Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Она причинила Харрисону боль, и он, в наказание, будет любить её вечно.

– Как думаешь, реку можно перейти вброд? – спрашиваю Майю, закрывая коробку, без всяких комментариев.

– Через пару дней сможешь перебраться без проблем.

– Мне будет жаль никогда больше с тобой не встретиться.

– «Никогда больше» бывает только для мёртвых, которых никто не любил. Но для живых и для тех, кто остаётся в чьем-то сердце, «никогда больше» превращается в «возможно всегда».

– Тогда, быть может, мы ещё увидимся.

– Мне кажется, что да.

– Позаботься о Люси и Титане.

– Всегда и навсегда.

– И о Харрисоне тоже, пожалуйста.

Майя смотрит на меня и наклоняет голову. Один из её последних подарков – улыбка.

– О нём позаботишься ты, – наконец заявляет Майя, словно действительно в это верит.

✽✽✽

Предпоследний подарок Майи – лист бумаги и ручка, а последний – банка с синей краской.

Первые я откладываю в сторону, а с краской начинаю работать сразу.

Слышу позади шаги Харрисона. Он останавливается у меня за спиной, ничего не говорит, но я вижу его внушительную тень.

Поворачиваюсь и улыбаюсь ему. Я не могу на него злиться за то, что он продолжает любить Реджину. Есть эмоции, которые контролировать невозможно. Как и мои собственные; я смотрю на Дьюка и понимаю, – на свете нет другого человека, способного заставить меня так идеально ощущать себя. К лучшему или худшему, и с каждым вращением земной оси.

– У Майи осталось достаточно краски, после того как перекрашивала комнату Люси. Потом Майя больше не использовала эту краску. Зелёный цвет был бы лучше, но с синим у тебя будет ещё и океан за дверью. – Харрисон продолжает молчать, но его глаза кажутся наполнены загадками. – Не прошу мне помогать, – продолжаю я, – и не только потому, что кисть одна, но и потому, что это задача, которую должна закончить именно я. Но если тебе больше нечего делать, можешь составить мне компанию.

Он смотрит на меня так странно, что какое-то мгновение я боюсь: вдруг он собирается сказать, что не в порядке, рана снова кровоточит или что-то похуже. Похоже, что непогода последних дней оставила небо над нами, чтобы переместиться в небо внутри его глаз.

– Ты в порядке? – спрашиваю я его.

– Да, – отвечает он, – но у меня имеются дела, поэтому остаться не могу. – Затем Харрисон направляется к полю, и я теряю его из виду.

Животные не думают, как он, и вскоре мы становимся обычным странным кланом: девушка изображает Тома Сойера, боров валяется в уцелевшей луже из грязи, четыре гусыни ударами клювов и энергичным встряхиванием чистят перья, куры ищут повсюду, какие съедобные мелочи можно бы подцепить, Шип и Блэк, которые играют друг с другом словно два индюка, а Венера загорает и катается по сухой земле с энергией, что почти выбивает фундамент.

И мне так грустно, так грустно, что вынуждена притворяться счастливой, иначе окончательно сорвусь.

Потому что я уже решила – завтра уезжаю.

Харрисон не знает, и говорить ему об этом я даже не собираюсь. Пока он был в хлеву, я позвонила Гуннарду. Он меня помнит, обрадовался, что я ещё жива и не растерзана свиньями и высказал готовность встретить на противоположном берегу реки. Он знает место брода. Оттуда до деревни есть короткая пешая тропинка, ведущая вниз, так что добраться будет совсем несложно.

Поэтому необходимо докрасить забор до вечера. И у Харрисона останется что-то на память обо мне.

Ненадолго, но хотя бы так. Эта краска не для наружных работ, и если снова пройдёт дождь, всё смоется; но до тех пор, пока заноза синего цепляется за деревянные колья, это будет как подпись, отпечаток, свидетельство о том, что я здесь была. Леонора-хромая-собака-Такер покрасила этот забор, испытала много эмоций, обрела кучу друзей, немного себя и испытала свой первый оргазм.

Не застывшая ледышка, которая боится мужских рук и испытывает боль во время полового акта. Она просто нуждалась в руках особенного мужчины, и чтобы конкретный мужчина вошёл в неё. Прошлой ночью ей хотелось плакать, но не по той причине, почему она хотела плакать сейчас.

