Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"

Автор книги: Амабиле Джусти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Харрисон произнёс сквозь зубы с дюжину проклятий и перевернулся на левый бок. Ну что за человек: никогда не покажет, что прислушивается к любому из моих предложений, не противореча. Накрываю его одеялом и глажу по лбу. Дьюк хватает мою руку, отчего я почти падаю на него.

– Убирайся, – шепчет мне и на мгновение снова выглядит как прежде: с обычным, полным иронии властным голосом, готовый заставить меня почувствовать себя глупой, лишней. Но на этот раз я не куплюсь, не позволю довести себя до предела, чтобы выкинуть очередную фигню.

– Я никуда не уйду. Ты нуждаешься во мне, и я останусь.

– Не говори потом, что я не предупреждал.

– Боишься, что испугаюсь тяжёлой работы? Это не так; я докажу тебе, что способна…

– Твою мать, ты идиотка.

– Знаю, ты повторял много раз. – Я положила ладонь ему на глаза. – Закрывай глаза. Скоро вернусь.

✽✽✽

Сразу понимаю – работа тяжелее, чем ожидалось. Вначале отправляюсь за дровами, нужно оживить огонь, который почти погас. Потом прихожу в хлев и ухаживаю за животными. Затрачиваю на всё втрое больше времени, но, в конце концов – я выигрываю.

Почти ночью, усталая, возвращаюсь домой. Снова пошёл дождь. Снимаю сапоги и босиком вхожу в тишину.

Харрисона лихорадит всё сильнее, он такой горячий, что немного меня пугает. Готовлю бульон и сажусь рядом с ним на кровать.

– Ты должен поесть, – тихо говорю я.

Мужчина открывает глаза и раздражённо морщиться.

– Не доставай, – бормочет в ответ.

Подношу ложку с бульоном к его губам. Дьюк бросает в меня обжигающий взгляд. Если бы взгляд мог выбрасывать пламя по настоящему, то сейчас я стала бы золой.

– Не обращайся со мной как с ребёнком, могу заверить, я не маленький.

– Ах, знаю, что ты не маленький. Ты упёртый взрослый, который сейчас немного поест и потом примет антибиотик. Или я останусь здесь с этой ложкой до рассвета.

– Здесь? – переспрашивает Харрисон, и на его губах распускается бутон странной ухмылки. – Возможно, это не станет большой жертвой.

Тогда я понимаю, что Дьюк пялится на мою грудь, она фактически в паре сантиметров от его носа. Ощущаю, как у меня скручивает живот, и начинают гореть щёки. Вскакиваю с кровати, словно из матраса торчат гвозди или я вдруг оказалась у него под носом голая.

– Какой ты необычный человек, «маленькая жаба», – шепчет он. – Давай мне этот грёбаный бульон.

Знаю, я должна взбеситься и вылить на его голову содержимое тарелки, за то, как меня обозвал. Но по какой-то неясной причине я не чувствую себя оскорблённой. Быть может потому, что используя это обидное прозвище, Харрисон вновь доказал: ранее он меня слышал. И потом – он болеет и заслуживает большего терпения, чем я бы проявила в обычных условиях.

Протягиваю тарелку, он ставит её на кровать и проглатывает немного бульона. Видно, что у Харрисона нет аппетита, еду проглатывает с трудом. Его лоб блестит от пота, движения замедленны, и выглядит очень вялым.

Даю мужчине лекарство, а потом помогаю снова устроиться на боку. Опускаю взгляд и рассматриваю Дьюка: несмотря на то, что он выглядит разбитым, с влажными от пота волосами, испачканной в грязи бородой, мне он кажется самым красивым.

Затем выхожу и набираю дождевой воды. Она ледяная, что послужит нужной цели. Воды набралось немного, но и этого достаточно. Окунаю в неё чистую салфетку, а потом провожу ею по лицу Дьюка. Аккуратно промокаю лоб, волосы, бороду, шею. Несколько капель воды падает на губы. Мне кажется, что его кожа шипит, словно масло на раскалённой сковороде.

