Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
А Леонора была захватчиком. Хоть захватчиком и интересным, но всё равно оставалась тем, кто незаконно занял его пространство.
Оккупант, который, к сожалению, привлекал его внимание, ничего для этого даже не предпринимая. Независимо от всех прикладываемых усилий в стремлении относиться к Леоноре как к чему-то абстрактному, глаза Дьюка преследовали девушку подобно тени, которая следует за отбрасывающими её телами. Потом он ловил себя на этом и насильно переводил взгляд в другое место, пугаясь, что Лео заметит или придаст этим взглядам невозможный смысл. Но в скором времени Харрисон вновь забывался и начинал предаваться разглядыванию Леоноры со странным лихорадочным головокружением, даже если температуры у него больше не было.
Весь ужас состоял в том, что он смотрел не только на её задницу или грудь или, по крайней мере, на те части тела, которые могли бы примирить его с абсолютной нормальностью своих, естественно возникающих похотливых мыслей. Он смотрел на неё в целом: смотрел, что Лео делала, слушал что говорила. Иногда Харрисон над ней смеялся, а иногда вместе с ней. Теперь они ели вместе, а не каждый сам по себе.
«Как только ты уйдёшь, я смогу избавиться от этого вторжения».
Он даже грезил о ней. Когда Харрисона лихорадило после ранения, ему грезилось что целует Реджину, и самое прекрасное – она приняла образ Леоноры.
«Хочу вернуть свою жизнь».
То, как падал на него её взгляд, было невыносимо. Как будто она им восхищалась.
«Она мне доверяет, чёрт побери. Восхищается мной. Даже если я больше никто. Даже если я просто отшельник в лохмотьях, который живёт в доме со свиньей».
Харрисону было невыносимо такое её восхищение. Он просто хотел вернуть свою нормальную жизнь, состоящую из тишины, усталости и глубокого сна в конце дня. Последнее время он спал плохо. У Дьюка не получалось сконцентрироваться на прежних простых мыслях. Он начал размышлять о самом себе не совсем примитивно: не только об элементарных составляющих, таких как еда, сон и отчаянное желание потрахаться, но и о более сложных потребностях. Несмотря на то, что Харрисон ничего не предпринимал для поощрения (а если на чистоту, то ничего, чтобы и заткнуть её), Леонора рассуждала о написанных им романах, о том, что испытывала, читая их, по-своему интерпретируя тот или иной скрытый символ. И не было ни одного раза, ни одного чёртова раза, чтобы её восприятие оказалось неточным.
Как она сумела уловить то, что скрывалось под описанием совершенно других образов?
Его произведения были прочитаны и проработаны многими критиками, более опытными, чем увлекающаяся чтением девушка, которая пишет для третьесортной газетёнки; вот только никто не смог проникнуть так глубоко в тайны его разума. Никто никогда не смог ему сказать: «Вот, даже если ты и попытался скрыть, это твоя душа».
«Я не хочу иметь душу. А просто хочу, чтобы эта назойливая зануда исчезла».
✽✽✽
– У Венеры всегда грустный вид, – прокомментировала Лео, пока чистила лошадь. Всего две недели жизни в глуши и казалось, она родилась с лопатой в руке. – Почему?
Светило солнце, они вымыли животных, убрались в хлеву и доме. Идея принадлежала ей.
«Чёртова создательница хлопот».
Они находились в загоне и выглядели грязнее, чем стадо животных. Несмотря на свой в целом дикий внешний вид, со спутанными волосами Леонора выглядела безмятежно и не обращала внимания на грязь. Дьюк отдал бы свою почку, только бы её трахнуть. Такую, с грязной кожей, помятую, словно бархатное покрывало, затолкнул бы в пустое стойло и...
– С тех пор, как погиб жеребёнок, – ответил он рассеянно.
– У неё был жеребёнок?
– Да, не знаю как, но он добрался до озера и утонул. Я пытался его вытащить, правда, ничего не получилось.
Леонора уронила веник, обняла Венеру, как будто человека и прижалась щекой к лошадиной морде.
– Бедная мамочка, – прошептала девушка лошади. – Откуда у тебя Венера?
