответ Майя открывает ящик и достаёт книгу. Это одно из первых изданий «Карточного домика», с напечатанным на обороте фото автора. Я задерживаюсь взглядом на лице Харрисона. Он такой молодой и непохожий на себя сегодняшнего. И всё же выглядит одинаково: уже тогда имел жгучий взгляд, а губы, кажется, готовы говорить на языке сарказма. Тот Харрисон был ростком нынешнего, с короткой стрижкой, без бороды и без могучих плеч, но всё такой же грубый мыслитель, не джентльмен – первый эскиз сумасшедшего.
Неожиданно, я узнаю больше и о Люси. Понимаю это из сохранённого Майей романа. «Карточный домик» – это история краха того, что казалось идеальной американской семьёй, пока не заболевает младшая дочь, обожаемая всеми. Девочка страдает от тяжёлой умственной отсталости. Это трагическое событие объединяет всех родственников, но в неверном направлении. По сути в развитии сюжета как родители, так и братья, вплоть до дедушек и бабушек – это циничные карикатуры бесчеловечного общества. Они делают всё возможное, чтобы освободиться от бремени в виде маленькой девочки; вначале перекладывают заботы с одного на другого, а затем пачкают себя непростительной виной причинения ей смерти. Тем не менее, фигура Ванессы, несмотря что она ребёнок и жертва, доминирует над всеми персонажами с почти божественной внутренней силой.
Не думаю, что Люси когда-нибудь была оставлена в одиночестве перед открытым окном, в надежде, что прыгнет вниз, стремясь догнать бабочек, мыльные пузыри или лучики света. Но я чувствую, что ум Люси был таким же чистым, как у детей, которые никогда не взрослеют. На фото её взгляд похож на тот, какой я представляла у Ванессы. Своего рода ангельский, оторванный от земных вещей.
Мне хочется разреветься, и я стараюсь не встречаться взглядом с Майей. Я тоже чувствовала себя как Ванесса: моя семья пыталась меня убить. Да, убить можно по-разному, и слова могут стать не менее острым оружием, чем ножи.
Но мне хочется плакать и по другой причине – почему Харрисон, способный написать такие пронзительные истории, мертвее Ванессы и Люси. Я приехала сюда из-за него и обнаружила труп. Нет, на самом деле – зомби.
– Он не знает, что я его узнала – признаётся Майя, прерывая мои грустные мысли. – И я притворяюсь, что имею дело с неким Уэйном. Так же как он делает вид, что ничего не понял о моей жизни. Мы уважаем друг друга по-своему. В любом случае… если ты приехала сюда воспользуйся!
– Чем?
– Свободой. Воздухом. Физической усталостью. Отрешением от своих привычек. Иногда хорошо отключиться. Полезно перерезать верёвку. И если мост, который хорошо ли, плохо ли, но продержался шесть лет, а рухнуть решил прямо сейчас, то поблагодари его!
К сожалению, я просто не могу быть великодушной. На обратном пути наступила моя очередь идти быстрее. Полагаю, мой шаг ускоряет ярость. Когда Майя оставила меня одну в комнате, я услышала в свой адрес шутку Дьюка: «Да кому эта херня нужна! Ради всего святого, ты её видела?»
В его тоне звучало презрение, и я поспешила удалиться от двери, чтобы не слышать других комментариев. Не то, чтобы ожидала панегирик моей красоты (прекрасно знаю, что Харрисон думает обо мне и моём присутствии под его крышей), но в любом случае меня обожгло.
Воспоминание о милых и печальных фото Люси, моей нежной и грустной юности, о Ванессе, которая прыгнула из окна и разбилась на миллион частей, а также дождь, падающий легко, как мокрая пыль, и моё положение заключённой у того, кто никогда не хотел бы брать меня в плен и был бы счастливее, сбросив обратно в озеро – всё это делает меня меланхоличной.
– Эй! – слышу голос Харрисона за спиной, но решаю его игнорировать. – Остановись.
Мысленно посылаю его на х… и ещё быстрее прибавляю шаг.
– Леонора, твою мать, стой!
