Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Хотя, отчасти, это новое размышление даже утешало его.

Он думал, что любил Реджину до безумия и теперь понимал, это было всего лишь недоразумение молодого придурка.

К такому же выводу он пришёл бы и с Леонорой?

То, что он думал чувствовал к ней, было ещё одним затмением разума в момент слабости? А чем это было сейчас? Лишь старый придурок со вкусами, немного отличающимися от прошлых, но, несомненно, всё ещё склонный обменивать огарки свечей на стаи светлячков?

Он искал Лео взглядом, светлячки от этого недоразумения объединились с бабочками в животе, и он надеялся, что так оно и есть. И надеялся с той же силой, с какой больной надеется исцелиться от болезни, от которой не существует лекарства.

✽✽✽

Когда Харрисон понял, что за столом Леонора сидит рядом с ним, он почувствовал спазм удовольствия вместе с ощущением гнева.

Заметив таинственный обмен репликами между Реджиной и прислугой (как при встречах на высшем уровне), Дьюк сделал вывод: хозяйка изменила расположение мест в последний момент. Наверняка, она намеревалась наказать его за то, что отказался публично поклонился у её ног и удалила Харрисона с почетного трона рядом с ней, заменив Мануэлем Мартинесом. Это повлекло другие изменения. Харрисон слишком хорошо знал Реджину, чтобы думать, что та позволит ему насладиться вечером. Поэтому, посадив Леонору рядом с ним, в глубине души бывшая жена намеревалась наказать его, усадив рядом с женщиной, которую среди гостей считала менее красивой.

Ему хотелось задушить Реджину и в то же время поблагодарить за такой выбор.

Вначале каждый из них игнорировал другого. Харрисону пришлось смириться с ещё одним потоком банальности от сотрапезников, сидящих слева от него:

– Я не могу дождаться возможности прочитать ваш роман, знаете ли, вы в отличной форме, и вы видели, как прекрасна Реджина?

Потом еда, и фильм, и пляжи Мартас-Винъярд, и опять фильм.

– Кто заботится о Принце и остальных? – спросила вдруг Леонора.

Этот вопрос подарил ему вкус горного воздуха, рассеивая скопления миазмов.

– Майя. Я оставил их у неё.

– Они в порядке?

– Да. У Венеры новый партнер, и она беременна.

Леонора улыбнулась глазами.

– О, я рада этому! Я... я так часто думаю обо всём! – Она покраснела с обычной безжалостной быстротой. – О них, я имею в виду. Я бы хотела завести поросёнка.

– А твой жених согласен?

– Мой жених?

– Этот манекен, который всегда тебя лапает.

– Но это неправда!

– Что именно? Что твой парень похож на манекен или то, что постоянно лапает тебя?

– Что... он похож на манекен, конечно. Я не собираюсь спокойно выслушивать, как ты высказываешься плохо о Джулиане.

– Констатация факта – не означает плохо высказываться. Твой парень двигается напыщенно, словно марионетка из папье-маше и практически засунул руку тебе в лифчик – ты собираешься отрицать это?

Леонора открыла рот, не удосужившись изобразить более сдержанное и подходящее для случая изумление.

– Я... у меня упала контактная линза и... и в любом случае – это не твое дело!

– Разве у тебя не было аллергии на контактные линзы?

– Если ношу их слишком долго, да, но на сегодняшний вечер я хотела... Очки не идут мне и...

– Ты совсем не выглядишь в них плохо. И это твой жених должен сказать тебе, а не лапать публично!

– То, как мой жених прикасается ко мне на публике и тет-а-тет тебя не касается. Харрисон, мне надоело повторять тебе – занимайся своими делами.

Он понизил голос, чтобы не слышали окружающие, а потом прошептал:

– Мужчина, который не в состоянии заставить тебя понять, что ты красивая даже в очках, с растрепанными волосами, в рабочем комбинезоне, пока разгребаешь лопатой навоз в грёбаной конюшне, не для тебя.

– А для тебя, напротив, женщина, которая ждёт твоей первой неудачи, чтобы предать, превращает в алкоголика, заставляет убегать, чтобы спастись от самого себя. И затем просто потому, что успех снова улыбается тебе, приходит, подражая Глории Свенсон с таким видом, словно хочет превратить тебя в своего четвертого мужа перед пятым.