– Купил её в деревне уже беременную. Один безумный кусок дерьма хотел продать Венеру на мясо. Я передвинул ему носовую перегородку и забрал кобылу сюда.
– Ты помог ей родить?
– Она сделала всё сама.
– Ты ведь любишь этих животных?
– Пока не напихаешь повсюду с дюжину радуг, ты не будешь довольна?
– Это не радуга, а надежда, – пробубнила Лео, продолжая прижиматься к шее Венеры. – Если бы у меня не было надежды, кто знает, где бы сейчас я оказалась.
– И где бы ты была? – спросил Дьюк импульсивно.
– Где был бы ты, не покинь Нью-Йорк. Мы оба за что-то ухватились. Когда у меня будут дети, я дам им тройную порцию любви, чтобы компенсировать то, что не имела сама. И как понимаю теперь – это то, что Венера хотела бы даровать своему жеребёнку. Долгое время я считала, что единственный способ избавиться от плохих воспоминаний – это уничтожить себя. Высотное здание и прыжок. Полная ванная горячей воды и лезвие. Затем я поняла, такое решение просто приведет к приумножению ужаса. Ты не избавишься от стены, выкрашенной в чёрное, другим чёрным цветом – ты должен нанести на неё красивую смесь ярких цветов. Должен создать что-то хорошее, способное принести в мир новую любовь и страсть, стать источником жизненной силы и свежей крови. Поэтому я хотела бы написать много статей, прочитать очень много книг, много путешествовать и иметь много детей.
– Кому с детства будешь выносить мозг.
Леонора рассмеялась, и у Харрисона неожиданно сжалось сердце.
«Вот ведь ублюдок, мой член стал слишком живой. Вздрагивал, возбуждался, подпрыгивал и сейчас даже сжался. Но приструнить своего дружка ещё раз я смогу».
Звонок телефона прервал невротические размышления Дьюка. Леонора потрясено взглянула на Харрисона, будто тоже позабыла о существовании столь замечательного предмета.
Дьюк вернулся в дом и ответил.
– Харри! Ты жив? – Голос Херба подействовал как крючок, зацепившийся Дьюку за ребро и потянувший назад во времена, когда у него не было сердца, которое можно приручить, когда он не смеялся даже случайно и думал лишь о том, как выжить.
– Я жив. Чего ты хочешь?
– Как чего хочу? Директор «Нью-Йорк Хроникл» чуть не отправил армию на поиски девушки! Мне пришлось соврать и сказать, что разговаривал с тобой и с ней; наговорил, что она в порядке и кучу другого вранья. А сейчас скажи мне: она в порядке?!
– Она в порядке, – холодно заверил Дьюк.
– Звучит неубедительно. Она ещё там?
– Да.
– Какого чёрта ты с ней делаешь? Харри, не делай глупости.
– Самую большую глупость сделал ты, когда отправил её сюда. Ты хоть представляешь, какой ты мудак?
Голос литературного агента задрожал от ужаса:
– Что ты имеешь в виду?
– А то, что мне совсем не понравился сюрприз, поэтому я изнасиловал её, убил и похоронил под деревом.
Молчание и тишина, наполненные тревогой, повисли на линии. Херб заслужил немного этой паники, в следующий раз сосчитает до миллиарда, прежде чем начнёт расставлять ловушки.
Он представил, как Херб потеет, дёргает воротник рубашки и спрашивает сам себя, действительно ли Харрисон такой монстр, а потом проклинает себя за безрассудство. Но при этом уже разрабатывает планы, как прикрыть Дьюку задницу.
Леонора, едва войдя в дом, бросила на Дьюка прожигающий взгляд и забрала из рук телефонную трубку.
– Моррис? Не слушай его. Я жива и в порядке. – И в двух словах рассказала о том, что произошло. – Теперь, когда телефон заработал, я сама поставлю в известность директора. Не беспокойтесь, дьявол не всегда так страшен, как его малюют.
Харрисон не слышал, что ей ответил Херб, но увидел, как Леонора улыбнулась и, сказав ещё несколько слов, прервала разговор.