Предполагаю, усилия, потраченные чтобы вспомнить моё имя, заслуживают некоторого внимания.
Оборачиваюсь: Харрисон направил в мою сторону ружьё и смотрит серьёзно, почти угрожающе.
– Что…
– Двигайся медленно и возьми Принца за ошейник, – негромко приказал он.
Непонимающе смотрю на него, но решительный тон заставляет его послушаться, не задавая вопросов. Шагаю медленнее, чем астронавт по Луне и крепко держу Принца за тонкую плетёную верёвку, завязанную на шее. Потом смотрю туда, куда смотрит Харрисон.
Перед нами на расстоянии десяти метров стоит койот. Он неотрывно на нас смотрит и стоит неподвижно, как статуя из янтаря. По размерам меньше волка, но что странно, выглядит более устрашающе. Быть может потому, что я никогда в жизни не видела живого волка, тогда как койот передо мной – живая плоть, кости и зубы. Инстинктивно отодвигаюсь назад в сторону Дьюка, а он, наоборот, немного двигается вперёд. В моей голове скачет миллион вопросов. Среди которых самые главные связаны с выживанием: койоты передвигаются стаей? Нападут ли они со всех сторон? Начнут с меня или Принца?
– Сейчас я пошумлю, – говорит мне Харрисон. Потом стреляет в воздух.
Несмотря на предупреждение, выстрел меня пугает. К счастью, пугается и койот и убегает словно заяц.
Когда он уже далеко, осознаю, что я затаила дыхание. Сипло вдыхаю воздух, как будто вынырнула из воды.
Только сейчас понимаю, как близко приблизилась к Харрисону, почти прячусь за его спиной. Ещё немного и превращусь в огромную человеческую марку. Какая храбрая женщина! Могу собой гордиться. Даже Принц выглядит менее напуганным.
Я отпрыгиваю назад, словно тело мужчины обжигает.
– Появятся и другие?
– Я так не думаю, но лучше поспешить.
Он ускоряется на самом деле и вновь от меня удаляется. Как же я ненавижу его безразличие ко мне. Могу упасть или неожиданно остановлюсь, а он даже не заметит. Пара койотов может на меня напасть, а он доберётся до хижины и не заметит, что я мертва.
Делая эти глупые выводы, недостойные моего интеллекта, я останавливаюсь и смотрю ему в спину.
«Эгоистичный мудак, который даже не замечает, что…»
Харрисон оборачивается и, хмурясь, смотрит на меня.
– Что ты делаешь? Шевели задницей!
Он заметил.
Окей, я идиотка, заслуживающая госпитализации в дом со слабоумными сопляками.
Я остановилась в одиночестве в середине опушки с койотами поблизости, и это уже серьёзно.
Однако хуже всего другое – я счастлива от того, что Харрисон почувствовал моё отсутствие.
✽✽✽
Дьюк считает, что я должна научиться стрелять.
Три дня тому назад, в лучшем случае, у меня получалось владеть рыбным ножом.
Сейчас я умею заряжать «кольт» 45 калибра и «винчестер». Харрисон в роли учителя смехотворен и нетерпелив. Он не прощает мне ошибки и неуверенность. Я даже почти решилась спросить: стреляла ли когда-нибудь Реджина? По-моему, максимум, что она умела – это полировать ногти, но возможно, она не справилась бы и с этим. Хотя понятно, если ты ростом метр восемьдесят, твоя грудь помещается в бокалы для шампанского, а твои волосы как у «Венеры» Боттичелли и грациозная попка в форме сердца, то можешь себе позволить всё, что ни пожелаешь.
– Это пистолет, а не чайник! – ругает меня Харрисон. Поправляет мои пальцы на спусковом крючке, и от прикосновения его мозолистых ладоней по моей спине бегут мурашки. – И не закрывай глаза. Держи его крепко двумя руками, спина прямая, прицелься в банку и стреляй.
– Я без очков, и с этого расстояния не вижу никакой банки!
– Неважно, стреляй всё равно. Ты должна привыкнуть к оружию и шуму. Если придется стрелять, тебе не понадобятся очки. Медведи и другие звери намного заметнее банки. Иногда они очень близко приближаются к хижине, и ты должна быть готова напугать их. Или выстрелить в упор при необходимости.