– У меня нет намерения стать четвёртым мужем, а ты, видимо, размышляешь о том, чтобы стать первой женой этого чёртова пижона.

– Первой и последней – можешь поклясться!

– Я уверен, это понравится твоим родителям, и они перестанут обзывать тебя жабой и говорить, что ты ничего не добилась в жизни. Это и есть настоящая причина столь нелепой помолвки? Какой замечательной парой вы будете! Могу представить, как вы трахаетесь, словно мертвецы, с абсолютным безразличием друг к другу.

Леонора окинула его пристальным взглядом. Её глаза (возможно, из-за отражения свечей, поставленных на стол в подсвечниках из блестящего серебра), на мгновение показались ему полными настоящих молний.

– Я обручаюсь с тем, кто мне нравится. И ты не можешь позволить себе судить о других, поскольку сам меня трахнул, испытывая ко мне абсолютное безразличие.

– До тех пор, пока не доказано обратное. Это ты ушла, как воровка, после того как сказала, что тебе достаточно секса, и ты не хочешь обязательств.

В этот момент Реджина, хотя и на значительном расстоянии, должно быть, заметила его разговор с Леонорой. Они оба говорили вполголоса: никто, кроме ближайших сотрапезников, которые были вовлечены в другие активные обсуждения, не мог уловить его смысла. Несмотря на это, только слепой не заметил бы сердитых выражений обоих, покрасневших щёк Леоноры и Харрисона, держащего нож для рыбы, словно имитировал убийцу или метателя ножей. Только слепой не почувствовал бы электрическое напряжение, пробивающееся из этих двоих, и Реджина наслаждалась отличнейшем зрелищем и чувствами острее этих ножей.

– Харрисон, ты ещё не сказал нам, какое название у твоего нового романа, – заметила Реджина, с явной целью привлечь взгляды каждого гостя, словно магнит. Дьюк понял это сразу: она терпеть не могла, чтобы другая женщина привлекала его внимание, пусть даже и для того, чтобы навлечь на себя подобие ссоры.

По правде говоря, его роман ещё не имел названия. У него не получалось найти то, которое удовлетворило бы его. Он ненавидел ярлыки и эффектные фразы. Своего рода название было.

Тем не менее, в этот странный момент тишины, пока все ждали ответа, а Леонора уставилась на свою тарелку – его сердце бродило в груди, как слепой в лабиринте изгородей. Сомнения, что мучили Харрисона между взлетами и падениями, полными «да», «нет» и «возможно», превратились в жестокую уверенность.

Он был влюблен в Леонору.

Ничего невозможно сделать, выдумать и скрыть, чтобы не думать об этой истине.

Он не просто хотел трахнуть её тело, горящее от необходимости трахаться.

У него не прошло бы и после шести лет.

Харрисон никогда не думал о Лео, как об эгоистичной кукле, способной вонзить клинок в спину. Он был одурачен больше, чем лиса, у которой за спиной стена и полукруг собак впереди.

Херб собирался что-то сказать, спеша ему на помощь, но Харрисон не думал об истинном названии, он думал только о свободе, которая без Леоноры стала пустой. Думал о себе наедине с кем бы то ни было, о книге, которую написал, вспоминая о Лео каждую проклятую секунду тех минут, часов и месяцев, и медленно сказал:

– «Любовь льется из меня, как кровь».

Это было не название, это было замаскированное заявление того, кто никогда не сможет сделать откровенное признание.

Гости, казалось, оценили. Так это роман о любви? Как интересно, наверняка его прочитали бы все, даже те, кто ни хрена не понял из его предыдущих книг.

Реджина, однако, не выглядела удовлетворенной. Её взгляд пробежал по Харрисону и остановился на Леоноре, которая кромсала остатки пирожного. Казалось, Реджина задавалась вопросом: что же эти двое сказали друг другу с таким подавленным волнением, и почему её бывший муж, вместо того, чтобы пялиться весь вечер на неё (Реджина была «абсолютно» самой красивой), ничего не сделал, кроме как подглядывал за этой китообразной, которую она посадила рядом с Харрисоном с единственной надеждой сделать ему больно.