Вчера она была счастлива.

Теперь в ней образовалась такая глубокая трещина, что достаточно слегка подуть, и она рассыплется.

Когда заканчиваю красить, на улице почти темно, и я чувствую себя очень уставшей.

– Лео… иди в дом. Ты даже не обедала.

Забота Харрисона о моём желудке трогает. Хочется его обнять. Я хочу сказать ему, что никогда этого не забуду. Я хочу остаться с ним. Боже, я хочу остаться. Я хочу, чтобы Харрисон попросил меня остаться.

– Действительно, я голодна как волк, – шутливо признаюсь и указываю на забор. – Нравится?

– Микеланджело плюнул бы тебе в лицо, но неплохо.

Поспешно умываю руки и лицо. Мы едим; у меня очень тяжело на сердце, и я решаю облегчить это чувство, окунувшись в болтовню.

– Ты никогда не молчишь? – неожиданно спрашивает меня Дьюк.

– Когда сказать больше будет нечего. И, между прочим, об этом... – я проглатываю кусочек настоящий и один ложный.

Голос внутри меня умоляет не делать того, что собираюсь: «Молчи. Наслаждайся последней ночью. Добавь ещё одно замечательное воспоминание. Не разрушай чары».

– Ты ничего у меня не спрашивал о Реджине.

Харрисон едва не падает со стула. Он смотрит на меня так, словно я только что появилась из-ниоткуда, как чудовищный призрак, просунувший голову сквозь половицы.

– Какого хрена…

– У тебя нет интернета, журналов, телевидения. В магазине я не заметила даже газет. Шесть лет ничего о ней не знаешь. Ты же понимаешь, я не журналист-сплетница, и никогда без твоего разрешения не напишу статью. Я ждала, что... ты у меня что-нибудь спросишь. Это тотальное молчание означает, что ты исцелился или до сих пор испытываешь такую боль, что не хочешь затрагивать эту тему? Ты всё ещё влюблен в неё?

Дьюк резко встает, уносит посуду в раковину и несколько мгновений стоит, повернувшись ко мне спиной.

Я жду, когда Харрисон повернётся, бросит на меня жесткий взгляд, спросит: с какой стороны это меня касается, и пошлёт на х..й.

Вместо этого, когда поворачивается, в его глазах видна боль.

– Я продолжаю её любить, – заявляет он, и моё сердце разрывается.

– Мне... мне жаль, – бормочу я.

И мне действительно жаль. Дьюка, – потому что у него в глазах вибрирует глубокая любовь и он понимает, что всё ещё должен её задушить. Себя, – потому что я не могу и никогда не смогу конкурировать с таким сильным, неотделимым от кожи чувством, несмотря на время, расстояние и зло, которое Реджина ему причинила.

– Поэтому ты ничего не хочешь знать?

– Я специально переехал сюда жить. И не понимаю, как новости о ней могут мне помочь.

– Я... Если бы кого-то любила, я бы хотела знать... что с ним всё в порядке.

– Если бы она умерла, Херб сказал бы мне. Его молчание по этому вопросу означает только одно: у неё всё прекрасно, вновь вышла замуж и вероятно родила детей. И твой недоверчивый взгляд, как будто я провидец, подтверждает это. – Резкий тон его голоса контрастирует с недавней растерянностью. – Сколько мужей? Два, три? Сомневаюсь, что она могла остановиться только на одном.

– Ты говоришь не так, как будто... как будто любишь её.

– Иногда приходится делать вид, что не испытываешь того, что чувствуешь. Иногда у мужчины нет альтернативы, и поэтому он должен вести себя, словно циничный негодяй. Потому что, если позволит сердцу снова себя трахнуть, с ним всё кончено. Если это квалифицирует меня как человеческое отродье, да будет так.

Харрисон снова поворачивается ко мне спиной и начинает возиться в раковине с посудой. Тогда я делаю нечто импульсивное. Я подбегаю к нему и обнимаю сзади. Прижимаюсь щекой к ране.

– Ты не человеческое отродье. Ты просто страдал. Ты не человеческое отродье.