Харрисон наклоняется, стучит по сапогу и слегка раздвигает мои ноги. Поднимает мой подбородок и выпрямляет мне спину, касаясь с деспотичной быстротой, словно трогает изгородь, где поправляет мишени, а не что-то столь же незначительное, как моё тело.
Сразу же после этого я сжимаю пистолет с деревянной рукоятью и смотрю вперёд в направлении кучи, неподвижной и нечёткой за пеленой дождя, и грохот выстрела заставляет кровоточить мои мысли.
Тем не менее я не закрываю глаза и стою твёрдо, несмотря на вибрацию оружия в ладони. На мгновение, одновременно с раздавшимся обширным лязгом со стороны забора, мне кажется, что вижу металлическую птицу, которая пытается сбежать.
– Ты попала в банку и сбила ею все остальные, – сообщает Харрисон присвистывая. – В кого ты стреляла?
– Ни в кого.
– Нет, у тебя была цель. Ты прицелилась и выстрелила из «кольта», как будто хотела поразить конкретного врага.
– Кто знает, возможно, я хотела поразить тебя.
В некотором смысле это правда: я стреляла в саму себя, в мои страхи, и в глупое удовольствие, которое испытываю, когда ко мне прикасается Дьюк.
– Я не ожидал подобного, иначе не вложил бы в твои руки оружие. Если тебя не вынудить, ты не обидишь и муху.
– Муху нет, а тебя да.
Он саркастически рассмеялся.
– Меня тоже не сможешь. Ты из тех, кто злится, но не выходит за рамки внешней бури и, вероятно, для сохранения в узде «пошли на хер» отправится на курс йоги. Но ты не сделаешь следующий шаг. Ты культивируешь ярость как грех, как извращённое сексуальное желание, и в итоге остаётся только это – тайная мысль, которую знаешь только ты.
К мысли о том, что представляет собой моё «извращенное» сексуальное желание, которое на самом деле знаю только я, и оно не меняется с годами: Дьюк меня обнимает, пока мы занимаемся любовью на траве под ярким солнцем. Мы лежим на вырванных страницах, мягких как льняные простыни. Харрисон шепчет, как я красива, и удовольствие накрывает меня. Ощущаю себя глупой преступницей.
– С каких пор, живущий здесь, в изоляции в лесной хижине, в окружении лишь коз и кур, берёт на себя роль психоаналитика? – огрызаюсь с презрением.
К счастью, Харрисон стоит у меня за спиной и не может увидеть, как я покраснела, а иначе с его проницательностью он обо всём догадается, и мне останется только нырнуть в озеро с камнем на шее.
Ответ Дьюка вызывает у меня желание привязать этот чёртов камень к его шее.
– Если решил бы стать твоим психоаналитиком, то это означало б, что мне конец, и поэтому даю тебе разрешение в себя стрелять. Правда в том, что ты – открытая книга. Даже козы и куры могли бы тебя прочитать.
– А ты, кто чувствует себя первой тайной творения, знай – в тебе нет ничего особого. Ты лишь очередной мужчина, кому изменили и считающий свою собственную драму важнее, чем у всех остальных. Раньше у тебя был дар, сейчас ты проиграл и это.
Харрисон стоит так близко, что если бы светило солнце, я оказалась бы в его тени. Его борода и волосы задевают меня. Он пахнет тем зелёным мылом, что лежит в туалете: немного лимона и ещё что-то едкое. Ощущаю себя словно мне сейчас пятнадцать лет.
Мужчина оглядывает меня взглядом, который олицетворяет горечь. Потом забирает из моих рук пистолет, закидывает на плечо ружьё и мрачный уходит в сторону хижины. Перед тем, как переступить за порог, Харрисон оборачивается.
– До настоящего момента я проявлял любезность, но теперь перехожу к жёстким манерам. Нужно много всего сделать. Пока ты остаёшься здесь, будешь вносить свой вклад. Или плати, или работай, или уходи. Это моя собственность, и нахлебники не признаются. Других вариантов нет.