ГЛАВА 14

Леонора

– Дорогая, ты не в порядке?

Я цепляюсь за руку Джулиана, чтобы не упасть. Высокие каблуки делают меня неустойчивой, но Харрисон – худший шторм.

Сегодня утром я видела его в окне на первом этаже этого своеобразного сказочного замка из дерева. Мне хватило одного мимолетного взгляда, чтобы почувствовать себя подвешенной вверх тормашками и обнаженной. Что произойдёт сейчас, когда мы оба находимся в одном доме, одной комнате и на опасно близком расстоянии?

Опасно для меня, поскольку не уверена, смогу ли я достойно скрыть свои чувства. Конечно, не для него, ведь теперь Харрисон катит по безопасным рельсам равнодушия. Он может быть с Реджиной: после стольких лет Харрисон может вернуть женщину, которую любил больше всего на свете. Сомневаюсь, что у него останется место для другой ностальгии.

– Леонора, что с тобой? – снова спрашивает меня Джулиан.

– Я... мне нехорошо, не нужно было сюда приходить.

– Я заметил, ты весь день странная, рассеянная и задумчивая. А теперь дрожишь, как в лихорадке. Хочешь вернуться в комнату?

– Нет, полагаю, мне нужно столкнуться с врагом: я не могу прятаться вечно.

– И кто этот враг? Харрисон Дьюк?

– Как ты...

– Я продолжал думать, что ты что-то скрываешь от меня, девочка. Как только увидела его сегодня утром, то пошатнулась. Не удержи я, ты свалилась бы. Едва слышишь, как кто-то называет его имя, тебя бросает от трупной бледности до цвета пламени. Ты можешь притворяться сколько хочешь, но я не дурак.

– Он мой любимый писатель. Видеть его лично – это эмоция, которая...

На лице Джулиана появилось выражение из оттенков полуиронии и грусти.

– Почему ты продолжаешь лгать? Ты не доверяешь мне?

Я снова вздыхаю, и, накручивая прядь волос на палец, морщусь от усталости. Какой смысл притворяться? В надежде, что, отрицая правду, она исчезнет вместе со всеми эмоциями?

– Прости меня, я очень тебе доверяю, – бормочу я. – Но это особые дни для Мануэля и, соответственно, для тебя тоже, и я не собираюсь утомлять тебя своим нытьём неудачницы о колоссальной любви к тому, кто её даже не замечает.

– А мне кажется, он тебя заметил, и ещё как. В этот момент, хотя он и находится по другую сторону зала, у него такое выражение... как будто хочет наброситься на тебя. И я имею в виду, как хочет наброситься мужчина, дорогая.

– Ты определённо ошибаешься. Он влюблён в Реджину, и не думаю, что я причина такого внимания.

– Если он влюблен в Реджину и смотрит так интенсивно на тебя, то как минимум, должен страдать биполярным расстройством.

– Да, он немного ненормальный, но не думаю, что так.

– Теперь на тебя пялится и его агент. Он приближается. Девочка, послушайся меня!

– В чём именно?

– Притворись, что влюблена в меня. Давай продолжим по сценарию помолвки. Если Харрисон Дьюк захочет меня зарезать, у меня будет официальное доказательство.

– Чего?

– Того, что он любит тебя до безумия, моя дорогая!

✽✽✽

Ссора не становится менее жестокой только потому, что происходит вполголоса. За столом я и Харрисон говорили со злостью, приглушенно, но тоном тех, кто хочет взорвать мир.

И я даже не знаю почему.

Сразу после ужина мы, дамы, выходим из зала, а мужчины остаются, чтобы покурить и выпить спиртного по архаичному обычаю, который, по утверждению Реджины, она впустила через дверь двадцать первого века. Мы развлекаемся в Розовой гостиной, названной таким образом потому, что каждый предмет обстановки, без сомнения, имеет конфетный цвет Hello Kitty. У меня сложилось впечатление, что все, включая самых пожилых представительниц, в восторге. Не только потому, что Реджина это Реджина – дива, женщина, которой все хотели бы быть, и иметь хотя бы маленькую толику её красоты, но потому, что она, несомненно, нервничает.