Я замираю, а Харрисон не отталкивает и не издевается надо мной. Так мы и стоим некоторое время.

– Пойдем, – говорю я ему наконец.

Беру его за руку, и мне кажется, что вместо трёх шагов по тесной комнате мы делаем миллион вдоль аллеи, усаженной деревьями и украшенной гирляндами из роз.

Как будто вместо маленькой неудобной кровати наши тела встречает роскошный альков.

Как будто вместо того, чтобы трахаться, мы занимаемся любовью.

Я знаю, что это не так.

Но завтра я уйду, а сейчас хочу думать только о сегодняшней ночи.

Хочу испытать те же эмоции, что и вчера; не то, чтобы я была девственницей (по крайней мере, не физически), но такой я себя чувствовала... К сожалению, я позволила другому, – много лет тому назад на втором курсе колледжа, – первому внушить мне отвращение в отчаянной попытке обмана, что я красива, привлекательна и способна понравиться тому, кто не приравнивает меня к жабе или толстокожему слону. Ни в тот раз, ни в другой эта попытка не стала выигрышной. Возможно, потому, что те мужчины были ошибочны, может быть, потому, что я была неправильной – с тяжёлым бременем неуверенности и полной неспособностью потеряться в ощущениях. Я говорила уже: у меня никогда не существовало особой близости с сексом и умением дать волю чувствам. Единственное ощущение, которое помню, связано с холодом, раздражением, болью. Страх не понравиться и уверенность в том, что никто не понравится мне.

Но эмоции и ощущения прошлой ночи... Эмоции и Ощущения прошлой ночи.

Может, потому, что он правильный мужчина, возможно, потому, что наконец-то правильная я. Мне хорошо. Моё тело – ковёр из распускающихся один за другим цветков. В лёгком соприкосновении цветы открывают свои венчики. Цветы повсюду. И маленькие пламя, и нежные пожары.

Так что вчера был мой первый раз.

И сегодня последний.

Желаю, чтобы эта ночь стала совершенной, желаю сделать всё, что не делала никогда, я хочу почувствовать кожу к коже, его плоть повсюду, и его дыхание, волосы, язык, и его хриплый, приглушенный стон на смену которому приходит рычащее наслаждение.

Желаю, чтобы он смотрел на меня, как сейчас, – словно смотрит только на меня. Как будто я не любая женщина, способная дать ему то, что он хочет, а Леонора: единственная женщина на свете, единственная, которую действительно невозможно будет забыть.

Я знаю, это сон.

Наступит рассвет, и только сны удерживают ночь вблизи.

✽✽✽

Я ухожу, пока ты спишь.

Я возьму с собой винтовку, чтобы добраться до реки. Оставлю её на берегу, так что потом сможешь забрать.

Если встречу медведя, я поздороваюсь с ним издалека, как прощаюсь сейчас с тобой.

Я прощаюсь с тобой издалека, как делают дети из окон поездов.

Пока, Харрисон.

Вообще-то, прощай, Харрисон.

Желаю тебе поправиться, наконец, найти себя, — и особенно – вновь начать писать. Вот, это был бы отличный подарок, который ты мог бы сделать мне, если пожелаешь.

И будь добр к Принцу и с остальными, найти искренних друзей непросто.

Не бойся, о тебе никаких статей не будет.

Всё, что произошло, останется тайной моего сердца.

ГЛАВА 11

Ясли Венеры оставались нетронутыми, а сама кобылица неподвижно лежала на боку на соломе в своём боксе, и, если бы её грудная клетка не поднималась ритмично при дыхании, можно было подумать – она труп.

Иногда она вставала и стояла без движения, прислонив морду к стене, словно наблюдала сквозь щель за миром, и он ей совсем не нравился. Случались моменты, она выходила на просторный наружный загон, теперь усеянный пучками зелени. Но казалось, ничто не способно привлечь внимание Венеры, даже обилие яркого солнца её не радовало. Прислонив морду на столб ограды с видом, что вот-вот умрёт, кобылица застывала в углу загона, похожая на конскую статую.

Не то чтобы другие животные чувствовали себя лучше. Принц выглядел как чучело свиньи, гуси тихо шипели, а куры не снесли ни яйца даже по ошибке.