– Могу я позвонить Лэнсу? – спросила Лео. – Это мой директор. Он действительно способен отправить на поиски армию. Конечно, сначала должен будет определить моё местонахождение, так как я никому не раскрыла твоё укрытие.
Харрисон посмотрел на неё грозно.
– Делай, что хочешь, – ответил он.
Леонора набрала номер, поиграла с проводом телефона, а потом начала разговаривать со своим начальником.
«Окей, лучше я выйду. Этот придурковатый голос бесит меня. Боже, какая слащавая. Обращается к нему на «ты» с успокаивающими словами и любезностью на серебряном подносе; говорит с идиотскими улыбочками, которые её начальник не может увидеть, но они всё равно просачиваются в интонацию грёбаной принцессы».
Харрисон не понимал, почему вдруг еле сдержался, но неожиданно ему захотелось придушить Леонору.
Он вернулся в хлев и закончил ухаживать за животными. Широкие движения делать ещё не мог, но он был таким злым, что работал на пределе своих сил. Боль его разрывала. Дьюк вскрикнул и выругался. Принялся пинать столб ограждения – один из тех, что эта сучка окрасила в зелёный цвет.
Вскоре пришла Леонора.
– Что происходит?
Харрисон повернулся и пронзил девушку кусающим взглядом.
– Случилось, что ты должна отвалить. Мне не нужна твоя помощь.
– Не беспокойся, никто сюда не приедет. Никому не известно, где ты живёшь. Мистер Моррис не откроет ни одной живой душе, иначе давно бы уже рассказал. Он тебя любит и пытается защитить. Поэтому не обращайся со мной как с дерьмом, предполагая, что по моей вине сюда заявится орда журналистов и очернит твой Эдем.
– Ты с ним трахаешься?
Леонора округлила глаза и посмотрела на Дьюка, словно увидела невероятное зрелище.
– Что?..
– С твоим директором – ты трахаешься?
– Это не твоё дело, – ответила она надув губы, жестом характерным одновременно для разозлившейся женщины и грустной маленькой девочки.
– Напротив, моё. Не думай, что меня волнуют твои дела: по мне, можешь перепихнуться со всей командой «Гигантов»! Но если трахаешь своего Ланса, то несчастное сокровище может проявить настойчивость, надавить на отвратительно сентиментального Херба и выяснить наше местоположение. Херб может проболтаться, и тогда закончится мой покой. Если кто-нибудь осмелится приблизиться – клянусь, буду стрелять. Я уже сделал исключение тем, что терплю тебя.
– Не насилуя, не убивая и не похоронив моё тело под деревом?
– Ты же меня реально видишь, правда? Даже притворяясь, что смотришь в другую сторону с видом целомудренной Сюзанны, которая ничего не замечает! Знаешь, когда ты уходишь, я мастурбирую под душем. Поэтому да, я приложил значительные усилия, чтобы тебя не изнасиловать.
– Ты не такого типа человек, ты никогда бы этого не сделал.
– А ты полная дура. С тех пор, как ты здесь, в воображении я трахнул тебя, по крайней мере, тысячу раз.
Леонора затаив дыхание, казалось, задумалась, покраснев как проклятый цветок, а потом сказала:
– Я тоже.
Если на своё признание девушка ожидала другую реакцию, то явно испытала разочарование. Харрисон посмотрел на неё яростным взглядом, ещё больше распаляя гнев, а затем быстро направился в дом. И сразу же вернулся. Протянул Лео охотничье ружьё вместе с рюкзаком, безапелляционно заявив:
– Иди к Майе. Через несколько дней уровень воды в реке снизится достаточно, чтобы ты смогла перейти её вброд. Майя подскажет точное место. А теперь проваливай.
На этих словах Харрисон вернулся в дом.
Какой огонь бушевал внутри него! Какой бессмысленный гнев! Какое неожиданное неудержимое чувство удушья!