Принц спит, и я не понимаю, сколько времени просидела на краю кровати рядом с Харрисоном, неспешно давая скрупулезную свежесть, пока усталость не начинает сокрушать и мои веки. Знаю, что должна поесть, а потом расстелить свои обычные постельные принадлежности на полу. Только я боюсь – если засну, то могу потерять Дьюка; вернётся медведица, нацепив на морду суровое выражение моей матери, бросит его на вершине горы в надежде, что растерзают ястребы. А я буду страдать, так как несмотря на отвратительный характер, когда этот мужчина смотрит на дождь, его глаза становятся похожи на грустные глаза милой Венеры.

Продолжаю бодрствовать. И не хотела бы оказаться сейчас ни в каком другом месте, кроме как здесь.

✽✽✽

В какой-то момент дождь начинает стучать так сильно, что я забываюсь. Но не только дождь. Начинаю ощущать, что ухожу под воду и задыхаюсь.

Широко раскрываю глаза от понимания: я лежу на кровати. Вместе с Харрисоном, который обжигает, как сбрызгиваемый бензином огонь. Я лежу перед ним, зажатая между пустотой и его телом. Мы оба лежим на боку, развернувшись друг к другу. Одной рукой Дьюк забрался мне под свитер и положил её на грудь.

Его рука у меня под свитером на груди!

От потрясения я слабо вскрикиваю, но, что удивительно, не испытываю раздражения. Я должна вытащить его руку и отодвинуться, обвинить во всём лихорадку, собрать своё смущение и уйти. И всё же я не двигаюсь. Сейчас жар и у меня тоже; кажется, как будто медведь пытается погрузить в меня свои когти. Только это не доставляет боль, это абсолютно не больно. Этот коготь вызывает у меня дрожь.

Когда Харрисон меня целует, на мгновение думаю, что умираю. Сердечный удар.

Я умираю.

Нет, не умираю, пока его язык проникает в мой рот. Я не умираю, пока его рука и язык становятся частью меня. И не умираю, несмотря на то, что нахожусь на пороге тахикардии. Мне кажется: я таю, в венах течёт расплавленное золото, а сама сделана из жидкого пламени.

Что я делаю?

Дьюк не в себе и меня он не хочет, по крайней мере, осознанно. Он гонится за сном, может быть, сейчас воображает, что целует и ласкает Реджину. Уверена, будь мужчина в сознании, с ясным рассудком, то не знал бы, что делать с такой, как Леонора Такер.

Понимаю, я безумная, но... мне нравится. Без сопротивления, страха, сомнений, вздоха порядочности я отвечаю взаимностью на поцелуй. Внутренний голос вдалеке даёт мне тысячу оскорбительных имён.

Когда мой психотерапевт сказала, что рано или поздно я найду мужчину, чьи руки не вызовут у меня отвращение, она, конечно, не намекала на подобный опыт. Доктор Финн имела в виду истинные отношения, осознанные эксперименты, связь. Может быть не вечно, но находясь в сознании и не так странно: этот мужчина меня касается – не понимая, кого касается, и целует – не зная, кого целует.

Я и сама хотела бы к нему прикоснуться, но боюсь. Что если я это сделаю, и Харрисон придёт в себя? Если он очнётся от оглушения лихорадки, и в его глазах появиться тот же ужас, что и у тех, кто бросает своих детей голодным койотам? Этого вынести я не смогу. Возможно, выйду под дождь и вверх ногами утоплюсь в озере, как очень тяжелый камень.

То, что происходит потом, окончательно меня шокирует. Когда Харрисон издает мне в рот хриплый рык, я к нему даже не прикасаюсь. Не могу разобрать, что именно он невнятно шипит в момент, когда на его брюках, в месте возвышения, где скрывается явная эрекция, появляется тёмное пятно по форме напоминающее звезду.

Затем его дыхание замедляется, и так же медленно Харрисон засыпает.

Изо всех сил стараюсь не разбудить Дьюка. Внезапно я чувствую себя очень несчастной. Чувствую себя одинокой. Кажется, что я уже торчу в озере вверх ногами.

Встаю, открываю входную дверь и выхожу.

Прячу лицо в ладони и рыдаю под изнуряющим дождем. Могу себе позволить даже рыдать до икоты: рев грозы скрывает всё.

Эти поцелуи и ласки были не для меня. Это возбуждение и оргазм были не для меня. Я знала, но всё же ничего не сделала, чтобы его остановить. Я безответственная шлюха, моя душа полна грязи.