– Какого хрена с вами происходит? – выругался Харрисон, хотя прекрасно понимал, в чём причина.

Эта сучка. Она приехала к нему, переполнила своими ложно добрыми словами, похвальными речами, той радостью, которая сочилась маленькими добрыми чувствами и потом уехала.

Не то, чтобы он огорчился; ему не терпелось освободиться от её присутствия, громоздкого во всех смыслах! Когда Харрисон не увидел Леонору рядом с собой в постели, то с облегчением выдохнул.

Он не возражал бы трахнуться ещё разок, но преимущество приятного секса не уравновешивало недостаток того, что по дому бродит незнакомка, которая во всё сует нос и трещит без умолку. Да к тому же говорит кучу глупостей.

Дьюк совсем по ней не скучал, и уж точно не как его животные, у которых слишком маленький мозг, чтобы понять, сколько они выиграли, оставшись вновь в одиночестве.

Одни.

Откуда он взял это слово?

Как будто с Леонорой они были в компании.

Как будто она привнесла в их жизнь что-то хорошее.

Не было раньше одиночества – было спокойствие.

Не существовало ни до, ни после, и не существовало даже достойного для рассмотрения во время.

Ну, был тут человек, который двадцать гребаных дней портил ему жизнь, а потом ушёл, оставив записку, которую Харрисон тут же сжег в камине. Конечно, лучше пережить досаду на идиотскую записку, чем невыносимую тяжесть личного жалкого прощания, сдобренного какими-нибудь её фразами, словно из печенья удачи. Но ещё лучше – ничто из ничего.

Когда он вернулся домой злющий на всё стадо, которое, казалось, составляли не животные, а их чучела в момент абсолютного несчастья, Харрисон осознал пугающий факт. Он сам не ел несколько дней. Он ковырял в тарелке, но потом что-то раздражающее захлопывало желудок, Дьюк начинал испытывать неожиданное чувство тошноты и в итоге отправлялся спать, практически не прикоснувшись к еде.

Возможно, воспалилось плечо?

Или опять поднялась температура?

Если бы Харрисон был менее высокомерным и менее убежденным, что его сердце билось только для того, чтобы гарантировать жизненные функции, а никак не для чувств, включающих опустошающую ностальгию после банальной арифметической операции, он достиг бы единственно возможного результата: ему не хватало Леоноры.

У него пропал аппетит. Он не спал. Харрисон бродил по округе точно так же, как Венера. Всё, что он делал – это думал о Леоноре: упрекал её, ненавидел, обвинял в любой мировой катастрофе, но думал только о ней. Даже мастурбировал, думая о ней. И ещё не стирал одежду, которую ей одалживал. Во всей этой истории настоящим жалким идиотом был он.

Но Харрисон был высокомерен и горд, и никогда не признался бы, что стал жертвой печали.

Когда Принц положил свою большую голову ему на ногу, пробуждая от своего рода транса, Дьюк понял, что долгое время сидел неподвижно за кухонным столом перед пустой тарелкой, которую даже не наполнил.

Именно тогда он взял трубку и позвонил Хербу.

Его агент ответил после многочисленных гудков встревоженным голосом, настолько резким, что у Харрисона заболела барабанная перепонка.

– Харри, что случилось?

– Ничего не случилось, успокойся.

– Всё в порядке, и поэтому ты мне звонишь среди ночи? К тому же ты никогда не звонишь. Разреши мне испугаться, уж позволь!

Уже наступила ночь? Сколько времени он простоял, размышляя? Харрисон бросил взгляд за окно, и полная темнота подтвердила: он не заметил, как пролетело время.

– Харри, ты заболел? – настаивал Херб.

– Я в порядке.

– Что тогда... Господи, только не говори, что случилось что-то с девушкой. Она была в порядке ещё несколько дней назад, или нет? Что ты натворил за это время? Чёрт возьми, Харри, мне удалось отмазать тебя от тюрьмы, когда ты избил до полусмерти журналиста, не говоря уже о вышибале из того клуба. В твоё оправдание можно сказать, что тебя спровоцировали в обоих случаях. Но девушка... Нет, только не она! Что ты с ней сделал?