Он снял одежду и залез под душ. Холодная ледяная вода попадала даже на рану, но пошло всё на хер. С тех пор, как эта девчонка нарушила его повседневную рутину, внутренние весы его жизни словно решили вести себя, как пьяные. Любая простая вещь стала запутанной. Даже принять душ стало той ещё работёнкой! И не говорить? И не думать? Как он мог не говорить и не думать, если этот маленький толстый клещ только и делал, что выдвигал аргументы, вопросы, шутки, признания?
– Я не думаю, что ты мудак, которым хочешь казаться.
Шокированный Харрисон резко развернулся. Он стоял голый – дорога из мышц для ледяных капель воды. Леонора остановилась на пороге ванной, уставившись на него.
– Бл*, Леонора, убирайся! – выругался он. – Ты не поняла, что я сказал? Проклятье, хочешь, чтобы я причинил тебе боль, а потом ты всё равно меня оправдаешь?
– Да, – нежно прошептала Лео. – Решись причинить мне эту боль, я жду. Мне надоело лишь представлять.
Харрисон издал такой глубокий вздох, что казалось, он исходит от него, но только живущего в другом измерении.
Он повернул кран, закрывая воду, провёл пальцами сквозь влажные волосы и оглядел со злостью Леонору, которая, казалось, тоже появилась из альтернативного мира.
В этом доме не требовалось делать много шагов, пространство имелось то, что имелось и то, что Харрисон хотел, виднелось более чем явно. Даже если бы он был облачен в доспехи, не трудно было бы понять его первобытный голод. Но в таком виде, одетый только в чём мать родила, многого не потребовалось – только проскользнуть вперёд ногой и языком.
В его движениях не было ничего нежного или романтичного. Дьюк положил Леоноре руку на затылок (тот затылок, который мучил его разум), и почти схватил её, притягивая к себе одним рывком, лишённым грациозности. Поцеловал её укусом. Харрисон задрал свитер и так сильно сжал грудь, что Лео застонала. Этот тихий стон (как такое возможно), сделал его эрекцию ещё тверже, почти болезненной. Видимо природа отомстила за причинённую им боль. Когда Лео сама сняла свитер и позволила брюкам упасть на пол, Харрисону показалось, что сходит с ума: он ощущал лишь бешеный ритм сердца, звон в ушах, и бурную нужду войти в неё везде, где имелась возможность.
Леонора была удивительно мягкой: её полная грудь не могла полностью уместиться в его ладони, пупок был похож на выпуклую часть раковины, а бедра просто призывали Харрисона погрузиться в них зубами. Она выглядела как приглашение на роскошный банкет, способный убить после долгого голода. Но Харрисон был слишком голодный, чтобы выбирать угощения. Он испытывал такой сильный голод, что не мог не погрузиться в каждое блюдо. Был так голоден, что даже боль в плече становилась похожа на укол иголкой. Рана снова начнёт кровоточить или вернётся лихорадка? Да к дьяволу всё, кроме мысли о влажной и сладкой киске Леоноры.
Когда Дьюк погрузился в это заколдованное озеро, Лео произнесла его имя, и стон, слетевший с её губ, почти свел Харрисона с ума. Он был слишком опьянен, запутан, воодушевлён, чтобы останавливаться на возникшем ощущении неудержимой благодарности. С таким же ударом по почкам, с каким проникал в Лео, он изгнал из разума все ощущения не связанные с безумным поиском оргазма, разделяемого с женщиной, а не со своей рукой. Ничто вокруг не имело значения, кроме этого молчаливого секса без излишеств. Только удовольствие, покалывающее внутри: такое прекрасное, желаемое, полное и опьяняющее.
Если бы Дьюку сказали, что он будет испытывать такое наслаждение с женщиной, которая даже близко не подходила под его типаж женщин – не поверил бы. И сколько ещё всего, чему он не поверил бы. Например: что Леонора может вести себя так спонтанно, свободно и раскованно. Она всегда казалась ему немного фригидной и бессознательно чувственной, не способной использовать свою сексуальность. Но напротив...
Что если и она давно не трахалась?
По какой-то причине мысль о Леоноре вместе с другим, как сейчас обнажённой и склонившейся на кровати, с таким же слегка сбившимся дыханием, с покрасневшими щеками, и грудью, трепещущей от беспокойного дыхания, заставила Харрисона захотеть кого-то убить.
