Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
Домашний арест полный комфорта.
Меня не интересует, что происходит в мире. Джулиан уважает мою просьбу о конфиденциальности, и я даже не знаю, как прошла премьера фильма. Я живу «не жизнью», и лишь неожиданное появление Харрисона может вселить в меня желание жить по-настоящему.
Знаю, я постыдно хрупкая. Я должна соорудить щит из своей гордости, из своей оскорбленной, но честолюбивой женской гордости, игнорировать тех, кто не хотел меня, и преодолеть каждую потерю с решимостью того, кто не терял ничего важного, потому что единственная фундаментальная вещь – это я сама.
Но мне не хватает сил. Возможно, я восстановлюсь завтра.
Может, оживу через пару дней.
Но, к сожалению, после почти недели тюрьмы я вынуждена приоткрыть дверь.
Однажды утром, когда я курю в саду кубинскую сигару, которую мой отец ловко спрятал в своем кабинете в коробке будто бы с марками римской эпохи, я слышу рядом с домом звук двигателя. Машина остановилась прямо перед домом?
Возвращаюсь в дом, чтобы выглянуть за дверь и чуть не проглатываю сигару.
В усыпанной коврами прихожей, под люстрой, состоящей из трех тысяч хрустальных капель, стоит моя мать.
«Возвышается» может показаться необычным глаголом, когда речь идёт о человеке, в придачу женщине, но он очень хорошо сочетается с ней, с её статной красотой и, прежде всего, с эффектной индивидуальностью.
Можно только сказать – она как хорошее вино. Никогда не стареет, а становясь старше, делается только лучше. Я не знаю, благодаря ли превосходному генетическому наследию или хорошему пластическому хирургу, способному делать почти невидимые ретуши, но даже на пороге пятидесяти лет она не перестает быть сногшибательной.
Ростом метр восемьдесят, с гладкой кожей двадцатилетнего подростка, одета в брючный костюм простого стиля, но роскошный, дизайнера которого я не знаю, но чувствую непомерную стоимость.
Двигается так, словно представляет, что наступает на вражеские армии, видя противника на горизонте. И даже вооружена. Нет, она не размахивает ножом или пистолетом, в руках у неё свёрнутый журнал.
Даже не спрашивая, как поживает её единственная дочь, которую не видела два месяца, мать спрашивает, как это сделал бы окружной прокурор:
– Как ты это объяснишь? – И протягивает мне журнал, подёргивая запястьем, что выглядит похоже на щёлканье кнутом.
На мгновение моя кожа покрывается мурашками. Без сомнений – это бульварный журнал.
Что, если кто-то видел меня и Харрисона на пляже несколько ночей назад?
Я дрожу, пролистывая, пока не нахожу страницу обвинения.
Нет, это не мы с Харрисоном, застигнутые на месте папарацци. Это Джулиан и Мануэль, страстно целующиеся в саду особняка Реджины Уэллс. Это определенно украденный снимок: они прятались за беседкой, уверенные, что их не видят. Но их поймала камера, одна из тех, которыми можно с Земли увеличить малейшие кратеры на Луне.
Под фотографией надпись: «Обжигающий секрет Мануэля Мартинеса». Поднимаю взгляд на мать, которая смотрит на меня так, словно требует быстрого и полного объяснения, возможно, в сопровождении государственного гимна, который никогда не повредит.
Не знаю, от чего это зависит, но я не чувствую страха. Последние дни стали пропитаны отчаянием, и ничто больше не может причинить мне боль. Её бравада меня даже не трогает.
– Как ты узнала, что я здесь? – спрашиваю её.
– Мы в полной катастрофе, а ты задаёшь мне такой идиотский вопрос?
– Если быть педантичными – твой вопрос более идиотский, чем у меня. Тебе сказал смотритель, да? Мне показалось, что он проходил мимо и заметил меня.
– Не меняй тему!
– Что именно ты хочешь знать?
– Мужчина, которого этот актер целует – твой жених! – Она так это произносит, словно во всём виновата я, и геем Джулиана тоже сделала я. Из серии: ты настолько уродлива и нежеланна, что любой, кто приблизится к тебе, решит играть за другую команду, лишь бы больше тебя не видеть.