Но не это самое страшное.

Хуже всего то, что я хотела бы пойти дальше. Но не таким образом: хочу его в сознании, живым, осознающим.

Я хочу, чтобы Харрисон посмотрел на меня и не увидел толстую грязную жабу.

Я хочу, чтобы он на меня посмотрел, и у него создалось впечатление, что наконец, взошло солнце.

Я хочу, чтобы его сердце билось так же быстро, как моё.

Боюсь, я хочу более невозможных вещей, чем горшок с золотом у основания радуги. Но прежде всего я боюсь, что поднялась на первую ступень длинной лестницы, которая приведёт меня к очень глубокой боли.

✽✽✽

Следующие три дня Харрисона лихорадит. Моменты бодрствования чередуются с продолжительными бессознательными периодами, когда он бредит и трясётся. Несколько раз называет меня Реджиной, и это даёт окончательное подтверждение: тогда ночью Дьюк думал о бывшей жене. Харрисон и минимально не помышлял обо мне, даже не знал, что рядом – именно я. Если на бесконечно малую часть мгновения я допустила возможность обратного, то была идиоткой и заслужила эту моральную пощечину.

Я всё равно продолжаю заботиться о нём с состраданием. Стараюсь, чтобы он поел, даю лекарства, проверяю рану. Ничего из этого не даётся легко. Я так устала, что иногда сплю стоя. Естественно, на кровати я больше не сплю. Устроила себе спальное место на полу и никуда оттуда не сдвинусь.

На четвертый день, когда я почти готова вернуться к Майе и попросить дать мне других лекарств, меня окликает Харрисон и спрашивает: «какого хера я сделала».

Подозрение, что Дьюк говорит о произошедшем несколько ночей назад, вызывает у меня дрожь паники.

– Что ты... имеешь в виду? – спрашиваю я и подхожу к нему.

Проверяя его лоб, стараюсь не демонстрировать свою неловкость. Боюсь, что от любого моего жеста Харрисона вдруг может озарить, и он вспомнит о нашем поцелуе, жарком во всех смыслах, и о его руках под моим свитером.

– Ты выглядишь отвратительно, – заявляет он с обычным отсутствием такта.

Не то, чтобы Дьюк ошибался: я очень мало отдыхала, работала без остановки и из-за беспокойства почти ничего не ела. Даже думаю, что потеряла в весе. Но вместо того, чтобы ощущать себя лучше, я чувствую себя больной и неопрятной.

– У меня было много дел. Тем не менее, температура снизилась, рана в порядке. Она сухая и чистая и...

– И ты выглядишь как труп.

– Уверяю тебя, я жива.

Харрисон садится, издавая при этом лёгкий стон раздражения.

– Какое дерьмовое пробуждение. У меня в голове грёбаная путаница, плечо кажется распиленным на две части, и ты выглядишь совершенно непрезентабельно.

Его заявление вызывает у меня совсем недвусмысленную реакцию:

– Как насчет того, чтобы ты пошёл к дьяволу? – кричу я и выхожу из дома прежде, чем продолжу озвучивать список ругательств, которые никогда в своей жизни не произносила вслух (по крайней мере, не все вместе и сразу против одного человека).

Иду в хлев и по дороге туда пинаю ведро, камень, бревно. Я так слаба, что оседаю на солому в пустом стойле. Принц, который теперь следует за мной повсюду, устраивает свою мордочку у меня на ноге. Гуси и куры, которые нападали до недавнего времени, заботливо меня окружают. Раньше я думала, что животные глупые, но они, напротив, обладают интуицией и сопереживают, без сомнения, на порядок больше, чем Дьюк. Не то, чтобы требовалось много, учитывая его стадию доисторического бесчувствия, но, несомненно, эти животные феноменальны. Они понимают мою печаль и перестают галдеть.

Когда я лежу спиной на соломе, они вьются вокруг меня и прижимаются как кошки. Вскоре к нам присоединяются Шип и Блэк; они не любят меня также как птицы, но думаю, я начинаю нравиться и им. Наконец, даже лошадь Венера заглядывает в стойло, и от её грустного взгляда начинаю ощущать себя ещё печальнее.

Но я слишком устала, чтобы снова плакать. Я хочу уехать, хочу вернуться в Нью-Йорк. Желаю, чтобы никогда сюда не приезжала.