Он обозвал себя идиотом и не нашел другого способа задушить этот ревнивый зародыш и стереть свои мысли, кроме как снова её поцеловать. Прикоснуться к ней снова. Трахнуть ещё раз. Повторяя себе: ничего не было, ничего не было, ничего не было. Это только тело вспоминало античный танец, от которого он слишком долго отказывался. Он не мог ревновать кого-то, на кого ему было насрать, кого едва знал и кого, если бы не испытывал такой длительный голод, он бы даже не мечтал попробовать.
Не мог чувствовать себя плохо при мысли, что через несколько дней он никогда не увидит её снова.
Не мог чувствовать тяжесть тишины, которая воздвигнется вокруг него, когда снова останется один.
Это была его жизнь, жизнь, которую он выбрал, и от которой не намеривался отказываться. И в этой жизни не было места ни для кого другого, кроме самого себя.
✽✽✽
Харрисон проснулся резко, с ощущением, что из-под ног ушла земля. Как иногда случается во сне: он полетел и упал.
Он сел так быстро, что испытал укол в плече. С другой стороны, этой ночью он проигнорировал с десяток подобных уколов, потерявшись в тумане оргазмов без пауз.
Но укол более острый Дьюк испытал, когда не увидел Леонору. Принц спал перед камином, наивно не подозревая о тотальном отсутствии их невинности, но Леоноры не было и следа.
Дьюк встал с кровати, надел штаны, свитер и вышел. Снова светило солнце и Харрисон инстинктивно его возненавидел, не понимая с чего вдруг, учитывая, что земля нуждалась в тепле.
Потом вдалеке в загоне он заметил два силуэта – Леоноры и Венеры. Они медленно двигались, рука девушки лежала на шее кобылицы без всякой упряжи. Внезапно обе остановились, и Леонора обняла кобылу, а затем принялась гладить гриву.
Дьюк ненавидел её за этот жест, за любовь, которая изливалась из Лео, словно вода из полноводной реки. Он злился на неё за эту, почти материнскую нежность, и на мгновение почувствовал себя в настоящей опасности. Вспомнились её поцелуи и голос, шепчущий «Харрисон», казалось, что только это имя способно сделать рот ещё слаще. А её глаза, в которых блестела нежность в наиболее чувственные моменты. И Харрисон испугался, вдруг Леонора от него чего-то ждёт. Обязательство, связь, или хотя бы некий символ.
Но ничего не имело значения, кроме очевидной природной сути. Секс. «Без купюр» и откровенный – Харрисон надеялся, Леонора это понимала.
Когда он приблизился достаточно близко, Леонора его заметила и улыбнулась одной из тех улыбок, которые в мире сказок или любовном романе заставляют расцветать цветы или вызывают чудеса. Но это не был сказочный мир или роман какого-либо жанра. Это был пыльный и дикий мир, абсолютно реальный – ничего не расцвело и чуда не случилось. Ничего, за исключением вспышки боли в глубине его груди, но Дьюк не стал концентрировать на ней своё внимание. Совершенно точно это стало отражением боли в плече, которая разлилась на всю грудную клетку из-за разгульной ночи.
Какое-то время оба молчаливо шли рядом с Венерой. В волосах у Леоноры запутались соломинки сена, в руке девушка несла пучок свежей травы и периодически перебирала гриву кобылицы. В волосах у Лео также застряла травинка, и Харрисон мысленно послал искушение рискнуть и потеряться между этими локонами.
Ему было тревожно. Никогда он не чувствовал себя так после секса. Обычно его не беспокоила возможность причинить боль женщине, с которой переспал, если та оказывалась опрометчивой и ожидала от него эмоционального участия. Но в некотором смысле, к Леоноре он привязался. Он мог привязываться к невинным существам, о чём свидетельствует его забота о своих животных. И Лео, несомненно, была невинна, хорошая девушка, поэтому Харрисон не хотел, чтобы она почувствовала себя униженной. Однако необходимо было уточнить, что...
– Не волнуйся, Харрисон, – сказала она ему, первая, нарушая тишину.
– Почему я должен беспокоиться?