– Ты не можешь удержать мужчину! Единственный стоящий, что ты нашла, закончил подобным образом. Люди задаются вопросом, знала ли ты про это. Твоё имя на устах у каждого, а отец испытывает отвращение и уничтожен! Мы находимся в самом разгаре избирательной компании, ты представляешь себе, как всё повлияет на общественное мнение? Не говоря уже о том, что у пострадавших от этого страшного скандала Махони, теперь наверняка не будет ни времени, ни желания продолжать финансирование избирательной кампании!
– Знаю, но мне всё равно – заявляю с равнодушием, которое озадачивает даже меня. Затем я гашу сигару в хрустальном блюде, которое совсем не пепельница.
– Что... как ты смеешь?
– Это как ты смеешь приезжать сюда и устраивать мне подобие судебного процесса! Джулиан гей. Я знала всегда. И нет, его испортил не плохой опыт со мной. Он всегда был геем, а мы никогда не были помолвлены. Мы просто развлекались, издеваясь над вами.
На мгновение мне показалось, что у неё вылезут из орбит глаза. Мама так широко их открыла, что я задаюсь вопросом: не упадут ли они на пол.
– Ты всегда была разочарованием! Посмотри, на кого похожа! Смотритель подумал вначале, что на виллу забралась бродяжка. В тебе нет ни капли класса; ты должна была меня послушаться и уменьшить грудь вместе с липосакцией. Уверена, ты не найдешь достойного мужчину, который тебя захочет! Только какое-нибудь ничтожество или гея, пытающегося скрыть свою болезнь.
– Быть геем – это не болезнь. Так же, как и быть засранцами, иначе я порекомендовала бы тебе специалиста. Это природа, а твоя на самом деле отталкивающая. Не говорю, что тебе не хватает духа материнства, потому что я знаю многих женщин, которые не являются матерями, но у них есть этот дух. Ты просто гарпия, которая не должна была заводить детей и даже не должна выращивать цветы или бросать взгляд на звёзды. Потому что ты обречена всё уничтожать, ты пытаешься жить или блистать по-своему. Хочешь знать, что я тебе скажу? Я себе нравлюсь такой. Я не изменюсь, навсегда останусь жирной неумелой дочерью, которая не смогла уважать ни тебя, ни папу. А теперь, если ты позволишь, но даже если и не позволишь, я уйду. Я пришлю вам чек за еду, которую съела в эти дни. Если вы захотите извиниться, то знаете, где меня найти. Иначе я буду считать себя осиротевшей окончательно.
Я иду к выходу, когда она меня окликает. Не надеюсь, что мать хочет принести мне свои искренние извинения: теперь я ни на что не надеюсь.
И правда, она спрашивает меня тоном не менее раздражительным:
– Что ты скажешь журналистам?
– Чистую правду, если меня когда-нибудь спросят. И, возможно, немного увлекусь и продвинусь дальше. Мир будет рад узнать, что за родители Стэн Джонсон и его жена, скрытые рекламой о красоте семейной гармонии.
– Ты так не сделаешь!
– Думаю, я даже смогу найти издателя, если захочу рассказать о своём детстве с самого начала. Ты сама сказала – публика любит подобные скандалы. Было бы весело, и к тому же заработала бы неплохо! Я могу упомянуть имена нянек, секретарей и служанок, готовых подтвердить каждое моё слово. И даже несколько учителей. Я не стала бы ничего выдумывать: вы на самом деле были и есть два засранца. Что скажешь: избиратели оценят?
Я улыбаюсь, когда выхожу из дома, сознавая, что больше ранила мать этой угрозой, чем язвительными и слезливыми обвинениями. Хлопаю дверью, даже не взяв сумочку с кошельком и кредитками. Возвращение назад сделало бы эту сцену менее эффектной.
В кармане у меня нет ни доллара, и одета я на самом деле, как бродяга. Я не знаю, как вернусь в Нью-Йорк, но знаю, что не стану просить маму о помощи, даже если она будет единственной, кто в состоянии протянуть веревку, пока буду тонуть в колодце, полном отравленной воды.
✽✽✽
После получасовой прогулки под солнцем, в которой истощаю всю энергию, я начинаю всерьёз осознавать свою несчастную ситуацию.
Я всё оставила в доме: кредитные карты, мобильный телефон, даже обувь. Не исключено, что мама всё выбросит в мусоропровод.
Я босиком и беспомощна, и паника начинает поглощать меня изнутри. Может попросить милостыню у богатых туристов острова?
