Текст книги "Каждый раз наедине с тобой (ЛП)"
Автор книги: Амабиле Джусти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Моя мать годами пыталась произвести ещё одного ребенка, но безуспешно. А сейчас уже слишком поздно. Не думаю, что избирателям доставит удовольствие видеть пятидесятилетнюю женщину с младенцем, «испечённым» почти перед лицом естественного предела, который определил Бог. Так что очередь моя. Я должна «изготовить» потомка (желательно мальчика и с надеждой – красивого), вкупе с голубоглазым блондином, который компенсирует мои недостатки и готов на мне жениться.
Я хочу детей, никогда не отрицала это, но планировала иметь их с кем-то по любви. Ради любви, а не для того, чтобы поймать симпатию публики или потому, что в наше время иметь ребенка – это круто.
До недавнего времени отношения с моими родителями были урезаны до предела. Поняв, что не могут мной манипулировать, они решили игнорировать. И это им удавалось в совершенстве: в основном, большую часть года они проводили в Вашингтоне, а в Нью-Йорк приезжали лишь для поддержания неких фасадных отношений с тем или иным влиятельным другом.
В тот раз, учитывая предвыборную кампанию, родители изменили положение вещей, и задержались в Нью-Йорке дольше, чем ожидалось. Однажды вечером по случаю семидесятого дня рождения отца они организовали ужин в своём роскошном пентхаусе на Манхэттене и пригласили меня, демонстрируя необычную настойчивую любезность.
Меня это озадачило, но я позволила себя убедить. И там я познакомилась с Джулианом.
Мы сразу нашли взаимопонимание, но не по мотивам, которые обоюдно ожидали наши родители. Наш союз сильно отличается от того, который складывается между людьми, думающими о женитьбе.
С Джулианом мы быстро почувствовали взаимную симпатию, но никогда не ложились вместе в постель. Полагаю, у самой строгой монахини, половая жизнь более разнузданная, чем у меня. А что касается Джулиана, с сексом у него всё хорошо, но не со мной. Со своим партнёром Мануэлем, актером испанского происхождения, с кем у него тайные отношения уже несколько лет.
Короче говоря, мы тусуемся, потому что хотим это делать, и одновременно избегаем двух проблем: родители Джулиана не посылают по его пятам детектива, чтобы выяснить, почему такой успешный и красивый словно солнце адвокат, без невесты, а мои родители не интригуют, преследуя звонками с предложением возможных партий, которые всегда богаты и всегда засранцы.
По крайней мере, Джулиан не мудак. И он, вероятно, мой первый друг. У меня никогда не было друзей: те, кого мои родители согласились бы принять в своём доме, мне не нравились, и им не нравилась я. Тех, которые нравились мне, родители охотно приговорили бы к костру. К моменту, когда начала жить самостоятельно, я уже получила полное промывание мозгов и была уверена, что не могу никому понравиться. Поэтому я даже не пыталась сблизиться с людьми, по крайней мере, не создавать глубоких и искренних связей. У меня были знакомые, с кем-то встречалась, с кем-то трахалась, но я не считала себя достойной особых отношений. В течение нескольких лет после колледжа мне хватало моего психотерапевта, хотя я не осознавала, что она вовсе не друг: она была всего лишь доктором, посвящённым в интересные откровения обо мне, но уж точно не другом.
Так странно сейчас, почти в двадцать шесть лет, иметь настоящего друга. Раздражительная жестокость моих родителей, которая вызвала у меня комплексы и страхи на всю оставшуюся жизнь, в данном случае привела к чему-то хорошему. Джулиан иногда даже оставался у меня с ночёвкой, после утомительного марафона сериала для ботаников, которые нам обоим очень нравятся. Если бы мои родители знали об этом (не исключаю, что они следят за мной, чтобы выяснить чем занимаюсь, и, следовательно, всё прекрасно знают), то видимо уже сидели в ожидании объявления о предстоящей свадьбе.