– Из-за меня. Потому что ты думаешь, я ожидаю предложение о браке после сегодняшней ночи, – она рассмеялась, как будто это предположение действительно её позабавило и протянула Венере маленький чертополох. – Нет, я его не жду, я вообще ничего не жду. Мне почти двадцать шесть, а не шестнадцать, и секс может стать приятным опытом без обязательств. Для меня было очень полезно, и не потому, что лет шесть я не имела секса, и мне понравился бы более или менее любой с пенисом.
Харрисон сжал кулак с такой силой, чувствуя, что если сейчас что-нибудь не ударит, то рука может взорваться. Он устремил взгляд вдоль ограды, сдерживая необъяснимую новую ярость и прежде всего, сопротивляясь желанию спросить Лео, с кем у неё был секс, когда, со сколькими мужчинами, любила ли она кого-нибудь и ждал ли её кто-то в Нью-Йорке. Может босс? Или кто-то другой?
Ни один из этих ответов не был важен.
Вокруг его лица прожужжала муха, и он отмахнулся от неё, как и от этих глупых мыслей.
– Надеюсь, я тебя не разочаровала, – вновь пробормотала Леонора, – хотя после шести лет, думаю, что даже перепихон со стволом дерева в форме женщины тебе покажется приятным.
– Ты не ствол.
– Сказал мужчина, который не занимался сексом две тысячи дней!
Харрисон издал смешок, предназначенный задушить необходимость сказать ей что-то ещё. Он был почти на грани проболтаться (с некоторой горячностью в придачу), что, несмотря на длительное воздержание, он не был идиотом. Он ещё мог понять и отличить, когда женщина являлась средством для физической разрядки, а когда была возбуждающей и красивой.
«Красивая?»
Поэтому Дьюк рассмеялся, по-своему желая подтвердить её шутку.
– Тебе не кажется, что Венера сегодня спокойна? – спросила его Леонора. – Возможно, ей только нужно немного больше внимания. Я заметила, что Венера улыбается, если быть рядом, спокойно с ней разговаривать, погладить и угостить свежей травой.
– Лошади не улыбаются.
– Улыбаются все, если для этого имеется причина.
– У тебя есть основание для улыбок?
– Конечно! Разве не видишь меня? Сегодня я чувствую себя хорошо, светит солнце, уровень воды в реке потихоньку снижается, и дня через два я смогу уйти. Чего большего могу желать?
Харрисон снова рассмеялся, сухо, словно ломали пенополистирол.
– Да уж, чего ещё?
– На самом деле есть кое-что. Я бы хотела сходить и попрощаться с Майей. Если отправлюсь сейчас, то за час смогу вернуться. А потом позвоню Гуннарду.
Харрисон не смог удержаться и выгнул бровь.
– Гуннарду?
– Да, парню из магазина.
– Я знаю, кто такой Гуннард, – заметил он, и создалось впечатление, что его голос сделан из стали.
– Он был очень добр, дал мне свой номер, который, кто знает, почему запомнила.
– И почему это.
– Я подумала, если попрошу, возможно он придёт встретить меня на другом берегу реки? Так что ни тебе, ни Майе не придётся беспокоиться.
– Конечно, зачем отказываться от удовольствия встречи с дорогим Гуннардом? – воскликнул Дьюк тяжёлым саркастическим тоном. – И почему он был таким любезным?
– Потому что, кажется, я девушка его типа, – на этот раз пожимая плечами рассмеялась Леонора. – Если бы знала, что в Вайоминге наверстаю горячий трах и повстречаю любезного жениха, я бы отправилась в путешествие гораздо раньше!
Мысль о том, что Лео даже не задумалась соединить слово «любезность» с «горячим трахом», должна была оставить его равнодушным, учитывая реальность. Он вёл себя как угодно, только не любезно. Вместо этого Харрисону захотелось её придушить. Кроме того, при чём тут Гуннард? Откуда он взялся? И почему его, чёрт возьми, раздражало, как Леонора произносила имя парня и её веселье.
– Ты меня проводишь?
– Разве ты не собиралась позвонить Гуннарду?