Потом слышу приближающийся звук мотора.
Неужели мама пожалела о своих жестоких словах и решила стать доброй? Я с трудом в это верю, и когда вижу MINI Countryman цвета серый металлик, у меня появляется подтверждение. Она никогда бы не села в такую маленькую машину. Для неё приемлем только Cadillac и выше по размеру, иначе она чувствует себя подавленной в тесных пространствах.
Тем не менее, затемнённые стекла продолжают питать сомнения. Она любит тонированные стекла. Продолжаю идти, игнорируя, изображая бесцеремонную беженку, которая точно знает, где найти деньги на поездку, и посылает на фиг весь окружающий мир, но, похоже, машина меня преследует.
Через некоторое время окно со стороны водителя опускается на три пальца.
– Садись в машину, – приказывает мне голос. Нет, не какой-то голос, а принадлежащий Реджине Уэллс.
Я изумлённо на неё смотрю в эти несколько сантиметров опущенного окна.
– Залезай, тебе прекрасно известно, я не могу выйти, иначе рискую подвергнуться приставаниям.
Смотрю на неё с недоумением. По-своему она считает, что выглядит инкогнито: тёмные очки, на волосах платок. Жаль, что эти волосы безошибочно указывают на неё. Слияние блонда и рыжего, которое переименовали в «золото Реджины», и по соседству с губами, накрашенными с типичной точностью того, у кого есть личный визажист, выделяется её знаменитая маленькая родинка, по форме напоминающая сердце.
Я должна двигаться дальше, вдвойне возмущённая неприятными встречами за утро. Но останавливаюсь, недолго размышляю, а затем обхожу машину и сажусь на место пассажира.
Это как попасть в Тардис «Доктора Кто». Не потому, что внутри больше места, чем снаружи, интерьер салона, несомненно, является мини, и моя мама задохнулась бы внутри. Однако несмотря на то, что небольшой, он отделан роскошно (и это, мягко говоря). Нежная розовая кожа, приборная панель из полированного дерева цвета шампанского и повсюду её инициалы, написанные золотом.
Реджина снова заводит мотор и едет в сторону утеса, покидая густонаселенный жилой район, где мы находимся. Ловлю себя на мысли, что, если бы она хотела меня убить, сбросив вниз, мне было бы всё равно. Затем я снова задумываюсь и осознаю, что по сравнению со мной она тростинка, и гораздо более вероятно, что сброшу её я.
Когда мы удаляемся от любого человеческого сборища, Реджина переходит без всяких околичностей с «вы» на «ты», как если бы олицетворяла собой чрезмерное уважение, которого я не заслуживаю.
– Что ты сделала с Харрисоном? – спрашивает меня.
Что-то изменилось по сравнению с прошлой встречей. Она забыла притяжательное прилагательное.
– Ничего, – отвечаю я. – Почему ты думаешь, я с ним что-то сделала?
Реджина слегка опускает очки по идеальной линии носа и смотрит на меня. Затем открывает дверцу машины, выходит и начинает спускаться вдоль вершины утеса.
Сегодня не очень ветрено, и это немногое оборачивает её в кинематографическом стиле, не разрушая причёску. Само собой разумеется, что один и тот же ветер прикасается ко мне гораздо менее щадящим образом, запутывая волосы.
– Той ночью я ждала Харрисона у него в комнате, – признаётся она. – Он увидел меня обнажённой в своей постели. Любой мужчина желал бы найти меня обнажённой в своей постели, кроме Мануэля, но теперь я знаю, почему он сваливал и восхищался моей обувью больше, чем моей грудью. Харрисон, однако, не гей, и он всегда был отличным любовником. Даже отцы моих детей никогда не трахали меня так хорошо, как он.
Поднимаю руку, чтобы заставить её замолчать. Я чувствую злость и отчаяние. И даже тошноту.
– Я не собираюсь стоять здесь и выслушивать... рассказы о вашей прекрасной... ночи!