✽✽✽
Животные паслись снаружи под лёгким дождём на широком пастбище с ограждением. Считаю, что они красивые, даже если и не говорю об этом Харрисону. Красивые не в классическом понимании, это не лебеди, журавли, пантеры или бабочки; но я люблю необычную красоту, непредвиденные союзы, семьи, которые не ожидаешь. Я не очень хорошо поняла – думает ли индюк, что он баран, но у меня сложилось чёткое ощущение, что баран верит в то, что он индюк. У Дьюка действительно смешное стадо или табун, или стая, в зависимости к какому виду животные себя относят. Всё же не удивлюсь, если Шип попытается загоготать. Я держусь на расстоянии, потому что немного боюсь, когда шипя, меня окружают гуси. Как идиотка выбегаю под дождь, преследуемая четырьмя шумными пернатыми, марширующими идеальной индейской цепью. Харрисон качает головой.
– Иди чистить навоз, – указывает он мне.
Выполняю; иду чистить лопатой навоз, чтобы показать ему, что я не какая-то глупая городская девчонка, которая приходит в ужас от голубиного помёта. Работа тяжёлая, во всяком случае для меня. В какой-то момент, измученная, я вынуждена остановиться и прижаться к стене хлева. Раньше у меня болел только живот, теперь ещё и руки.
– Ты уже устала? – ироничным тоном спрашивает Дьюк.
– Совершенно ни капельки, я свежа как роза, – отвечаю и наблюдаю, как меня вновь окружают гуси. – Почему они на меня злятся?
– Они способны распознать собрата.
– В таком случае, Шип должен признать тебя своим вожаком.
Провожу рукой по лбу, я и правда устала, и начавшийся цикл всё усложняет. В Нью-Йорке я лежала бы на диване, запив половину упаковки обезболивающего настойкой кардамона, а у моей головы свернулась бы клубочком кошка. Здесь же чищу лопатой навоз и вынуждена терпеть упрёки от козла.
– Иди домой, – говорит мне, словно гонит прочь.
– Что?
– Я согрел для тебя воду.
– Что?
– Я ранее подогрел для тебя воду, – повторяет Харрисон, теряя терпение. – Был кипяток, сейчас, наверное, тёплая.
– Что?
Согласна, знаю, что не блещу словарным запасом, но, откровенно говоря, я в шоке.
– От усталости ты впала в маразм? Я должен всё говорить по слогам или, возможно, тебе нужно и нарисовать?
– Нет… только… не понимаю, когда произошло нашествие инопланетян. Я не заметила.
– И потом ты спрашиваешь, почему гуси следуют за тобой. У тебя мозг с фасолину.
– Другого объяснения нет, – настаиваю я, пропуская мимо ушей зловредный комментарий. – Летающая тарелка оставила где-то огромный стручок, как при вторжении пришельцев, и инопланетянин с доброй душой занял место мудака, который был раньше в твоём теле.
– Не болтай фигню, а иди переоденься. Я здесь закончу.
– Можешь сразу не возвращаться в дом?
– Зачем, чтобы увидеть тебя голой? Спасибо, нет, не хочу. Я уже насмотрелся на жизнь вперёд и следующую, и этот опыт повторять не собираюсь.
Приближаюсь к Харрисону и на очень близком расстоянии от его ног с такой злостью втыкаю в землю вилы, что инстинктивно он отступает. Мгновение смотрит на меня яростным взглядом, который практически сразу становится наглым.
– Не понял, почему ты злишься. Обиделась, потому что хочешь, чтобы я увидел тебя голой? Я могу пойти на жертву, но потом не отвечаю за плохой вкус моего члена.
– Ты противен, – говорю ему – Мне кажется, что воспитанный инопланетянин уже улетел и на его место вернулся козёл-пошляк.
Поворачиваюсь к Харрисону спиной и выхожу из хлева. Правда, мой фальшиво-драматический уход испорчен гусями, которые идут по пятам как надоедливые белые тени.
✽✽✽
Закрываю входную дверь на засов, оставляя Принца снаружи играть в грязи. Козёл потом его почистит.