– По логике вещей, это она меня провоцировала, приехав сюда, чтобы выносить мне мозг. Во всяком случае, я ничего ей не сделал. Она уехала.

С другой стороны телефонной линии до него донесся шумный вздох облегчения.

– А, хорошо… ты заставил меня волноваться. Не то, чтобы считал тебя способным причинить женщине боль. В итоге ты дал ей интервью?

– Нет.

– Друг мой, жизнь затворника сделала из тебя большего идиота, чем раньше, ты знаешь это? Тебе пригодилась бы газетная статья.

– К чему?

– Чтобы люди снова вспомнили о твоём существовании. Ты продаёшься так мало, что я с трудом оплачиваю расходы агентства. Нужно освежить публике память, иначе они забудут, что ты существуешь. Тем более ты пропал, и неизвестно – жив или мертв. На самом деле для увеличения продаж тебе было бы лучше умереть, возможно, как-то театрально.

– Тогда я придумаю очень театральное самоубийство. Хорошо?

– Не говори ерунды, это не твой стиль, Харри.

– Покончить с собой на публике?

– Звонить мне посреди ночи и говорить херню. Чего ты хочешь на самом деле?

Харрисон ответил не сразу; вернее, вообще ничего не ответил. То, что он действительно хотел, было настолько невероятным, что он почувствовал себя смешным. Дьюк позвонил своему агенту, поддавшись безрассудному порыву узнать хоть что-нибудь о Леоноре. Тривиальные вещи, ведь Леонора и не думала о нём, если трахалась с другим... Вообще, а кто такой этот парень, чтобы Харрисон мог пойти и разбить ему лицо и...

– Есть возможность... связаться с мисс Такер?

Если бы Херб находился рядом, то Харрисон увидел бы, как от удивления агент широко раскрыл глаза.

– Что за хрень... У меня должен быть где-то её номер...

– Не знаю я, что делать мне с её номером. Не поэтому тебе звоню. Ты как был чертовски сентиментальным, так таким и остался. Нет, даже стал ещё хуже!

Херб раздражающе захихикал.

– По-моему, чертовски сентиментальный это ты. Поверь мне, такого поворота я не ожидал! Мог допустить, что ты, весь такой зацикленный на неприкосновенности частной жизни и с идеей, что весь мир тебя преследует, просто захотел убедиться, что мисс Такер не собирается без твоего согласия публиковать статью и тому подобное. Если же ты задумался о чём-то романтичном, значит... – На этот раз Херб рассмеялся прямо, не скрывая. Харрисон не сомневался, его слышно до самого Коннектикута. – Неужели мой Харри наконец вернулся в мир живых? У вампира снова начало биться сердце? Я бы не возражал! Совершенно был бы не против! Так ты сможешь выбросить из головы всё дерьмо прошлого. И возможно, у тебя появится желание покинуть дыру, в которой живешь, и написать новый роман!

Харрисон еле сдерживал желание прервать разговор, даже не попрощавшись, если только не считать заключительного «пошёл на х…й» прощанием.

«В противном случае Херб поймет правильность своего нелепого вывода обо мне, будто я к ней что-то чувствую».

– Повторяю: ты был чертовски сентиментальным и не изменился. Меня не интересует эта зануда журналистка. В любом случае, да, это хорошая идея: убедиться, что она не напишет дерьмо обо мне.

– Я проверю. Хотя мне она не показалась такой. Я имею в виду той, которая не держит слово. Я общался с ней только по телефону, но она произвела впечатление порядочного человека. К тому же было ясно, она безумно в тебя влюблена. Когда произносила твоё имя, создавалось ощущение, словно она пробует что-то вкусное.

– Если даже и так, то произнеси она его сейчас, то почувствует вкус яда.

– И тебе жаль?

– Нет. Я совсем не против.

«Она только лишила меня аппетита, сна, разума. Но я не сожалею – это посредственная эмоция, а я не признаю половинчатости. Для меня либо пошло всё на хер, либо нечем дышать».

– Как скажешь, друг мой. Просто я до сих пор не понял, зачем ты позвонил. Ведь как оказалось, ты не в беде или... О боже, хочешь сказать, ты написал роман тысячелетия? В чём причина выпавшей чести?

«Придумай любую фигню, только давай правдоподобную хотя бы».