– Не было чудной ночи. Пара слов, и он выставил меня. Выглядел грустным. И я уверена – Харрисон грустил из-за тебя. Я думала, что вы ушли вместе, но Херб заверил, что он был один. Тогда я собрала о тебе информацию и когда узнала настоящую фамилию, вспомнила, что у сенатора Джонсона на острове вилла. И я пришла тебя искать. – Реджина снова бросает на меня кислый взгляд из-за очков. – Когда шесть с половиной лет назад случилось то, что произошло, Харрисон бросился в объятия многих женщин. Он был чертовски зол, начал пить и не пропустил ни одной шлюхи. Тем вечером он выпил и грустил. Не злился, только выглядел глубоко несчастным. И он не хотел меня. Я спросила его, почему он такой, и виновата ли в этом та толстая сучка, с которой он поссорился за ужином, возможно, она чем-то его расстроила. Если непонятно, жирная сучка – это ты. Ну, тогда он разозлился. Дословно: сказал проваливать на хер и не сметь произносить о тебе ни слова. Я же, напротив, несколько слов тебе скажу, уродливая жирная сука. Как может такая дрянь как ты позволить себе издеваться и доводить его до такого состояния? У него глаза были на мокром месте! Он никогда не плакал из-за меня, даже когда сунул мне под нос те самые откровенные фотографии, опубликованные в газетах. И плакал из-за тебя? А ты, с твоим лицом и задницей как у кита, ещё привередничаешь?
На очень малую долю секунды у меня появился соблазн толкнуть Реджину и сбросить вниз в сверкающую воду, но затем он испарился, заменяясь единственной эмоцией, которой удается укорениться во мне – отчаянной болью. В последние дни я постоянно плакала, словно сделана из замерзшего моря, которое стало таять. Я думала, что полностью обезвожена и не найду даже капли жидкости, способной поцарапать мои щеки. Но я оказалась неправа, потому что снова начинаю плакать.
– Я ничего ему не сделала, я люблю его! – восклицаю едва раздраженным тоном, как у маленькой девочки.
Реджина снимает очки, демонстрируя мне всё своё изумление.
– Разве не ты оттолкнула его?
– Нет! Я хотела создать историю любви и семью. Он не готов.
– Ты говорила ему, что хочешь семью? А может, детей?
– Да, это... да, со мной случилось...
– Тогда Харрисон должен любить тебя очень сильно.
– Что?
– Послушай меня, глупая толстушка. Я не знаю, отчего у него так испортился вкус, но думаю Харрисон отверг тебя, чтобы не обрезать твои крылья. – Кажется, Реджина почти гордится этим последним предложением и торжественностью тона, которым всё продекламировала, как будто она только что исполнила драматическую и сильную речь перед Ларсом фон Триером. – Харрисон бесплоден. Азооспермия. У него не может быть детей. Я хотела стать матерью и не собиралась соглашаться на усыновление. Это раздавило его. Потом наш брак полетел к чертям. Я всегда думала, что если бы мы действительно любили друг друга, то были бы в состоянии со всем справиться. Но мы этого не сделали, потому что, даже если и не знали, мы ждали удобной возможности отступить. Судьба очень правильно послала нам это, давая понять – вместе мы отстой. И попытайся мы вновь воссоединиться – опять получилось бы фигово. Судьба вмешалась ещё раз, чтобы прочистить наши головы.
Пока Реджина говорит, я испытываю абсурдное чувство. Эта информация должна была уничтожить меня, и вместо этого... Мне хочется подойти к Реджине и обнять её, даже если она не перестанет оскорблять меня.
«Возможно, это неправда, что Харрисон не любит меня. Может, он просто хотел защитить меня. Быть может, у меня есть надежда».
Я улыбаюсь как идиотка, не получившая только что ужасную новость.
– Мне кажется, я люблю этого упрямого гения, – говорит Реджина. – И хочу, чтобы Харрисон был счастлив, даже если я не понимаю, как можно быть счастливым с женщиной, у которой задница, размером в собственную страну. Его вкусы сильно ухудшились, но я бы ощущала себя очень подавленной, если бы он выбрал женщину более красивую, чем я. При предположении, что такая существует. Ну, поскольку это ты, я чувствую себя спокойно. Это всё равно, что узнать: твой муж гей. Он не предпочёл мне киску получше; тот факт, что любит мужчин и, в этом случае, большие задницы. Я мужик, но не толстожопый!
– Я не разозлилась только потому, что ты дала мне хорошие новости, но не переусердствуй, окей?
– Если для тебя это хорошая новость, позволь мне сказать, что у тебя вместо мозга шоколадка.