У Джулиана есть только один недостаток: ему не хватает смелости, чтобы, открыто признать, что он гей. С другой стороны, когда твоя семья является одной из самых влиятельных в Америке, и её девиз: «Дети, Родина и Бог», а также одна из главных сторонников всех избирательных кампаний Стэна Джонсона, некоторые сомнения всё же испытаешь. И что касается меня, то иллюзия, что после стольких лет презрения, родители наконец-то удовлетворены мной, является непреодолимым искушением.
Доктор Финн сделала бы всё возможное, чтобы привести меня к пониманию, насколько эта ошибка сокрушительна. По её мнению, чтобы по-настоящему оправиться от травм прошлого, нужно быть искренней, говорить, кто я есть и что хочу, не прячась за хитростью. Но я несколько месяцев с ней не встречалась, точнее, после моего возвращения из Вайоминга. Я не могла и не хотела рассказывать, что там произошло, поэтому перестала её посещать.
Таким образом, она никогда не узнает об этой детской уловке.
✽✽✽
Приветствуя, Джулиан встает и пожимает мне руку. Мы сразу заказываем обед и пока ждём, немного болтаем. Мануэль путешествует по штатам с рекламой запуска своего первого высокобюджетного фильма. Когда узнала, кто из звёзд снимался в картине, я чуть не подавилась мартини, которое в это время пила.
Реджина Уэллс. Прекрасная, несмотря на две беременности с небольшим интервалом между ними. Ни намёка на животик, ни лишнего килограмма. Возможно, она стала ещё красивее, чем раньше, с оттенком зрелости и видом женщины, которая в жизни поняла всё. Хотя, возможно, она ничего не поняла, но это неважно: у матери всегда есть нечто большее.
– Когда возвращается Мануэль? – спрашиваю Джулиана.
– Через несколько дней, к премьере фильма. Он сказал мне, что ему важно твоё присутствие, и послал тебе приглашение.
– Я приду с удовольствием, – отвечаю я, но, возможно, без особой убежденности.
– Тебя выводит из себя, не так ли?
– Мануэль? Нет! Он замечательный! – восклицаю, и это чистая правда.
– Я имею в виду Реджину Уэллс. У меня сложилось впечатление, что только упоминание о ней раздражает тебя. Солнышко, конечно нельзя сказать, что ты женщина агрессивная или сквернословящая, но единственные резкие слова, которые я от тебя слышал, ты высказывала о её актерском таланте, который считаешь переоцененным, о её однозначно поддельных сиськах и об ужасном носовом смехе, который делает Реджину похожей на старого осла. «Даже если ослы милее», – добавила ты с улыбкой серийного убийцы. И не могу промолчать о том, что прочитав, о расставании актрисы со своим третьим мужем, ты бросила симпатичный комментарий – «шлюха». Это из-за того, что она сделала с Харрисоном Дьюком, правда?
Титанических усилий мне стоило не покраснеть. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение. Джулиан знает, что я люблю романы Харрисона также как и он сам. Иногда нам случалось их обсуждать. В итоге получалось, что фанат злится на женщину, которая уничтожила вдохновение. Нет необходимости объяснять, что я отчаянно люблю Дьюка. Вплоть до того, что спустя шесть месяцев, я даже не задумываюсь над идеей быть с другим мужчиной: и не только до тех пор, пока у меня не пройдут чувства. Навсегда, – потому как не пройдут никогда.
– Ну, – комментирую я, – ты не можешь отрицать, что вина её, если он больше не написал ничего хорошего.
– Я не отрицаю. Несомненно, есть причинно-следственная связь между предательством и смертью вдохновения этого чертовски сексуального гения.
– Ты говоришь как адвокат.
Джулиан смеется.
– Я и есть адвокат!
– И хвастаешься этим? – подшучиваю над ним.
– О да, особенно когда могу заниматься многочисленными бесплатными делами. Будучи богатым и успешным, я в силах помочь тем, кто не может позволить себе достойного адвоката. Женщинам, кого избивают мужья и чернокожим подросткам, по ошибке попавшим в плохие компании. Узнай отец про это, то мой статус гея станет пустяком.