Блокирую окно. Спокойно моюсь. Среди вещей, которые мне подарила Майя, есть клубничный шампунь. Возможно, срок его годности истёк, но всё же – лучше, чем ничего. Переодеваюсь в одежду Люси. Она любила персиковый и цвет морской волны. Понимаю, что выгляжу нелепо, одетая как фея единорогов в этой хижине, которая лишь на ступень отличается от ночлежки древних первопроходцев, но меня это не волнует. Мне кажется, свитер очень сильно натягивается у меня на груди, а брюки менее удобны, чем должны сидеть спортивные штаны, доказывая, что я толще, чем Люси. Ну, мне наплевать. Если кого-то это раздражает, он может отвернуться.
Прибираю за собой в крошечной ванной комнате, пробую проверить работает ли телефон, отодвигаю засов и потом любопытствую на кухне.
Не могу себя назвать шеф-поваром, но я умею готовить достаточно хорошо. Конечно, имея правильные ингредиенты, а не кучу консервированных продуктов, результат получился бы лучше. Тем не менее, я стараюсь и в какой-то момент понимаю, что напеваю.
Прекращаю, когда звук дождя слышится громче, а в спину ударяет резкий порыв ветра.
Мокрый, но очищенный от грязи Принц подбегает ко мне, и я угощаю его картофельной кожурой. Потом поворачиваюсь… Харрисон стоит на пороге с нечитаемым выражением на лице. Носитель множества эмоций, среди которых, без сомнения, узнаю раздражение. Это состояние души легко интерпретировать с таким тяжелым багажом мимики: губы в напряжённой тонкой линии, ноздри расширены, как у коня, ладони сжаты в крепкие кулаки.
– Твою мать, что ты делаешь? – спрашивает меня.
– Ты сказал, что я должна вносить свой вклад, пока здесь живу. Это моя часть. Не переживай, я тебя не отравлю. Не знаю, где ты хранишь цианид, а с собой я не захватила. По правде говоря, я была бы довольна и слабительному, но нет и его.
– Больше так не делай.
– Что?
– Ты достала с этими «что». Возможно, твой мозг необходимо заменить на мозг курицы и тогда уверен, по сравнению с тем, что сейчас, остались бы излишки. Больше не смей изображать из себя жёнушку, которая поёт пока готовит, от этого я зверею.
– Жёнушка? – восклицаю я и взрываюсь от смеха. – Мне кажется – заменить мозг на куриный должен ты!
Дьюк продолжает молчаливо бросать в меня враждебное хитросплетение взглядов. На секунду мне кажется, что он готов вышвырнуть меня вон; представляю, как тянет за ворот свитера и бросает спать в хлеву с моими пернатыми фанатами. Никто и никогда не смотрел на меня с таким упорством. И мне никогда не приходилось выдерживать чей-то долгий настойчивый взгляд. Обычно после безрассудного начала я начинаю смотреть вниз, потому что не люблю войну и ненавижу оружие; но сегодня я научилась стрелять, заряжать «кольт» и «винчестер». Сегодня, когда я ослаблена, ощущаю себя сильной и, вероятно, тоже могу вступить в сражение.
Спустя немного времени, Харрисон отворачивается. Качает головой, закрывает входную дверь, снимает испачканные грязью сапоги и оставляет их в углу. Идёт в маленькую ванную комнату и прежде, чем успевает войти, говорю ему:
– Я тоже нагрела для тебя воду.
Он вновь встречается со мной взглядом.
– Никогда больше не делай и этого. Занимайся своими делами, Леонора. Не желаю доброты любого типа. Меня от этого тошнит.
– Ты проявил раньше любезность ко мне.
– Больше не сделаю, если результатом стало появление идиотки, которая одевается в розовое и бродит по дому, напевая словно Мэри Поппинс.
– Почему ты боишься доброты?
– Я не боюсь! Мне противно, это совсем другое. Просто отстой, всё то, что фальшиво и скрывает другие намерения.
– Давай послушаем, какие скрытые намерения у меня были?