Она даже не имитирует ни капли радушия. Официантка, настолько уродливая, что по сравнению с ней я похожа на «мисс Галактику», подавала кофе пока Её Величество (которая должна бы оказывать почести дома), сидела в розовом кресле, очень похожем по форме на трон, с хмурым выражением, совсем её не украшавшим. Сейчас Реджина выглядела значительно старше двадцати девяти лет, как она заявляет, и даже тридцати восьми, которые исполнились ей на самом деле.

Остаюсь равнодушной к её настроению, я должна позаботиться о своём.

Я думаю, что лучше пойти отдохнуть и попытаться забыть этот странный судорожный вечер, от которого до сих пор в груди остались отметины. На самом деле моё сердце не перестаёт мчаться галопом. Вспоминаю Харрисона, его ярость и чувствую смесь надежды и гнева. Надежда – что я ему не безразлична, казалось он ревновал, он ревновал?! И злость на него из-за того, как проявил свое небезразличие – как он посмел ревновать?

К сожалению, моя идея уйти с вечеринки противоречит намерениям Реджины. Она неожиданно встаёт и идёт в мою сторону. Нет, не в моём направлении, а прямо ко мне.

– Мне кажется, я с вами не знакома, – произносит тоном, каким хотела бы продолжить не знать до конца своих дней, что я существую, но, к сожалению, вынуждена. Я качаю головой и чувствую себя немного неловко.

– И думала, мой Харрисон тоже вас не знает. Но, видимо, я ошиблась?

– Нет, вы совсем не ошиблись: на самом деле я его не знаю.

Она разглядывает меня с нескрываемым подозрением.

– Вы невеста мистера Махони?

– Э... да

– Вам было бы неплохо помнить об этом.

– В свою очередь, и вы можете вспомнить, что больше не являетесь супругой мистера Дьюка.

– Как вы себе позволяете? Что вы имеете в виду?

– Прежде, чем использовать притяжательные прилагательные, не повредило бы освежить вашу память.

Если бы Реджина не раздражала своим видом новоиспеченной императрицы, которая ещё немного и затопает капризничая, я пожалела б её. Подозреваю, что она не знает, что такое притяжательное прилагательное, и её ум суетится в поисках объяснения. Она понимает, что я сказала ей что-то неприятное, но не знает, что именно.

Реджина собирается добавить комментарий, но понимает, что посвятила мне слишком долгую аудиенцию. Реджина Уэллс известна многими вещами: её отчаянной попыткой сыграть в фильме арт-хаус, где вступила в противоречие с хронической неспособностью играть роли, отличные от образа глупой красотки; коллекцией любовников и мужей; детьми, о которых заботится с полдюжины швейцарских нянь и почитаемых больше, чем наследники английского престола; и, конечно, завершившимся браком с Харрисоном Дьюком – но уж точно не своим дружелюбием. Она обращается со всеми, как с крысиным пометом. Кажется, высокомерие составляет основную часть современной дивы.

То, что она подошла ко мне, когда я никто и уделяет мне столько внимания, пусть даже ненавидя меня – откидывает на неё тень. Реджина замечает, как за ней наблюдают другие дамы: если её заподозрят в том, что она подозревает обо мне и Харрисоне, дива будет чувствовать себя униженной. Это равносильно признанию, что Харрисон предпочел неизвестную жирную жабу единственной звезде, которая должна сиять на небосводе каждого мужчины.

Поэтому, хотя и с подавленным злостью кивком, она сухо прощается со мной и уходит. Я не исключаю, Реджина пойдёт искать словарь, чтобы понять, что такое притяжательное прилагательное и правильно интерпретировать мою насмешку. А потом больше разузнает обо мне.

Тем временем я выхожу из гостиной.

Я выхожу из дома, вернее из замка с чувством, что владеющая им Реджина – настоящая ведьма. Не сомневаюсь, она прячет в шкафу волшебное зеркало, у которого постоянно спрашивает, самая ли она красивая. Жаль, что у меня нет physique du róle, чтобы быть Белоснежкой (прим. пер: физических данных).

Строение стоит на возвышенности, в пятидесяти метрах ниже которой простирается пляж. Длинная лестница, вырубленная в скале, соединяет вершину холма и океан внизу.