– Я знаю – ты ангел. И ангел не может отрицать, что Реджина Уэллс имеет очарование стервы.
– Солнышко, каждая дива должна быть немного стервой, иначе она не будет настоящей дивой. Она в стиле пятидесятых, очень недосягаемая звезда, всегда элегантная, всегда идеальная. Даже на фотографиях после рождения детей она прекрасна. Людям нравится это в ней: воплощение идеи сказочной мечты.
– Она воплощает идею эгоистичной суки, которая думает только о себе и плюёт на весь мир. Для своих детей только дизайнерские наряды, с брендами на виду. О нет, твою мать: новорожденный в ползунках за тысячу долларов – это оскорбление, и люди должны плюнуть ей в глаз, а не восхищаться!
– О, появились другие ругательства. Реджина в самом деле вдохновляет тебя, а? Тем не менее, эти вещи она не покупает, их просто дают, чтобы рекламировать бренды.
– Зачем показывать? Кто купит их для своих детей?
– В мире много выпендрёжников, разве ты не знаешь? Мы стали бы их воплощением, если бы превратились в тех, кого хотят увидеть наши «респектабельные» родственники. Представь меня и тебя в их мире: женатые, с ребенком, которому без сомнения купили бы комплекты за тысячу долларов, чтобы сразу же испачкать отрыжкой.
Я смеюсь. Для Джулиана использовать ругательства – это тоже необычное явление. Если есть нечто, что его бесит, так это мысль подвергнуться риску стать гетеросексуальным и эгоистичным ханжой, каким его считают родители.
– Мы с тобой понимаем друг друга, – говорю я веселясь.
– Я знаю, солнышко. И мы также понимаем друг друга испытывая надежду прочитать новый роман Харрисона Дьюка.
– Скорее всего, мы с тобой поженимся и пойдем покупать дорогие комплекты, – бормочу я.
– Нет, я бы сказал нет. – Джулиан подмигивает мне и наклоняется. – Болтают: он написал новую великолепную книгу.
Хлеб, с которым играла, выпадает из руки, и сама я тоже, чуть не падаю со стула. Смотрю на Джулиана как на сумасшедшего или вероятно схожу с ума я.
– Что... что...
– Мой клиент, бойфренд секретарши его агента, рассказал, что пятнадцать дней назад на столе Херба Морриса появился печатный текст с инициалами ХД на титульном листе. Моррис закрылся в своём кабинете на целый день, даже не обедал, а вечером выглядел как тот, кто только что испытал с десяток оргазмов. Он повторял, не знаю сколько раз: «Бля, это бомба. Этот мудак Харрисон на этот раз попал в яблочко». Секретарша Херба заставила своего мужчину поклясться никому не говорить, но он знает, что я без ума от романов паршивца, и рассказал мне по большому секрету. Девяносто девять процентов речь идёт о нём, тебе не кажется?
Я хотела бы ответить Джулиану любым способом. Но не могу дышать, не говоря уже о том, чтобы сформулировать полноценное предложение. Под столом в ресторане, к счастью покрытым длинной скатертью, мои ноги застучали, как кастаньеты. Будь мои колени костлявыми, они бы издавали шум камней. Не знаю, сколько раз сглатываю, пока сердце в груди рисует виртуозные спирали.
– О… ну, это хорошие новости, – наконец говорю я, пытаясь выглядеть восторженной, но не слишком.
Он написал новый роман. Он написал новый роман. Великолепно, хотя... так я никогда не смогу его забыть. В любом случае, будто сумела бы...
– И это не последнее, – продолжает Джулиан.
Официант приносит нам две порции лазаньи, которую мы заказали, и мне хочется его пнуть, а также пнуть Джулиана, который, прежде чем закончить, начинает есть.
Хорошо, я должна успокоиться. Я не должна реагировать как психопат. Или словно маленькая девочка, которая настолько полна энтузиазма, что начинает бегать по всему ресторану, устраивая слалом между столами, кружась и выкрикивая во всё горло своё детское счастье.