– Я хотел спросить тебя о Реджине.

Херб шумно пробормотал.

– Нет, мне это не нравится. Вместе с Реджиной вы не создаете ничего хорошего. Мне совсем это не нравится. Предпочитаю мисс Такер.

– Тогда сделай ей предложение. А пока скажи мне, Реджина вышла замуж? Родила?

– Откуда такое внезапное любопытство? С вашего расставания прошло уже восемь лет. Если хочешь знать, возвращайся в Нью-Йорк или почитай чертову газету.

– Так что, это «да»?

– Думаешь, твоя бывшая жена способна жить самостоятельно? – спросил иронично Херб. Повисла кратковременная пауза, словно агент собирал воедино рой мыслей. Наконец он обреченно вздохнул. – Да, она дважды выходила замуж и родила столько же детей. Снялась в дюжине фильмов, озвучила мультяшного персонажа, сделанного по её образу и подобию, участвовала в рекламном ролике для аромата известного парижского дома. Всё время красивая и звезда, как никогда. Теперь доволен? И вообще? Почему, чёрт возьми, ты спрашиваешь меня об этом сейчас, спустя столько времени, и ночью? Ты не здоров, Харрисон, что-то не так, и ты не хочешь сказать мне, что именно?

На самом деле что-то было, и серьёзное, чертовски серьёзное. Можно сказать – смертельное.

Пока Херб рассказывал ему о женщине, которая разрушила его жизнь, и которая ещё месяц назад вызывала у него острые реакции гнева и злобы, Харрисон понял истину, о которой никогда бы и не подумал. Нечто почти немыслимое.

Бывшая жена его больше не волновала.

То, что она вновь вышла замуж, что у неё были дети, и трахалась ли она со всей планисферой или даже с племенем пришельцев.

Он даже не ненавидел её.

Мира, хорошей жизни и «прощай».

Единственная, о ком он хотел знать всё, была Леонора.

На одну причину больше, чтобы ничего о ней не спрашивать, а вернуться в свою скорлупу, стереть девушку из памяти или сделать из неё воспоминание, как о Реджине. Такое, что не причиняет боли, гладкий безболезненный рубец, мишура, без которой чувствуешь себя лучше.

«Меня определенно не убьет это необладание, потому что никто и никогда не преуспел в этом! Я пережил всё, стал сильнее, чем прежде, и не потерплю крах даже в этот раз, да ещё по такой глупой причине».

✽✽✽

Уже почти рассвело, когда Харрисон пошёл в хлев. Венера стояла там, где он оставил её, упрямо-несчастная.

– Ладно, девочка, сейчас мы возьмем себя в руки, – пробормотал он ей.

Он собрал маленький ошеломлённый отряд животных, и все вместе они вышли в наружный загон. Солнце ещё не взошло, но воздух жаждал его света, и всё вокруг было усыпано мелкими бликами. Обычно Харрисон оставлял пастись животных в одиночестве: щипать, нюхать, спать в лучах света, а сам занимался другими делами.

Сейчас он остался с ними. Положил руку на шею Венеры и сказал:

– Пожалуйста, живи. Живите. У меня есть только вы.

Они вместе ходили по загону. Какая странная кучка друзей. Мужчина, лошадь, боров, четыре гуся, три курицы, индюк и баран – вместе встречали восход солнца. Процессия в некотором смысле комичная и во многих других – наполненная меланхолией.

Внезапно Харрисон заметил вдоль забора пучки чертополоха. Он сорвал несколько стеблей, думая об этой проклятой девушке, о ком не должен думать, и протянул кобылице.

– Ешь, – сказал он ей. – Или Леонора больше не вернётся.

Кобыла посмотрела на него одним из тех взглядов, которые, казалось, скрывали необычайные тайны, если вообще не философское понимание смысла жизни, настолько они были загадочными и глубокими. Какое-то мгновение Венера, казалось, выглядела неуверенно, словно, согласись она принять эти сорняки, и тем самым примет на себя обязательство, требующее предварительного тщательного обдумывания.

– Обещаю тебе, я приведу тебе компаньона в скором времени, – увещевал её Харрисон. – А пока ешь!

«Я тоже буду есть, обещаю тебе и это».