– Что ты с ними сделала?

Я вздрагиваю во второй раз за последние несколько минут. Харрисон стоит рядом с Венерой у двери и смотрит на меня. Выглядит, мягко говоря, помятым: небритый, растрепанные волосы, тёмные круги под глазами, но мужчина не отказывается от своего естественного сарказма.

– Ты накачала их наркотиками?

– Я просто о них заботилась, – бормочу в ответ, поднимаясь. – Скажу тебе, ты тоже не совсем отрада для глаз.

– Мне нужна твоя помощь, я не могу пошевелить раненным плечом. Другой рукой тоже не получается сделать многое. – Он поднимает левую руку, но невысоко, боль позволяет ему делать только неширокие движения, достаточные, чтобы протянуть руку в приветствии или, в лучшем случае, потихоньку почесать себе нос.

– Я помогу тебе. Позабочусь о животных и доме, пока ты не будешь в состоянии...

– Я хочу помыться, воняю медведем и кровью.

– И каким образом... – В моём воображении появляется картинка обнаженного Харрисона в душе. Чувствую, как краснею, но, видимо, появляется неестественный цвет. Боюсь скорее я стала фиолетовой до корней волос.

– Не так, как ты представляешь, – комментирует он тоном, не лишённым оттенка дерзости и уходит из хлева.

Возвращаясь домой, я непрерывно напевно повторяю словно песню: «Я не хочу помогать ему мыться. Я не хочу помогать ему мыться. Я не хочу помогать ему мыться».

Говоря по правде, я хочу ему помочь принять душ, хочу к нему прикоснуться и смотреть на его тело, намылить, ополоснуть водой и снова посмотреть. Но именно тогда, когда вы с такой одержимостью хотите чего-то, что не сулит ничего хорошего для вашего душевного спокойствия, вы должны сказать: «нет», «стоп», «довольно», «отступи».

Тем не менее, ничего из этого я не произношу, потому что мир таков, и безумие мощнее мудрости.

Застаю Харрисона, пытающимся справиться в одиночку, но он даже не может снять футболку, не распространяя по комнате саундтрек из тяжёлых ругательств.

Подхожу к нему, и мужчина прожигает меня взглядом.

– Поправка, справлюсь сам.

– Вот и нет. Успокойся, я не буду посягать на твою добродетель, с изуродованным плечом ты выглядишь совершенно непрезентабельно.

– Моё плечо сильно изуродовано по твоей вине.

– Будешь повторять это до конца веков?

– Исключаю такое, я не собираюсь видеть твоё лицо так долго.

– Очень хорошо, теперь помолчи. Как спокойно было в эти три дня без твоих постоянных агрессивных шуток!

– Три дня? Прошло три дня? – Во взгляде Дьюка виднеется искреннее недоумение. – Должно быть стал слабаком, если из-за поверхностной раны чувствовал себя полумёртвым три дня. Я ничего не помню: что я делал? То есть, я хоть вставал с кровати или нет?

– Я провожала тебя до туалета, но спокойно, моя помощь не заходила дальше. Ты почти ничего не ел, и один раз я тебя перевязывала. Тебе было больно, и ты не очень галантно посылал меня куда подальше. Ты... ничего не помнишь?

– Грёбаное ничего: как будто выбросил в унитаз кусок жизни.

– Этот кусок был неважен, – бормочу я и вспоминаю его поцелуи и ласки: определенно ничего важного. Несомненно, всё забудется. – У тебя скакала температура от высокой до нормальной. И рана совсем не поверхностная, так что не волнуйся, ты продолжаешь оставаться грубым и диким мужчиной, который не болеет из-за царапины, можешь гордиться своим достоинством.

Пока говорю, я наполняю кастрюлю водой и нагреваю её на плите. Потом подхожу к Харрисону под его подозрительным взглядом. – Если бы ты не был грубым и диким мужчиной, я бы подумала, что ты меня боишься, – говорю ему, изо всех сил стараясь улыбнуться. – Ты следишь за мной, как будто боишься засады. Я просто хочу тебе помочь снять футболку.

– Не трогай меня.

– Ты же сам сказал, что хочешь помощь.

– Я ещё находился в маразме и не задумывался о возможных осложнениях.