Съедаю и я кусочек пасты. Делаю глоток вина. Ноги продолжают дрожать, и сердце не хочет соглашаться и оставаться там, где находятся сердца у тех, кто не собирается умирать от инфаркта.
После того, как Джулиан проглатывает пару кусочков, он, наконец, продолжает:
– Держись крепче, это чистые сплетни. Хотя я знаю, что ты журналист не такого типа, и не предашь моё доверие: похоже, Харрисон Дьюк приедет в Нью-Йорк, чтобы подписать контракт с Pickwick Publishing House.
Я чуть не давлюсь куском еды. Начинаю сильно кашлять, багровею, у меня перехватывает дыхание. Джулиан встаёт и хлопает меня по спине, потому что выгляжу я так, словно собираюсь умереть.
Когда начинаю дышать нормально, он смотрит на меня обеспокоено.
– Ты в порядке?
– Да... да. Но... он, Харрисон Дьюк... он уже в Нью-Йорке или это просто... слух?
– Разве не ты репортер? Знаю-знаю, ты очаровательный книжный червь, а не охотник за новостями, но, учитывая страсть к Дьюку, я подумал, что именно ты дашь мне больше информации. У вас в «Хроникл» нет колонки светских сплетен? Возможно, кто-нибудь из твоих ужасно болтливых коллег знает новость?
– Больше, чем ты – очень маловероятно, – замечаю я.
Я улыбаюсь Джулиану и стараюсь казаться весёлой, безмятежной, впечатленной недавними откровениями, но не на грани обморока.
– Что ты хочешь? Адвокат, партнер актер и гей. Только если бы я был священником или парикмахером, я мог бы узнать больше! И, чтобы подтвердить это, я раскрою тебе ещё один секрет: однажды вечером, во время аперитива на террасе своего отеля в Сан-Франциско, Реджина выпила лишний бокал и рассказала Мануэлю, что никогда не любила никого, так как Харрисона. Если Дьюк вернётся, я убежден, она сделает всё, чтобы вернуть его. Осталось только понять, любит ли её до сих пор он.
– Я думаю – да, – бормочу, глядя на тарелку.
– Думаешь так потому, что считаешь его романтическим героем? Но прошло уже много времени, он мог снова жениться, заиметь детей, или тоже стал геем. В этом случае у меня зародились бы раздвоенные чувства. Но ты не ешь?
Я качаю головой, превращая лазанью на тарелке в жуткую кашу.
– Нет, я... Ты не против, если мы встретимся в другой день? Неожиданно вспомнила, что должна написать статью и завтра сдать.
– Окей, солнышко. Только, когда будешь выходить, постарайся надеть на лицо счастливое выражение. Потому что, если за нами следит папарацци, он может подумать, что мы расстались, и я тут же обнаружу отца у своей двери.
– Когда ты расскажешь ему правду? Тебе тридцать пять лет, ты успешный мужчина, тебе не нужно ни перед кем отчитываться, кто ты есть и что чувствуешь.
– Как и ты, любовь моя. Но ты тоже хороша в том, чтобы не говорить правду.
– Мне наплевать, если мои родители узнают, что мы на самом деле не помолвлены, Джулиан. Я уже для них полное разочарование. Они просто добавят ещё одно в список.
– Я имею в виду не эту правду, а Харрисона Дьюка.
Будь я проклята: если за почти двадцать шесть лет своей жизни я хотя бы научилась не краснеть, возможно, могла бы успешнее продать свою правду. Но я не рождена неискренним человеком, сам Харрисон мне говорил: когда я не контролирую свои эмоции, словно вооруженная генеральша, они дезертируют.
И теперь, без сомнений, они сбегают.
– Что происходит? – спрашивает меня Джулиан, глядя в глаза. Он берёт меня за руку, и нежно говорит: – Ты знакома с Харрисоном Дьюком?
Прости меня, Джулиан, но я ничего не рассказала даже своему психотерапевту, и ничего не скажу тебе.