Словно прочитав его мысли, Венера принялась за чертополох. Сначала она жевала стебли осторожно, а потом всё с большей интенсивностью. Тогда Харрисон достал из карманов другую еду, которую принес с собой: морковь, кусочки хлеба, листья капусты, семена подсолнухов, дольки фруктов. Он сел на землю и дал каждому свой кусочек.

Животные принялись есть, окружив его и веселя гармоничным шумом клювов и челюстей.

Затем из другого кармана он вынул три печенья, которые для него приготовила Майя. Он съел их, как это сделала Венера, вначале со скептицизмом. Потом уверенно. Наконец, с аппетитом.

Не умирать же ему, чёрт возьми.

У него имелась куча дел, и все они предполагали, что он должен оставаться живее всех живых.

✽✽✽

Гуннард обслуживал клиентку, пожилую даму, которая покупала запас виски лет на десять (если ей удастся прожить столько времени, его расходуя).

Когда женщина ушла, Гуннард заметил ожидающего в дверях Харрисона.

– Уэйн, какими судьбами в наших краях? – спросил он скорее с иронией, чем с добротой. Так говорят кому-то: «увидимся если не умрем», но, безусловно, парень предпочел бы видеть Харрисона мёртвым. – Мост отремонтировали?

– Нет.

– И как же ты собираешься везти домой провизию?

– Я пришел не за покупками.

– Ты как всегда «разговорчивый», не так ли, приятель?

– С каких пор мы дружим?

Гуннард выгнул бровь. Любезная маска, которую он приберегал для своих клиентов, как бы подражая идеальному торговцу, рассыпалась, уступив место истинному лицу того, кто не боится признаться в своих антипатиях.

– На самом деле ты мне совсем не нравишься, и я считаю, это взаимно. Чего ты хочешь?

– Ты помогал Леоноре несколько дней назад перебраться через реку?

Гуннард натянул ухмылку, которая действовала Харрисону на нервы.

– О, прекрасная Леонора. Конечно, это я, так как кое-кто был слишком невежлив, чтобы позаботиться о ней. У неё было такое лицо, бедная девушка. Я говорил ей, когда она только приехала, не переходить мост, не идти в дом к волку, но она не послушала меня.

Харрисон сжал кулак под длинным рукавом, а затем заставил себя не впечатывать его на лицо этого придурка, даже если засранец говорил абсолютную правду. Он вёл себя с Леонорой, как волк и позволил ей уйти, как поступают со шлюхами. Было также верно, что она ушла, не предупредив. Исчезла, как дуновение ветра, который находит между ставнями щель, а он не сделал ничего, чтобы плотнее закрыть окно. Напротив, он распахнул проклятые створки, подталкивая Леонору наружу. И теперь, когда она оказалась снаружи, у Дьюка создалось впечатление, что он избавился не только от порыва ветра, но и от всего воздуха.

– Не лезь не в свое дело, Гуннард. Я просто хочу знать, всё ли с ней в порядке.

– Она была жива и здорова, но не думаю, что этого достаточно для утверждения «с ней всё в порядке». Она мало что говорила. Леонора немного задержалась в магазине, чтобы высушить края брюк, и я предложил ей чаю. К твоему сведению, я даже пытался её поцеловать.

Рука Харрисона шевельнулась, словно была одарена собственной жизнью. Удерживаемый до этого кулак освободился от тормоза и впечатался в нос Гуннарда. От прикосновения раздался сухой и одновременно хрустящий шум, похожий на взрыв пробки от шампанского и крошащееся печенье.

Парень выругался, и задыхаясь, стал искал чем бы тампонировать кровь. Схватил на лету полотенце, а затем с невероятным ужасом уставился на Харрисона, словно впервые до него дошло, как был прав, всегда испытывая ненависть к этому отвратительному мудаку.

Дьюк подошёл к нему с видом, каким угодно, но только не с сожалением.

– Надеюсь, ты просто безуспешно попытался её поцеловать. Иначе тебе придётся дышать задницей.

– Кто сможет тебя понять – молодец! – рявкнул Гуннард. – Если она так важна для тебя, почему позволил ей уйти?

– Что ты ей сделал?