Небо звёздное, но дует ветер, и по воде бежит рябь. Солёный аромат подает мне знак дружбы. Мне нужно почувствовать его утешительный вкус. Поэтому, никому ничего не сказав, снимаю туфли и осторожно спускаюсь по ступенькам.

Когда достигаю песка в лагуне, окруженной стенами из скал и недоступной, если не со стороны моря, – при условии, что оно позволяет это, – мой первоначальный гнев немного исчезает, как волна, которая при каждом столкновении со скалистым берегом разбивается белым фейерверком.

Я не чувствую себя счастливой, просто немного менее грустной.

Иду, окутанная лёгким туманом из испаряющейся воды. Ясное звёздное небо достаточно освещает землю, чтобы не спотыкаться в темноте.

Все происходит так, как это происходит в старых фильмах цвета сепии, скупых на слова, в которых говорят пейзажи и глаза. Говорит дымка и следы на песке, даже звёзды говорят, но голоса никогда.

С противоположной стороны пляжа приближается Харрисон, знак того, что он пришёл сюда раньше. Сначала он был всего лишь тенью в тумане, затем стал плотью и кровью. Галстук-бабочка свободно лежит вокруг расстегнутого воротника рубашки, перекинутый через плечо пиджак висит на пальце, а в другой руке Харрисон держит бутылку шампанского.

Прежде, чем понимаю, что это не галлюцинация, я пару раз плотно сжимаю веки.

Мы приближаемся, не произнося ни слова и ничего не делая, лишь продолжаем идти друг другу навстречу. Волосы у обоих развеваются на ветру.

Когда нас разделяют несколько метров, я замечаю, что Дьюк печален, пошатывается и даже немного навеселе. Галстук улетает, пиджак падает на землю, и бутылка следует за ним, погружаясь в песок. Он смотрит на меня таким же взглядом, каким смотрит на жертву слишком голодный койот. Потом спрашивает меня ироничным тоном:

– Как я могу о тебе не думать, если твой дух преследует меня?

– Я не дух, – бормочу я.

Я подхожу ещё ближе, беру его за руку и прижимаю к своему бедру. И не дожидаясь решения с его стороны, поднимаюсь на цыпочки и целую его.

Не понимаю, что я делаю, но я знаю, почему делаю это.

И Харрисон, хотя, возможно, даже не знает почему, отвечает мне тем же.

Он обнимает меня, целует, кусает. Его рот такой же ненасытный, как облизывающее пляж море. Дьюк захватывает в кулак мои волосы, чтобы их не воровал ветер, а потом целует повсюду. Губы, шею, над сердцем.

Затем в поисках удерживающей платье молнии он шарит по спине. Из-за его нетерпения слышу шорох разрывающейся ткани, и платье соскальзывает на талию. Харрисон смотрит на моё белое бюстье, совершенно не сексуальное, из тех, кому суждено лишь вмещать грудь большого размера, как если бы это была самая эротичная модель из последней коллекции Victoria's Secret.

А потом я больше ничего не понимаю. Мы оказываемся на влажном песке, не полностью одеты и не полностью раздеты, моя грудь убегает из тисков корсета, юбка задрана, в моих трусиках Харрисон лихорадочно ищет вход, у него спадают до бёдер брюки, и следуют его толчки в моё тело.

Спиной на мокром песке я смотрю на него и чувствую его. Харрисон удерживает себя на руках, и свет луны ласкает изгиб его спины. Он пронзает и овладевает мной.

– Леонора, – шепчет он мне, кончая, а я ни о чём не думаю, ни о чём. Только о своём освобождении. Только, когда я вижу в его глазах оргазм и чувствую, как вспыхивает мой, я больше раскрываюсь и принимаю его без препятствий.

В конце этого соития, посыпанного солью, одурманенного шумом волн, возбуждающем, как опыт неожиданный и запретный, Харрисон смотрит на меня почти испуганно.

– Прости меня, Лео, каждый раз наедине с тобой я не могу нормально соображать. Превращаюсь в животное.

– Мне нравятся животные, – бормочу я.

Харрисон садится, а я приближаюсь и сжимаю его руку.