Дьюк – мой секрет, я обещала ему. Я даже с кошкой не говорила об этом, а ей обычно рассказываю всё. Я не произносила его имя вслух даже случайно, как будто, совершив это, я могла взорвать возведенную на мне броню. Доспехи, сконструированные из неустойчивого равновесия, которому достаточно мелочи – сладости «с» его имени, грубой «к» из его фамилии – чтобы взорваться, как здание, подрываемое изнутри.
– Нет, с ним нет, если только не через его романы. Но я знала другого мужчину, его звали Уэйн. Он был из Вайоминга, и я сильно его любила. К сожалению, у него произошла похожая история, и связь с одной женщиной из прошлого помешала ему открыть своё сердце другой. Мне. Вот почему такие женщины, как Реджина, расстраивают меня. Потому что эти глупые... эти глупые мужчины... – мой голос становится запинающимся, сдавленным маленькими паузами, небольшой одышкой, – они не забывают только тех, кто их ранит. Навечно остаются только суки. Даже если ты любишь его всей своей душой, этого недостаточно, этого никогда не достаточно. Таким как я, суждено остаться незамеченными или стать плечом, в которое можно плакать, но не тем, о ком плакать.
– Я так не думаю, Леонора. В твоих глазах много той истории, тех эмоций, той смелости, ты создана, чтобы запомниться. И, кроме того, ты чертовски потрясная! У тебя телосложение Эшли Грэм! Знаешь, я обожаю тебя! И если бы не был геем, то преклонив колено, попросил тебя выйти за меня замуж. Пока обещаешь мне не покупать одежду за тысячу долларов для наших детей... – Я понимаю намерение Джулиана успокоить сгустившуюся атмосферу и улыбаюсь. – Этот Уэйн, кем бы он ни был, будет сожалеть о тебе. Возможно, он думает о тебе теперь, и кусает кулаки, откуда ты знаешь? Что касается Харрисона и Реджины... посмотрим, что произойдет. Конечно она хочет его вернуть, но предстоит ещё выяснить, того ли мнения Дьюк. Я бы не воспринимал это как должное, понимаешь? Я знаком с ним только через его истории, а не лично, но, по-моему, он не выглядит как мужчина, склонный прощать.
Я стараюсь не потерять улыбку, которую позорно приклеила к губам. Без ответа принимаю с благодарностью нежный комментарий Джулиана. Я не говорю ему, что думаю на самом деле. Я не говорю ему: если мужчина не возвращается к женщине только потому, что не простил, это не значит, что он её не любит. Это просто означает, что он воздвиг вокруг себя неразрушимый купол гордости, и не готов пускаться во все тяжкие.
Но потом, со временем, если Реджина публично продемонстрирует свое раскаяние, спасая козу (свою репутацию) и капусту (своё раненное достоинство), возможно, они воссоединятся.
Интересно, в этом мире существует достаточно изолированное место, чтобы уберечь меня от подобных новостей?
✽✽✽
Я люблю свой маленький дом: из белого дерева, в двух шагах от моря, на Бьюкенен-стрит, на Статен-Айленд. Чтобы добраться до Бруклина, где находится редакция газеты, в которой работаю, я могла бы использовать мост, но всегда выбираю паром. Дорога занимает намного больше времени, но она успокаивает моё сердце. Мне нравится всё, что кажется, принадлежит другому времени, эпохе романтичной и неспешной. Вокруг моего дома разбит небольшой сад, огороженный забором, который шесть месяцев назад ещё был белым. После возвращения из Вайоминга я покрасила его в синий цвет.
В этом доме я живу, пишу статьи, культивирую свои мечты. Для сенатора Джонсона и его достойной супруги это постыдная хибара – для меня роскошный дворец. Я купила его сама, никого не прося о помощи. Вечером я прячусь в нём, словно по другую сторону сказочного перехода, который защищает меня от шума мира.
Но в последнее время, кажется, мир не хочет оставлять меня в покое. Последние дни я нервничаю. С тех пор как узнала, что, возможно, Харрисон приедет в Нью-Йорк, сердце бьётся в ускоренном темпе. Я постоянно чувствую себя на пороге инфаркта, и это выражение не просто метафорическое. Меня непрерывно мучает тахикардия, которая перекрывает горло.