– Например, любой ценой взять у меня интервью. Или написать хорошенький рассказ в журнале о проведённых днях в хижине с Харрисоном Дьюком, скрупулёзную статью о том, в какого дикого зверя я превратился, о том, что ем и сколько раз пописал. Ты ведёшь себя как друг, чтобы завоевать доверие. Получилась бы гораздо более сочная сенсация, чем просто банальное интервью. Очень жаль: ты не сможешь сделать никаких снимков, чтобы продемонстрировать миру мужчину неандертальца, в которого я превратился.
– Никогда не сделала бы чего-то подобного! – возмущаюсь я. – Хорошо, я поняла, ты не хочешь видеть меня рядом, но тебе не кажется, что начинаешь преувеличивать? Как бы сказать… попробуй смириться с моим присутствием и потерпеть, пока не уеду? Вообще-то, это я в большой беде. Это я не могу вернуться к себе домой. Это я та, кто чувствует себя напуганной и дезориентированной. Я должна носить одежду мёртвой девушки, спать на полу, перелопачивать навоз и слушать, как ты ворчишь и смотришь на меня, словно тебе противно. И я никогда втихаря не написала бы статью, не получив в первую очередь согласие от тебя. Как уже тебе говорила – я не такого типа журналист, но если ты мне не веришь, проблема не моя.
Жду, что Харрисон в очередной раз хамовато ответит, но он оставляет последнее слово за мной и в три шага уходит в ванную комнату. Не знаю, он поступает так, потому что верит мне или напротив нет, но видно, что наш конфликт ему надоел.
Я снова поворачиваюсь к нему спиной, слышу, как отягощённая грязью одежда падает на пол. Продолжаю чистить картошку, как будто она причальные опоры, за которые цепляюсь, чтобы не погрузиться в искушение развернуться и на него посмотреть.
✽✽✽
Я просыпаюсь и резко подскакиваю. Ночь. За ставнями единственного окна из-за непроглядной темноты всё лишилось очертаний. Харрисон стоит у двери полностью одетый, включая пальто и шляпу. Подмышкой держит свёрнутое одеяло. Принц у камина чуть приподнимает веко и начинает опять похрапывать.
– Что происходит? – садясь, спрашиваю его.
– Я пойду спать в хлев, – поспешно отвечает Харрисон.
– Почему?
Он не отвечает, бросает на меня быстрый взгляд и открывает дверь.
– Закрой изнутри, – приказал и ушёл без дальнейших объяснений.
Я уставилась на порог в растерянности. Что могло случиться? Быть может, заболело какое-нибудь животное?
Не ощущаю себя спокойно, поэтому заворачиваюсь в одеяло и выхожу. Ради разнообразия идёт дождь. С тревогой в душе подхожу к хлеву. В одном из двух пустующих отсеков Харрисон стелет на солому одеяло. Гуси издают тихую перекличку, похожую на сонное приветствие, индюк мрачно смотрит на меня сквозь тьму, баран подражает индюку и оглядывает меня как птица. Кобыла лишь посмотрела на меня отвлечённым взглядом, в то время как куры безмятежно спят, подобно тем, кого ничего не заботит.
Харрисон резко оборачивается и с ненавистью на меня смотрит.
– Не хочешь свалить? – кричит он.
– Подумала, что какое-то животное заболело и…
– Нет никаких заболевших животных. А теперь возвращайся в дом.
– Но тогда…
– Я хочу спать в одиночестве, твоё присутствие мне в тягость. Храпишь сильнее свиньи. Мягко говоря – ты невыносима.
– Я не храплю.
– Напротив, ещё как. И сейчас можешь исчезнуть?
Вообще-то у меня нет доказательств отсутствия храпа. Я никогда и ни с кем не спала, поэтому не имею свидетелей. Возможно, он говорит правду. Мысль о том, что произвожу ужасные нелепые звуки, вгоняет меня в стыд как вора. Я должна была не обращать внимание и пожать плечами, но вместо этого ощущаю, словно погружаюсь в болото позора. Нельзя спать рядом с мужчиной, который был твоей первой и единственной мечтой: эротической, романтической, отчаянной, и всеми теми, какими могут стать мечты и оставаться безразличной к идее, что имитировала звуки тромбона такие громкие, что он не мог заснуть.