– Имею в виду к Майе.
– Я должен работать. Иди одна.
Харрисон вернулся в дом с дьяволом в каждом волосе, а волос у него хватало. Он был чертовски зол и ощущал глубокую рану в своей гордости. Это он должен был отшить её и дать понять, что между ними кроме секса не произошло ничего важного! А вместо этого, она избавилась от него с улыбкой, да ещё как идиотка рассуждала о другом мужчине.
Лучше бы приступить к работе, или он что-нибудь сломает: всё в пределах досягаемости его кулаков и ног. Как сильно он ненавидел эту сучку!
Он начал возиться в хлеву и когда увидел удаляющуюся Леонору, только с сумкой через плечо, сердито пожелал ей оказаться в животе у медведя.
ГЛАВА 10
Леонора
– Значит, решила уйти? – спрашивает меня Майя.
– Ты это говоришь так, как будто я сделала выбор, не рассмотрев другие варианты, – пробормотала я.
– Вот только... Ты не кажешься счастливой. Возвращаешься в змеиное логово, где не умеют любить.
– Имеешь в виду Нью-Йорк?
– Все большие города в этом мире – это места для бесчеловечных существ. Тот, кто хрупок или по-своему отличается, оказывается растоптанным и изгнанным. Посмотри на Харрисона: пока он оставался на гребне волны, его носили на руках, но едва успех исчез, все его бросили. Когда он приехал сюда, то был призраком. Теперь Дьюк возродился, и о нём можно сказать всё, кроме того, что он мужчина беспомощный. Беззащитной была моя Люси, это видно даже по фото. Она страдала редкой патологией, которая нарушила её умственное развитие; и диагноз поставили, когда она уже училась в начальной школе. Её преследовали хулиганы, а в школе ничего не делали для защиты. Девочку можно было спасти, разреши они мне оставить её дома. Однажды её чуть не изнасиловали. Люси была такой наивной и доброй – доверяла всем. Ей было пятнадцать лет, и никакого подозрения о том, насколько мир гнилой. Тогда я решила предложить ей мир более честный. Да, природа может нести опасность, и животные не лишены жестокости, но они не нападают без причины. Не так, как люди. По крайней мере, тут я могла объяснить дочери законы природы, и она могла научиться вести себя. Перед непредсказуемой людской злобой у неё защиты не было. – От воспоминаний у Майи срывается голос. Однако она не плачет, словно уже израсходовала все слезы положенные в жизни.
– Как она умерла? – осмеливаюсь спросить я.
– Люси страдала дегенеративным заболеванием и, по словам врачей, могла дожить лишь до подросткового возраста. Но в итоге, дочь оставила меня в двадцать один год, любуясь видом цветущего дерева с Титаном рядом, который облизывал её руку.
Сильная печаль сжала моё горло и стало казаться, что я с трудом, не так как раньше, вдыхаю воздух. Но Майя так и не расплакалась.
– И посмотри на себя: большой город раздавил твоих родителей, которые в свою очередь пытались раздавить тебя. Мать, которая презирает дочь, лишая её уверенности в себе, – чудовищный плод чудовищного общества. Ещё две недели тому назад ты была такой бледной, напуганной и одновременно полной гнева. Теперь ты спокойнее, не потому, будто забыла о плохом, а словно у тебя получается лучше с этим справляться. Ты не должна уезжать, Леонора. Или, по крайней мере, не сейчас.
– А я напротив, уйду сейчас.
– Несмотря на то, что любишь его?
Понимаю, я должна опровергнуть заблуждения Майи и сказать: это всего лишь романтическая интерпретация одинокой женщины, преждевременно лишившейся самой большой любви в жизни. Но Майя кажется мне какой угодно, но только не романтичной и в конце концов – она права.
– Даже если его люблю, – заявляю я.
– Между вами что-то произошло, правда? – Я киваю и со своей обычной быстротой краснею. – О, я не имею в виду «это». Если абстрагироваться от этого, в любом случае случилось что-то здесь. – И Майя дотрагивается до груди, в области сердца.
– Во мне да, – снова признаюсь я.