– Знаешь, ты ведёшь себя как девчонка, – огрызаюсь я.

Дьюк пронзает меня новым ядовитым взглядом.

– Выйди, Леонора, – наконец, бормочет он менее грубо, но от этого не менее решительно. – Я благодарен тебе за то, что ты сделала, но теперь я справлюсь.

– Какие осложнения? – спрашиваю его.

– Что...

– Ты сказал, что не учёл возможные осложнения. В чём дело? Я так тебе противна, что не сможешь выдержать даже прикосновение намыленной губкой к твоему плечу?

– Твою мать, Леонора, ты серьёзный геморрой. Хочешь правду? Вот, получи, но не говори потом, что я парень не очень деликатный. Я не считаю тебя квинтэссенцией красоты, но ты для меня и не совсем отстой. Я уже шесть лет не трахался с женщиной. Шесть лет дроч*л, и чтобы возбудить меня словно пятнадцатилетнего, требуется мало. Несмотря на рану и боль, достаточно твоего прикосновения, чтобы намылить плечо, и я тут же кончу в штаны. Предупреждаю, чтобы избежать шоу.

Хотела ему сказать, что я уже видела шоу, о котором он говорит, но лишь пытаюсь сглотнуть и ограничиваюсь разглядыванием пола. Из всего этого абсолютно не изысканного разговора, наименее тактичная часть (и она ранит меня сильнее всего), это та, где Харрисон рассуждает о моей красоте. Хорошо, я уже знала и это, но высказанное с такой грубой искренностью, это знание вызывает боль сильнее, чем можно ожидать. Тем не менее, я не хочу, чтобы Харрисон понял, как глубоко меня ранил.

– Ты не можешь сам себя вымыть, это факт, – комментирую с отстранённостью, на которую только способна. – Считай, я медсестра, совершенно равнодушная к твоим возможным перфомансам. Если ты «выступишь» с чем-то неприятным, я не буду расценивать это ни как оскорбление, ни как предложение, а только как естественный факт. В любом случае, спасибо за твою деликатность. Несмотря на то, что ты использовал выражения, какие угодно, но только не тактичные, я ценю усердие.

В последующие полчаса Харрисон стоит под душем, повернувшись ко мне спиной. На нём надеты боксеры и ничего больше. Я поливаю на него горячей водой из тазика, осторожно намыливаю губкой тело, стараясь не намочить рану. Кожа у Дьюка красивая, гладкая без изъянов, хотя кое-где встречаются небольшие огрубелости. А мышцы у него как у того, кто работает: рубит дрова, вспахивает поле, ухаживает за лошадьми и сражается со всеми сезонами, а не как у того, кто посещает навороченный тренажерный зал в модном спортивном костюме, кондиционером и персональным тренером. Как правило, у этих качков с праздничных плакатов имеется только скульптурный пресс, в остальном они демонстрируют две нелепые куриные ножки или кукольные ручки. Дьюк мускулистый везде и мощный повсюду. Его руки, запястья и даже колени выглядят пугающе.

Боже мой, как сильно мне нравится то, что делаю. Мои движения кажутся медленными и чувственными, сексуальными и неспешными. Ещё немного, и я сама достигну оргазма только потому, что провожу пальцами по его коже и сквозь волосы. Тем не менее, Харрисон настаивает, что сам себе помоет грудь и рядом со своим «другом», который, несомненно, «не» в спячке.

Даже если он и стоит ко мне спиной, я всё равно вижу. Ожидаемо: это не оскорбление и не приглашение, а только естественная реакция.

В завершении я протягиваю ему большое полотенце и ухожу. Харрисон появляется через несколько минут в штанах с мокрыми волосами и выглядит, как только что выскочивший из реки Геркулес.

Он садится на стул, и я снова накладываю на его грудь длинную повязку.

– Если хочешь, я подровняю твою бороду, – говорю я всё более обыденным тоном. – Я умею это делать.

– Ты ровняла много бород? – спрашивает Дьюк со странной интонацией.

– Нет. У меня была длинношерстная собака, и иногда я укорачивала её шерсть.

Из горла у Харрисона вылетает сухой смех.

– Хорошо, но немного, – соглашается он.