– Хочу заверить тебя в одном: я здоров, – пробормотал Харрисон, глядя на море и проводя рукой по волосам. – Я имею в виду, когда вернулся из Вайоминга, первое, что сделал – это пошёл к врачу. Не для себя, мне плевать на себя. Только... я не мог перестать думать, что занимался с тобой сексом без защиты. Шесть лет назад, после развода, у меня был паршивый период, в течение которого я не обращал внимания на такие нюансы в своих случайных партнерах. Судя по всему, я в отличной форме, но существуют болезни с длительным инкубационным периодом. И пока врач не заверил меня, что всё в порядке, я переживал, что навредил тебе. Но всё в порядке: так что будь спокойна.

– Самая безответственная была я, – говорю тоном далеким от тревоги, как будто довольна своим безумием. – Я тоже, когда вижу тебя, становлюсь животным и умолчала тот факт, что две недели назад у меня начался цикл. Поэтому это я должна извиниться перед тобой.

Когда Харрисон понимает о чём я говорю, у него округляются глаза. Сразу после этого он хмурится, погружает руки в песок и смотрит на море, как будто ненавидит его и, возможно, словно ненавидит и меня.

Это как другой способ сказать мне, что он не видит вещи так же, как и я. Иногда нет необходимости в словах. Нет необходимости говорить: «Ты мне нравишься, но отсюда, к тому, что ты себе представила, ещё дальше, чем до другого берега этого океана, и я был настоящим придурком, не позаботившись о таком».

Понимаю: его отношение гораздо нормальнее, чем моё, ведь я совсем не волнуюсь и уже представляю себе полчища малышей, голубоглазых, как и Харрисон.

– Прости меня и за ужин, – пробормотал он после нескольких минут молчания, тщательно избегая темы «ты могла забеременеть». – Я вёл себя немного агрессивно. Просто я больше не создан для публичных мероприятий, они заставляют меня нервничать. Галстук, ложная любезность, все смотрят на тебя, как будто точно знают о чём думаешь, и все чего-то от тебя ждут. Тошнотворно. И человек склонен говорить и делать то, что... чего он обычно не говорит и не делает.

– Потому что не думает о них или потому что в нормальных условиях мог бы лучше скрывать то, что думает?

– Быть может... возможны оба варианта.

– Ну, раз уж мы не в нормальном состоянии, позволь мне воспользоваться этой атмосферой, которая заставляет говорить безрассудные вещи. – Я набираюсь смелости, смотрю на него, а потом говорю то, о чём, я знаю, не пожалею. Не потому, что я думаю: всё будет хорошо, а потому, что это правда. Правда пугает только тех, у кого грязная совесть. – Я люблю тебя, Харрисон.

– Лео...

– И знаешь, что ещё? Думаю, ты тоже что-то испытываешь ко мне. Тебе не хватало меня, я ощущаю это и не только физически. Верю, что мы... Я думаю, между нами есть нечто, что, несомненно, включает в себя страсть, но не только. Ты заставляешь меня чувствовать себя красивой.

– Ты прекрасна, Леонора.

– Если ты видишь меня красивой, это значит, что ты без ума от меня, – шучу в ответ. – Думаю... у нас отлично получится быть вместе.

Харрисон продолжает смотреть на воду, которая борется с небом и с землей, словно имитирует её, сражаясь с самим собой.

– Это не так, – наконец заявляет он. Мы были бы катастрофой. – Я – катастрофа и разрушу твою жизнь.

– Как ты можешь её разрушить? То, что ты не лорд Байрон, я уже знаю. Ты Харрисон Дюк, и я любила тебя за это с детства. Именно потому, что твои слова пронзили мою душу.

– Леонора, я знаю, что говорю.

То, как он сказал, на мгновение воспринимается словно пощёчина. Я мотаю головой недоверчиво и даже немного испуганно.

– Значит, ты ничего не чувствуешь ко мне?

– Меня к тебе тянет. Ужасно. И, кажется, я это тебе продемонстрировал.

– Но ты меня не любишь.

– Нет. – Он произносит это с такой твёрдостью, что звучит как ложь. У Харрисона такой же тон, как у испуганного ребенка, который отрицает, что сломал игрушку, хотя его застукали, когда он её разбирал.