– Лучше шоколадка, чем хомяк в колесе. И теперь, видя, что твоя хрень в общем впадает в спячку, можешь оказать мне ещё одну услугу? Не одолжишь наличных? У меня... э-э… украли багаж, и я не знаю, как вернуться в Нью-Йорк.
– Наличные? По-твоему, я хожу с наличными? Но мы можем поехать на виллу и посмотреть, смогут ли мои слуги одолжить тебе. И, возможно, мы также найдем для тебя подходящую одежду, менее пугающую, чем эта больничная пижама. Конечно, если есть мужчины, которых привлекают плохо одетые толстухи, мне недостаточно нанимать только некрасивых и толстых горничных. У них должен быть какой-то другой ужасающий недостаток. Станет трагедией, если мой четвертый муж, кем бы он ни был, изменит мне с жирной поварихой!
ЧАСТЬ
III
Вайоминг
ГЛАВА 15
Как всегда, усталость помогла ему не думать. Вот так идти, толкая плуг руками!
Ему не хватало этого клочка земли несмотря на то, что разлука длилась всего несколько недель.
«Бывает достаточно и нескольких недель, чтобы перевернуть с ног на голову всё существование».
Возвращение стало похоже на возможность заново дышать. Не полной грудью, но, чтобы выжить – хватало. Использовать мышцы до тех пор, пока они не начинали гореть, позволяло ему вдохнуть ещё больше воздуха и удерживало вдалеке призраков из неосуществленных мечтаний.
В этот день небо угрожало дождем. Не то, чтобы Харрисон возражал: вода питала землю, а животные любили валяться в грязи. Он сожалел только, что синий цвет на заборе медленно угасает и дождь ускорит процесс.
«Я мог бы всё перекрасить сам, но это будет не одно и то же».
Другой мужчина надеялся бы, что дождь сможет смыть сожаление, ностальгию и любовь, которую он испытывал к Леоноре, но не Харрисон. Он предпочитал чувствовать себя живым, испытывая эти бездонные чувства, даже если их сила заставляла его ощущать себя немного мёртвым.
Он решил оставить название романа «Любовь льется из меня, как кровь», и для него не имело значения, если никто не поймёт.
Внезапно Харрисон заметил вокруг хлева некоторую суматоху. Все животные собрались снаружи под усиливающимся дождём и столпились вдоль ограды, словно за чем-то наблюдали.
Он надеялся, что это не пришёл кто-нибудь из деревни доставать его, воспользовавшись отремонтированным мостом. С такой точки зрения он не стал более общительным.
Харрисон оставил плуг и пересёк поле, следя за направлением их взглядов.
Он подумал, что переживает «дежа-вю», если только не мираж сумасшедшего, который видел то, что отчаянно хотел увидеть.
Под дождём в клетчатом пальто стояла Леонора. Длинные волосы были собраны в высокий хвост. С большой трудностью (из-за грязи), она тащила за собой чемодан на колёсиках. В другой руке держала переноску для животных, сквозь решётку которой выглядывала любопытная мордочка кошки.
Харрисон в плену у волнения, которое подкашивало его дыхание после более двух часов вспахивания поля вручную, ускорил шаг.
Тогда она заметила его. Лео отпустила чемодан и поприветствовала его, подняв руку, как в первый раз.
Когда Харрисон подошёл совсем близко, он увидел её улыбку. Казалось, Леонора сделана из майолики и мёда. И пушистых роз, которые он хотел бы укусить.
Однако эта потребность, хотя и неотложная, поскольку каждая эмоция, которая охватывала его внутренности каждый раз, когда его глаза её пожирали, была менее неотложной, чем необходимость знать, какого чёрта она здесь делала.
Разве он не был достаточно убедителен?
Харрисон был уверен, что так и выглядел, прекрасно исполнив роль мужчины, которого заботит только секс.
Ему придется настойчиво двигаться по этому пути даже сейчас и приложить все усилия, человеческие и за их пределами, чтобы она ушла. Лучше немного пострадать сейчас, чтобы не страдать сильнее позже, когда он неизбежно разочарует Лео неспособностью дать ей то, что она хочет. Он должен был, но Харрисон остановился под дождем и смотрел на неё, не говоря и ничего не делая.
Леонора вернула ему взгляд, погруженный в такое же молчание, с улыбкой, обещавшей вещи, на которые ему было лучше даже не надеяться.
– Что ты здесь делаешь? – наконец, спросил после того, как выиграл небольшую войну против желания её обнять.