Надеюсь, он не чувствует, как сильно бьётся моё сердце, когда я наклоняюсь над ним, чтобы взять ножницы. Надеюсь, Дьюк не понимает, что стоит ему только дотронулся до меня и попросить дать его отвыкшему телу небольшую передышку, чтобы спрятаться в женщине, я бы ответила «да», даже без обещания эмоций.

– Такер – это твоя настоящая фамилия? – внезапно спрашивает Харрисон. Я вздрагиваю от удивления. – Ты дала понять, что твой отец является большой шишкой и мудаком, но я не могу вспомнить никого важного с фамилией Такер.

Он действительно слушал меня. Дьюк услышал полностью бредовую речь о моих родителях? Бредовую не потому, что содержала ложь, а потому, что раскрыла вещи, которые лучше оставить для себя.

– На самом деле нет: это придуманная фамилия. Не мной, однако.

– А кем?

– Тобой.

Он хмурится.

– Такер – это собака на трёх лапах из моей книги? – удивленно спрашивает Харрисон, хватая меня за запястье и забирая ножницы.

– Именно он, маленький чудик из «Обманчивой внешности». Жаль, что потом он и «Менелих без колеса» умрут. Хотя я всегда думала, они только притворились погибшими в огне. Такер и Менелих наконец-то свободны от угнетения и пыток. Жертвы по судьбе, убийцы по необходимости, но в конце концов победители. И нет... не говори мне, что это не так, и они действительно умерли; нашли два обгорелых тела, и эта история означает – жизнь одна проклятая пещера без света. Не говори мне!

Харрисон так интенсивно на меня смотрит, что я вынуждена сделать шаг назад, иначе на этот раз он почувствует, как бьётся моё сердце. Ещё как почувствует. Вскорости оно разорвёт мне грудь и преподнесёт себя как цветок.

– Я не скажу тебе, потому что тоже не знаю. Первоначально Менелих должен был стрелять в Такера, а затем стрелять в себя, но я предпочел менее спорный финал. Кто, чёрт возьми, твой отец, Леонора? Кто тот человек, что спровоцировал тебя взять фамилию хромой и замученной собаки?

Я кусаю губы, снова начинаю подстригать бороду и заявляю:

– Стэн Джонсон.

– Этот кусок дерьма?

– Этот кусок дерьма.

– Позволь мне уточнить: твой отец – известный сенатор, коррумпированный, фашист, расист, торговец оружием и бабник?

– Как всегда, ты дал безупречное описание.

– И это дерьмо называло жабой тебя?

– Нельзя отрицать, мужчина он красивый.

– Да, как помёт летучих мышей. А твоя мать, дамочка, которая если бы могла, оставила тебя на Тайгете, это та переделанная шлюха, выглядящая как окунь, на двадцать лет моложе его и всегда появляющаяся в газетах?

– Ты давно находишься вдали от цивилизации, но помнишь всё очень хорошо. Некоторое время репортеры преследовали и меня – загадочную дочь Джонсона, но я никогда не делала ничего, что могло бы их заинтересовать, поэтому меня оставили в покое. Для моих бедолаг это было пыткой.

– Бедолаги? Эти двое – человеческие отходы!

– Да, однако... в определенные моменты они были действительно в отчаянии и даже когда становились более беспощадными, вызывали у меня жалость. Отчасти родители радовались, ведь я не привлекала внимание, но они боялись, что отсутствие у меня сходства с одним из них может заставить людей думать, что меня удочерили или ещё хуже.

– А тебе в этом не повезло?

– Нет, я точная копия моей прабабушки по материнской линии. Во всяком случае, когда пресса положила меня на полку, и я сменила имя, родители воспряли духом.

– А ты опечалена нехваткой их поддержки? Когда рассказывала о них, ты была похожа на скорбящую корифею! Ты должна гордиться тем, что они не испачкали тебя своим дерьмом. Даже я, когда вёл отстойную жизнь, думал – это две фекалии, на которые опасался наступить.

– Я знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Однажды моя мама организовала грандиозную вечеринку и пригласила тебя. Не потому, что уважала тебя как автора, максимум, что она читала – модные журналы, а мой отец считал тебя бунтарём и коммунистом. Но в тот период ты принадлежал к VIP-персонам, а им прощаются вещи, которые никогда не будут прощены простым смертным. Тем не менее, ты не принял приглашение и отправил назад билет. Я до сих пор его храню.