– Тогда мне придётся сказать Джулиану, что ошибся: он был убежден – ты влюблен в меня и ревнуешь.

Харрисон резко разворачивается и смотрит на меня немного удивлённым и немного убийственным взглядом.

– Какого плана жених, этот Джулиан?

– Типа «не жених». Мы не вместе. Он гей и партнёр Мануэля Мартинеса, хотя на данный момент это секрет. Мы просто друзья. Но даже если бы он был натуралом, я бы не хотела его, потому что хочу только тебя. Я люблю тебя с пятнадцати. И не говори мне, что это просто идеализированная любовь, потому что я сталкивалась с настоящим мужчиной, который у тебя внутри, – неаккуратным, закрытым, сварливым и совсем не романтичным, – но я не переставала желать тебя.

Его молчание предвещает несчастье. Харрисон выглядит грустным, его что-то мучает; взгляд упрямо устремлен на океан, который почти напоминает его штормовое отражение. Кажется, он хочет что-то сказать, но вдруг вскакивает на ноги.

– Давай вернёмся. Нас могут искать.

– Даже если и так, кого это волнует?

– Остров кишит любопытными журналистами. Достаточно одной детали, и мы попадем на первую страницу. Ты сама не хочешь, чтобы кто-то совал нос в наши дела, верно?

Я пробормотала неопределенное «нет». Не из-за его слов, а из-за поспешности в тоне. Создалось впечатление, что Харрисон выслушал моё признание, пережевал, переварил его и теперь намеревается двигаться дальше, отказываясь принимать мои слова во внимание.

– Что не так, Харрисон? Если думаешь, я могу навредить тебе, как Реджина...

Теперь его голос звучит резко и грубо.

– Мне не нужны истории. Ни с кем. Ты мне не нравишься настолько, чтобы рисковать и создавать связь, которая обязательно превратится в дерьмо. Я нахожу тебя чертовски сексуальной, и ты также замечательный человек: чиста внутри, и нежная, и щедрая, как немногие, но я не люблю тебя.

Возможно, у меня взгляд потерянного ребенка, потому что я чувствую себя потерянным ребенком. Я смотрю на него, не в силах больше ничего сказать. Дьюк всматривается вперёд, в сторону основания каменной лестницы.

– Иди первой, хорошо? Я поднимусь вскоре.

Начинаю подниматься, и ветер толкает меня в спину. Я чувствую его между лопатками почти как руку: он давит так сильно, что мне вдруг кажется, это Харрисон.

Я оборачиваюсь, но он стоит на расстоянии. Он смотрит на меня так, будто его сердце разбито, а может и нет. Возможно, именно я тот, кто воображает это, потому что фрагменты моего разбросаны по всему миру.

– Больше не позволяй никому говорить тебе, что ты уродливая, толстая или другую подобную чушь, – говорит он мне.

– А ты больше никому не позволяй мешать тебе писать, – отвечаю я, а потом ухожу, не оглядываясь.

✽✽✽

У моих родителей на Мартас-Винъярд есть вилла. Честно говоря, мне не приходит в голову ни одно модное место, где они не купили недвижимость. Тем не менее, они приезжают сюда не очень часто. Кажется, это стало местом для легкомысленных VIP-персон и демократических политиков, поэтому вилла большую часть времени находится на попечении смотрителя, который время от времени проветривает комнаты и косит в саду траву.

У Реджины я не собираюсь задерживаться ни на минуту, поэтому смиряюсь с тем, чтобы стряхнуть пыль в семейной обители. Оставляю Джулиану поспешную и не совсем исчерпывающую записку и убегаю.

У меня нет ключей, но я знаю, где их хранит смотритель: внутри отвратительной каменной вазы в форме сапога гнома с пугающим колючим растением, куда никто не захочет забраться рукой.

Я делаю это и, как предсказуемо, натыкаюсь на иголки.