– Я пришла остаться с тобой.
– Чёрт возьми, Леонора, я же тебе говорил...
– Реджина мне всё раскрыла.
– Что?
– Я знаю о твоём бесплодии. И мне жаль. Я очень сожалею. Но полагаю, я сожалею недостаточно. Я люблю тебя больше, чем любая жалость.
Харрисону было нелегко изображать грубую твёрдость, требуемую от тех, кто провозгласил себя полным решимости не желать отношений. Непросто было не раскрыть объятия, чтобы сжать и коснуться её и сказать, что без неё никогда не шёл дождь, и никогда не всходило солнце, а земля чувствовала себя покинутой и не приносила плодов, которые не были бы засохшими и испорченными. Нелегко было снова почувствовать этих проклятых бабочек, единственных в его жизни и попытаться убить их одну за другой.
– Не... не говори ерунду. Ты просто... дура. Обожествила того, кто этого не заслуживает. Я не герой твоей молодости – я всего лишь мужчина. И то, что сейчас тебе кажется терпимым, завтра станет бумерангом.
Леонора приняла его признание без ярости и не возражала с презрением. Она выглядела такой счастливой, что находилась с ним и улыбалась, чтобы Харрисон ни говорил.
– Я никогда не считала тебя героем, наоборот, мне всегда нравилась твоя человечность. Несовершенство твоё и твоих героев были эквивалентны моему. Я чувствовала себя менее одинокой с тобой, чем в идеальном ложном мире, который мои родители хотели мне навязать. Я чувствую себя менее одинокой даже сейчас. Ощущаю себя самой собой только сейчас. Я прочитала твой новый роман. Мистер Моррис дал мне рукопись, доверился мне и заставил прочитать до публикации. Читая, я полюбила роман. На этих страницах я снова нашла себя так же, как и тебя. Паренёк, у которого детство полно насилия. Поэтому вырос жестоким мужчиной, но, тем не менее в секрете сохраняет чистоту. В твоём романе много смерти. Жизнь в трущобах описана тем, кто её прожил и ничего не изобретает. Даже мужчина, кто считает себя бездушным, описывается тем, кто считает, что у него тоже нет души. Тем не менее, в твоих историях всегда много невинности, несмотря на используемые тобой грубые слова. И я не убью тебя, как это сделала Рэйчел, как только Джамал немного ослабил доспехи своей чёрной души, а она вонзила нож в единственный кусок плоти – сердце. Я люблю тебя и хочу остаться с тобой. Я хочу, чтобы мы были вместе: я, ты, животные, Майя, ростки, которые взойдут на этом поле, слова, которые мы напишем. Все это будет нашими детьми и семьёй. Я могу работать и отсюда, мне просто нужно подключение к интернету. Со своим боссом я уже говорила, и он не высказал никаких возражений, особенно если ты позволишь мне, наконец, взять у тебя это благословенное интервью. – Лео снова улыбнулась с весёлым и мечтательным видом, слегка склонив голову набок, словно вспоминая их прошлое с весельем. – А теперь посмотри мне в глаза, скажи ещё раз, что ты не хочешь меня, что ты не испытываешь ко мне ни проблеска чувства, что никогда не занимался любовью с моим сердцем, а просто трахнул часть моего тела, и я уйду. Навсегда, клянусь. Заберу багаж, Гуннард отвезёт меня обратно в Рок-Спрингс и…
Мужчина, более стойкий в своих убеждениях или просто менее эгоистичный, подтвердил бы ей этот список отвратительной лжи. Возможно, имя этого мудака, который пытался прикоснуться к ней, может быть, мучительная мысль о «навсегда» без неё, или нетерпеливый зов животных, которые изо всех сил пытались пробиться за забор, пихая друг друга, чтобы добраться до них. Или это стали бабочки, которые кружили у него внутри, наконец, получили преимущество в его намерении убить их. Дело в том, что Харрисон решительно произнёс:
– Скажи Ганнарду, чтобы он пошел на х*й. Если он попытается снова поцеловать тебя, я вырву ему язык. Никто не тронет тебя. И ты останешься здесь, или я умру.