– И в Харрисоне тоже. Только он не осознает и, если даже у него начнет возникать подозрение, что он что-то к тебе чувствует, испугается этого. – Майя недолго помолчала, затем вышла в небольшую комнату, служащую кладовкой. И вернулась с большой коробкой. – Приехав сюда шесть лет назад, он был алкоголиком и практически мёртв. Поначалу, когда я приближалась к его хижине, Дьюк пытался меня застрелить. Потом мы подружились, и однажды он попросил меня это сохранить с условием: не открывать. Боюсь, я не сдержала своего обещания. Ему было так плохо, и я хотела помочь, не желала, чтобы умер кто-то ещё. Так я узнала, кто он на самом деле. Пару раз я ездила в Рок-Спрингс, раздобыла несколько его книг и поняла: судьба – это нечто большее, чем то, как оптимист определяет совпадения. – Майя протянула мне коробку, и я осознала, что дрожу. – То, что ты увидишь, причинит тебе боль, – призналась женщина. – Но поможет понять.
– Это нечестно, – пробормотала я. Нечестно смотреть на содержимое. И тем не менее я это делаю.
Имейся у меня сомнения в том, каким сильным источником обожания была для него единственная Реджина, они превратились бы в смятую бумагу. Коробка казалась святилищем. Содержала предметы, которые принадлежали ей, и вероятно были подарены им, а затем возвращены назад: письма, фотографии, газетные вырезки, в том числе те, где Реджина в компании своих многочисленных любовников.
Пока я окунаюсь в мир этих воспоминаний, продолжаю задаваться вопросом: за что он её любил? Да, она была прекрасна, но достаточно ли одной красоты, чтобы вызвать такое идолопоклонство? Нет ни одной фотографии, на которой Реджина не вставала бы в продуманную позу, даже на тех, казалось бы, увековечивающих личные моменты. Например: во время Рождества или на каком-нибудь празднике вместе с родственниками, не выглядящими как с открытки. Эта женщина словно всегда появляется на красной ковровой дорожке: поворачивается к камере, демонстрируя свой лучший профиль, слегка выпячивает губы, стремясь выглядеть сексуальнее, руки расположены, как учат моделей, чтобы они выглядели более тощими, а волосы в таком идеальном порядке, что кажутся отлитыми из медного блока.
Вырезки я знаю почти все; понимаю, почему Харрисон ненавидит журналистов. Кому-то удалось снять фото внутри особняка Реджины в Беверли-Хиллз, на котором можно её разглядеть обнаженной, на кровати, вместе с другим мужчиной.
Я никогда не защищала тех, кого даже не считаю своими коллегами, – они лишь кровососы и негодяи, настолько привыкшие валяться в дерьме, что даже не чувствуют вони, но ревность заставляет меня сформулировать совершенно другие мысли. Если бы эта сука не легла голой в кровать с мужчиной, который не был её мужем, журналисты в лучшем случае увековечили бы задницу Харрисона, а не задницу молодого мексиканского актера.
Я не настолько жалкая, чтобы читать и переписку. Останавливаюсь. Меня тошнит. И появляется уверенность, причиняющая боль: Харрисон всё ещё любит её. Возможно, теперь он страдает меньше, – естественно, он уже не тот мужчина, каким был тогда, – но он продолжает её любить. И чтобы исцелиться, он должен встретиться с ней снова и прекратить делать из неё фетиш. Непрожитые любовные истории и пережитые, но с борьбой, закрытые потом в витрине, подобно останкам святых, становятся вечными в сердцах тех, кто страдал. Она стала вечной именно потому, что причинила ему боль. Реджина смогла ранить его гордость, дух и талант. Кто может сотворить такое, приобретает в твоей жизни своего рода фатальную вечность. Кто ласков, не запоминается так, как тот, кто нанёс тебе удар ножом.
Я никогда не стану для Дьюка незабываемой любовью, потому что могу его любить и сделать счастливым и потому, что никогда его не предала бы и умоляла бы начать писать. Добро не создает много шума, оно как легкий дождь питает землю; зло – это град, который уничтожает побеги, и именно из-за этого опустошения невозможно его позабыть.