– Ничего! Я не дикарь. Но она мне сразу понравилась, едва увидел её месяц назад, и так как она выглядела такой грустной...

– Ты приставал к ней?

– Это то, что можешь сделать ты. Я только попытался поцеловать её, пока она молча стояла у печки. Но она оттолкнул меня. Она сказала, что это не моя вина, и я потрясающий парень, но она влюблена в другого. Не в тебя придурок, в некоего Харрисона. И хорошо, потому что ты не заслуживаешь такую, как она.

Харрисон сглотнул несуществующий кусочек, похожий на комок соли.

– А потом она уехала?

– Ты не можешь позвонить ей, если хочешь узнать, как она? Ах, возможно, ты не можешь этого сделать, потому что она отшила и тебя?

– Как она уехала? – настаивал Харрисон.

– Она села в автобус. Я предложил проводить её до Рок-Спрингс, но Леонора отказалась и от этого. Плохой день для меня, хотя, видимо, и у тебя всё шло не очень хорошо. Ты выглядишь отвратительно. – Гуннард скуля от боли посмотрел в зеркало на свой нос. – Надеюсь, у меня ничего не сломано. Не буду в ответ разбивать тебе лицо лишь потому, что, если кто-то захочет поцеловать девушку, которая мне нравится, я поступлю также.

Харрисон уже почти вышел из магазина, когда его окликнул Гуннард:

– Ты не хочешь её подарок?

Шокированный, Харрисон резко развернулся.

– О чем ты говоришь?

– Перед уходом она кое-что заметила на одной из полок. Стояла там годами, вся запылённая. Она попросила меня привести её в порядок и отдать тебе. Поскольку у Леоноры не было с собой денег, я даже одолжил ей деньги на автобус. Но несколько дней тому назад она перевела мне деньги. Не знаю, для чего тебе нужна, но она твоя.

Харрисон оказался бы менее потрясён имей предмет подлинную ценность. Но это была старая печатная машинка бело-голубого цвета фирмы Ундервуд.

Несколько секунд Дьюк смотрел на неё, словно это ребус для разгадывания или скульптура абстрактной формы, суть которой определяется глазом не сразу. Он посылал Херба куда подальше и за меньшее (например, когда тот пытался разузнать, не написал ли он новый роман). Харрисон никогда не терпел давления, не выносил его и сейчас.

И всё же по какой-то причине именно сейчас он не испытывал давления.

Он почувствовал себя просветлённым.

Поэтому, немного подумав, он повернулся к Гуннарду и решительно сказал:

– Я её забираю, но мне нужна также и пачка бумаги.

ЧАСТЬ

II

Нью-Йорк

ГЛАВА 12

Леонора

Я захожу в ресторан, где у нас назначена встреча, и взглядом ищу Джулиана. Он сидит за столиком рядом с окном, откуда открывается вид на Бэй-стрит, на Статен-Айленд, район Нью-Йорка, где живу я. Поскольку Джулиан живёт в Квинсе и всегда занят, его визит показывает, как сильно он заботится обо мне. Иногда осознание этого ошеломляет, поскольку к такому я не привыкла.

Подняв руку, он подзывает меня жестом.

На него всегда приятно смотреть. Он один из тех прекрасных мужчины, которые могут появиться на обложках журнала, тех, кто заставляет женщин задуматься о том, что их вера в рыцаря на белом коне в итоге не совсем ошибочна. Потому что Джулиан представляет собой не только идеальное воплощение лёгкого ретро-классического очарования в стиле Кэри Гранта с некоторыми штрихами современности, но он также истинный и совершенный джентльмен.

И он мужчина, за которого мои родители хотели бы выдать меня замуж.

С тех пор, как я повзрослела, проблема «уродства» их единственной дочери ушла на задний план.

Более серьезным вопросом стало другое: электорат требует внука, и проблема «брака» заткнула за пояс любую другую тему. Невозможно баллотироваться на пост губернатора штата Нью-Йорк, пропагандировать с плакатов четырём ветрам о важности семейных традиций и как можно более многочисленной семьи, появляться в рекламных роликах, полных детей (все строго белокурые и со светлыми глазами), и иметь рядом с собой всего лишь чихуахуа (хотя и блондина со светлыми глазами).