Дом родителей не такой замок, как у Реджины Уэллс, но и халупой его назвать нельзя. Я ненавижу это место: у меня нет приятных воспоминаний, связывающих с этими стенами в колониальном стиле и винтажной мебелью внутри, которая хорошо смотрелась бы в Версальском дворце. Помню смущение матери, когда в детстве я носила купальный костюм, чтобы идти на пляж. Её кусающие глаза, если я позволяла себе съесть мороженое; вечеринки взрослых, на которых я никогда не могла присутствовать, и вечеринки для подростков, на которых смертельно скучала, потому что, если бы я не была дочерью Стэна Джонсона, они бы даже меня не пригласили, и демонстрировали это с импульсивной злобой молодости.

Ну, очевидно, я всё ещё дочь Стэна Джонсона, которую никто не хочет, и родители меньше всего. Я провожу ночь на диване, уткнувшись лицом и рыдая в атласные подушки с синими и золотыми полосками. На мне до сих пор платье со сломанной молнией. Я всё ещё ощущаю на себе его запах и ласкающие прикосновения на коже.

На рассвете звонит телефон. Это Джулиан.

– Солнышко, куда ты пропала? Я провел ночь с Мануэлем и только сейчас понял, что тебя нет! Что случилось? Похоже, на рассвете уехал и Харрисон Дьюк. И Реджина, мягко выражаясь, в истерике.

– Мы уехали не вместе, если намекаешь на это, – бессильно бормочу я.

– Тебе плохо? Ты говоришь голосом, словно...

– Я просто хочу немного побыть одна. Не беспокойся обо мне.

– Как я могу не беспокоиться, если говоришь, словно проплакала часами? Ты поссорилась с Харрисоном?

– Нет, мы не ссорились, если под ссорой подразумеваешь двух людей, которые повышают свои голоса и враждебно друг на друга смотрят, – признаюсь я. – Он лишь ясно мне сказал, что не любит меня. Но сделал это очень мягко, даже с некоторым сожалением.

– Не верю.

– Во что ты не веришь? Что он отверг меня или был добр?

– Эта сексуальная обезьянка без ума от тебя, поверь мне, детка.

– Думаю, ты должен в приказном порядке принять идею, что ошибаешься. Ты перепутал похоть с любовью. Я ему нравлюсь, в этом не сомневаюсь, но трахаться на пляже – это одно, и совсем другое – начинать отношения.

– Вы трахнулись на пляже, а потом он тебя бросил? – На этот раз настала очередь Джулиана выглядеть истеричным. – Хоть я и гей, но лицо этому негодяю разобью!

– Прошу тебя, Джу. Я взрослая женщина, и меня никто не заставлял. Вообще-то, это я начала. Хотя боялась, что... Даже если уже всё знала.

– Где ты сейчас?

– В доме родителей на острове, но я не хочу, чтобы ты приезжал. Я требую, чтобы ты посвятил себя только Мануэлю и его великому дню. Не хочу, чтобы ты кому-нибудь разбивал лицо, и чтобы даже думал обо мне. Обещаешь?

– Невозможно не думать о тебе, девочка. И не только потому, что ты самая восхитительная женщина из всех, кого я знаю, единственная, в которую я могу влюбиться, если решу расширить свои границы, а потому, что эта ведьма Реджина постоянно меня спрашивает, куда ты пропала. Полагаю, у неё возникла идея, что ты сбежала с её бывшим мужем.

– Что думает Реджина, меня не волнует. Пожалуйста, ничего ей не говори обо мне. Она в состоянии заявиться сюда и устроить громкую сцену. А я сейчас этого не выдержу. Я бы никогда этого не вынесла, но сейчас меньше, чем когда-либо.

✽✽✽

Не думала, что смогу почувствовать по отношению к этому месту доброжелательное чувство, но в итоге я испытываю его. По сути, это просто дом, и хранимые негативные воспоминания были созданы людьми, а не стенами.

В эти дни он защищает меня. Он становится чем-то вроде пузыря, внутри которого я укрываюсь. В кладовой нахожу разнообразные запасы продуктов, в четырёх ванных комнатах из итальянского мрамора нет недостатка в горячей воде и десятках флаконов из муранского стекла, полных ароматизированных солей, а спутниковые каналы прекрасно видны на большом экране ультраплоского телевизора. Телевизор и еда меня волнуют поскольку-постольку, а вот соли использую с удовольствием. Каждый день долгими часами принимаю ванну, пока вода не остывает, а моя кожа не размачивается, как моё сердце.