Мы одновременно громко заявляем:

– Я бы лучше заболел Эболой. Если не понято – это отказ.

– Мама чуть не умерла от сердечного приступа, – продолжаю, нисколько не печалясь при воспоминании о её истерических криках.

– Это случилось давно.

– Девять лет.

– Я не жалею обо всём этом дерьме.

– Кому ты говоришь.

– И как прошла та вечеринка? – спрашивает меня с сарказмом.

– Не знаю, я не участвовала. Я никогда не участвовала в их вечеринках, была недостаточно репрезентативной.

От его эмоциональной экспрессии мне становится хорошо, как будто Дьюк защищает меня. Такая реакция позволяет испытать сильное облегчение и утешение; и стать сильнее, и тысячи других ощущений, связанных с благодарностью, что я отпускаю восторженный и несвоевременный комментарий:

– Как обычно, ты для меня лучше любой психотерапии.

Харрисон смотрит на меня ошеломлённо – его глаза серьёзны, а под укороченной бородой более заметны сжатые губы. Я краснею (активность, в которой могу продемонстрировать себя высококвалифицированным экспертом), и добавляю:

– Я имею в виду твои романы. Они оказали мне большую поддержку.

– Но что, бля, предки сделали с тобой, что ты нуждалась в психотерапии?

Я пожимаю плечами, внезапно желая уменьшить свою маленькую личную трагедию. Я не хочу, чтобы Харрисон знал или почувствовал ещё больше, не хочу оставлять ему воспоминание о моей отчаянной хрупкости, пролитых слезах, булимии и каждом разе, когда думала о смерти.

– Ничего серьезно. Думаю, все родители занозы в заднице.

– Моя мама никогда такого не делала. У нас ничего не было, в определенные дни мы ели на доллар, она падала от усталости, чтобы заработать этот доллар, но мама никогда не говорила мне других слов, кроме как ободрения. Даже когда я встречался с плохими людьми и рисковал оказаться в банде, она просто продолжала говорить, что доверяет мне. Она никогда мне не произнесла ни одной гребаной проповеди. Я придерживался правильного курса только для того, чтобы её не разочаровывать даже после маминой смерти. Так что не оправдывай этих двух придурков: они куски дерьма без смягчающих обстоятельств.

– А какие смягчающие обстоятельства у тебя? В эти дни ты не лишил меня хорошей дозы оскорблений, и именно благодаря тренировкам с моими родителями они не задели.

– Я не твои чертовы родители, Леонора. В любом случае... я тоже вёл себя как говнюк.

– Ты по-своему извиняешься?

Я жду возражений, но только не единственное слово, которое выходит из его уст:

– Возможно.

Будь у меня зеркало, я бы увидела отражение потрясённой девушки. Влюблённой и шокированной. Влюблённой и готовой полностью превратиться в одно огромное бьющееся сердце.

Надеюсь, что Харрисон не видит того же, поэтому стараюсь перевести внимание на другое.

– Я закончила с бородой. Если бы у тебя имелось зеркало, я могла бы показать, как хорошо справилась, но поскольку его нет, ты должен поверить на слово. Теперь отдохни, иначе откроется рана, а я не могу оставаться здесь до скончания веков и заботиться о тебе.

Улыбаюсь, пытаясь выглядеть как можно спокойнее. Я уже устроила достаточное количество шоу. Больше не открою даже трещину в моей душе. Не хочу, чтобы она превратилась в окно, а затем в пропасть, способную меня проглотить.

Харрисон, кажется, собирается что-то добавить, но затем передумывает.

– Пойду, посмотрю как там животные. Мне нужно немного побыть с ними, чтобы они почувствовали мой запах и узнали. За все годы не было случая, чтобы они не видели меня три дня.

Я киваю. Помогаю Дьюку надеть рубашку, а затем свитер. Улыбаюсь, словно совершенно беззаботна. Харрисон отвечает мне взглядом, и его глаза похожи на колодцы, полные голубой воды. Из-за боли в плече он покидает дом немного напряжённым, но решительным шагом тех, кто действительно нуждается только в себе.

Принц хотел бы пойти за ним, но мужчина приказывает ему оставаться внутри.

– Не выпускай его, – указывает мне, а затем исчезает за дверью.