Харрисон обнимал Лео так же, как дождь обнимает землю, с тем же ощущением насыщения. Его руки в её волосах, клубничный запах Лео, её мягкий язык, словно мякоть персика... Боже мой, эти чёртовы бабочки выиграли войну без оружия. Только биение крыльев. Он никогда больше не попытается избавиться от них. Он больше никогда не попытается изгнать Леонору.
Любовь льётся из меня, как кровь.
В этот момент даже животные выиграли свою битву с забором и толпились вокруг, счастливые как-то по-детски.
Леонора засмеялась, выглядя среди них самой юной, раздавая каждому ласки и слова, пока в переноске настойчиво мяукала кошка, словно просила свободы, чтобы стать частью этой группы с немного сказочной радостью.
Харрисон стоял и смотрел, как Лео улыбается под дождём в окружении армии дерзких и грязных существ, и эта грязь и наглость никоим образом ему не мешали. Он думал обо всём том, что мог построить и посеять своими руками: дом побольше, больше цветов и деревьев, а также об огромной кровати, в которой можно заниматься любовью после писательства, прежде чем начинать писать, во время написания и в гармоничной паузе между двумя словами.
Никогда не уставая считать Плеяд на её спине.
ЭПИЛОГ
Майя видела их с высоты пологого холма, пока медленно спускалась со своим таким сладким багажом. Она приготовила печенье и торт и, как всегда, принесла их лично в сопровождении Титана.
Конечно, эти два месяца не прошли легко для Дьюка и Лео: у обоих имелись проблемы. Дом Харрисона был пригоден для жизни дикого дровосека, который мылся в снегу и спал на камнях, но девушка, пусть и толстокожая, нуждалась в каком-то комфорте. И хотя Лео не показывала, что страдает, засучивала рукава перед каждой бедой, посланной Богом, который испытывал её волю, она не заслуживала того, чтобы свечкой размораживать трубы или чтобы крыша рухнула ей на голову во время сильного снегопада.
Поэтому Харрисон работал как мул, вернее, как король мулов. Он также смирился и принял помощь от некоторых деревенских рабочих, чтобы ускорить ремонт. Всё для неё. Он был влюблен, как мальчишка, и ревновал, как сумасшедший.
И ещё он был богат, как Крёз, благодаря всемирному успеху своего романа, хотя его образ жизни не слишком демонстрировал это. Окей, теперь у них была крепкая крыша, прекрасно работающий камин, настоящая ванная комната с горячей водой, веранда с красивой панорамой, современный плуг и даже подключение к интернету. Но ничего другого не доказывало, что Харрисон Дьюк мог позволить себе гораздо большее.
Ну, почти ничего.
Например, кольцо, которое Харрисон купил для Леоноры и которое ещё должен был ей вручить, стоило кучу денег. Она вряд ли сможет носить платиновое кольцо их помолвки, в которое вмонтирован жёлтый бриллиант в три карата. Но Харрисон всё равно его купил во время одной из своих редких рекламных поездок, посылая к дьяволу любые разумные возражения.
И теперь он собирался вручить его Лео. И попросить её выйти за него замуж. Здесь, посреди природы, без искусственности вокруг.
Майя отлично видела их на расстоянии в окружении колосьев пшеницы. Сверху они тоже напоминали огромный драгоценный камень в окружении платины: желтые посреди обожженного коричневого цвета земли. Представила радость Леоноры от предложения и страх этого большого упрямца, который до сих пор не считал себя достойным Лео, хотя сам не мог без неё обходиться.
В этот момент Титан лениво залаял, и его громкий лай эхом прокатился по долине.
Харрисон и Леонора подняли головы и увидели их – пожилую женщину и старую собаку, спускающихся, словно они были молоды. Шесть конечностей и хвост двигались, приветствуя.
Какой большой была эта семья. Она состояла из людей, которых больше не было, из людей, которых никогда не будет и из людей, которые решили остаться там и нигде больше. Она состояла из старых немного хромых собак, которые не боялись смерти, свиней, которые улыбались, хотя никто не мог себе представить, что свиньи улыбаются. Гусей и кур, которые соревновались, чтобы привлечь внимание своим смешным «тип-топ». Индюков, которые чувствовали себя львами, баранов, которые чувствовали себя индюками и кошек, которые чувствовали себя королями. Из кобыл-матерей и детенышей-жеребят.
И сладостей, приготовленных для девушки, которая так похожа на твою дочь и которая, возможно, именно ею была послана, чтобы помочь тебе снова заплакать.