✽✽✽

Меня будит нервный Принц. Я заснула на кровати Харрисона, к счастью, без него. Кажется, уже прошло несколько часов, потому что на улице темно. Как же сильно я замоталась!

Открываю Принцу дверь и выхожу следом за боровом. Как ни странно, дождь перестал, и я вижу на небе звезды. Но Харрисона нигде не наблюдаю.

Проверяю в амбаре, в поле, в ближайших окрестностях. Его нигде нет. Не знаю, что и думать, начинаю только немного бояться.

Когда разворачиваюсь, чтобы вернуться домой, я с чем-то сталкиваюсь. Нет, с кем-то. Опять нет: это Харрисон.

– Ты не должна уходить так далеко от дома, не взяв с собой оружие, – ругает он.

– Где... где ты был? – заикаюсь я.

Мне холодно, я вышла без пальто; но подозреваю, отчасти это ощущение вызывает испытанный ужас от чувства, что я его потеряла.

Его потеряла? Когда это он был моим? Эх, девушка, потворствовать волнению сердца и мечтам может быть очень рискованно, если не сказать фатально. Это может быть как медвежья рана, нанесенная без рывков: снизу вверх к легким, пока ты не начнешь задыхаться.

Тут я замечаю, что Харрисон держит что-то подмышкой, что-то объемное.

– Иди внутрь, – говорит мне.

Войдя в дом, я понимаю, что за предмет он несёт: свернутый матрас. Такие маленькие и тонкие, которые обычно используют в диван-кроватях.

– Где ты это взял?

– Мне дала Майя.

– Ты... ты ходил к Майе? Один?

– А что, должен был спросить у тебя разрешение?

– Что, если тебе стало бы плохо?

– У койота появились бы запасы еды на длительное время. Но я не такой слабенький, так что перестань смотреть на меня, как будто я умираю.

– До вчерашнего дня ты был похож на него, на умирающего.

– Но только я – грёбаный дьявол, а дьяволы никогда не умирают. Лео, прекращай.

То, как он меня называет, наполняет теплом.

– Что это?

– Я не знаю, а ты как думаешь, бальзамированный опоссум? Я пошёл к Майе, чтобы она проверила рану, затем заметил, что она держит ненужный матрас за мебелью и попросил одолжить мне. И нет, мне было не больно нести его, если ты спросишь об этом. Бля, даже моя мама никогда так много не волновалась. Я не стеклянный. Я большой и сильный мужчина. Итак, я велю это раз и навсегда: заканчивай с обеспокоенными разговорчиками.

Затем Харрисон расстилает матрас на полу.

И тут меня поражает озарение, как солнце, о котором я скучаю.

Это для меня.

Чтобы не спала на голом полу.

Чтобы я чувствовала себя комфортнее.

Я смотрю на него, как будто Харрисон только что даровал мне звезду. Ту, что не успела упасть, и он достал её с неба.

– Леонора, – Дьюк смотрит на меня раздраженно. – Это просто грёбаный коврик, а не почка.

– Тебе никто ничего не сказал.

– Ты говоришь, даже не произнося ни слова. Я уже сказал: ты открытая книга. Никогда не встречал такого светлого человека. Ты смотришь на меня, как на того, кто только что пересёк пустыню, чтобы спасти щенка. Когда ты забываешь контролировать свои эмоции, они опасно расцветают. Твои эмоции похожи на кровь, которая течет в прозрачном теле.

– Опасно? Опасно для кого?

– Для всех, – пробормотал резко Дьюк, как будто вдруг захотел сменить тему. – А теперь мы что-нибудь поедим и завершим этот изнурительный день. Кроме матраса Майя дала мне две хорошие новости: рана заживает, и с послезавтра ожидается несколько дней хорошей погоды. Похоже, пришла весна. Так что как только уровень воды в реке спадёт, наконец-то сможешь уйти.

ГЛАВА 9

Последние несколько дней Харрисону казалось, что разум впал в идиотизм. Действительно, лишь идиот прошёл бы две мили после трёхдневной лихорадки с так сильно болящей рукой, что Харрисону казалось, он сейчас разорвется напополам и из тайн плоти родит инопланетянина. Говоря по правде, только идиот пошёл бы за матрасом для захватчика.