Когда выхожу из дома, где бы ни была – на работе, в метро, на улице – мне кажется я вижу Харрисона.
Само собой разумеется, он никогда не встречается, даже наоборот, это кто-нибудь совсем на него непохожий, напоминающий мне Дьюка лишь некоторыми деталями. Борода, волосы, ковбойская одежда. Какая я глупая: если он на самом деле приедет в Нью-Йорк, чтобы подписать контракт с самым важным издательством в мире, то наверняка не наденет кожаную куртку, потертые джинсы и сапоги. Столкнись я с ним на улице, то вероятно, не узнаю. Не говоря уже о другом фундаментальном факте: сомневаюсь, что Харрисон может когда-нибудь оказаться в местах, которые обычно посещаю я. И абсолютно точно уверена, он не сделает это специально. Реджина, когда не живёт на своей вилле принцессы в Калифорнии, останавливается на Манхэттене.
По какой причине Харрисон Дьюк должен тусоваться в Бруклине и на Статен-Айленд, когда его красотка обитает в Трибеке?
Тем не менее, я всегда ожидаю его увидеть. Я хожу и задерживаю дыхание. Официальных новостей о присутствии в городе Дьюка нет, но я действую так, словно каждая стена в Нью-Йорке покрыта предупреждающими плакатами: будь осторожна, потому что можешь встретиться с ним сейчас, через минуту, за углом.
Думаю, встреть я его на самом деле, то умру немедленно.
Я продолжаю повторять себе: какая глупая, через несколько дней у меня день рождения, мне исполниться двадцать шесть лет, а продолжаю вести себя так, как будто мне шестнадцать. Мне необходимо очистить разум, избавиться от его книг и перестать считать Харрисона важным в моей жизни.
Сегодня вечером пытаюсь подумать о чём-то другом: я заказала пиццу и ем сидя на диване, перескакивая по каналам, полных нелепых программ. Девочки, которые рожают и даже не знают, что они беременны; женщины, страдающие от мании накопительства и живущие в домах, полных мусора; мужчины, которые прыгают с крыш, ныряя в почти пустые бассейны и смеются, как сумасшедшие, ртами без единого здорового зуба.
Грета, мой рыжий котенок, спит рядом, свернувшись калачиком.
Я не хочу большего. Мне достаточно этого: тихий вечер в полутени моей гостиной с поеданием пиццы с начинкой четыре сыра, и ТВ, который мне показывает жизнь людей, более странных чем я.
Внезапно, переключая канал, эта временная передышка исчезает. Нет больше тишины, нет более зоны комфорта.
Из моей руки падает на пол кусочек пиццы. Я кричу, и Грета в ужасе подпрыгивает на диване, как будто её укусил питон. Я показываю пальцем на экран, как будто хочу указать самой себе на то, что вижу, чтобы быть уверенной, что не пропущу это.
На «Вечернем Шоу» канала NETWORK2 присутствует мужчина, который...
Нет, это не тот, кто похож на него, это именно он. Харрисон Дьюк, гость передачи Терезы Мэннинг, записанной в театре Эда Салливана.
Встаю перед телевизором, буквально парализованная. Единственное, что во мне движется – это сердце. Оно продолжает бить по рёбрам, подпрыгивая, подпрыгивая, подпрыгивая, пока у меня не начинает кружиться голова, заставляя пошатнуться.
На этот раз это он, а не кто-то, кто мне напоминает его.
Это он, и одет не в кожаную куртку и грязные сапоги, но ушёл не далеко от этого образа.
Харрисон укоротил волосы и бороду, но не настолько, чтобы казаться подходящим для салона.
В нём ещё присутствует дух, как в Вайоминге: та дикая аура, тот сварливый взгляд.
Если бы я искала термин, который послужил бы эталоном для сравнения при объяснении, насколько он привлекателен, я бы не смогла найти ничего другого, кроме его имени.
Такой же сексуальный, как Харрисон Дьюк.
Одет в повседневную рубашку, джинсы, которые, конечно же, не принадлежат ни одному бренду, и ботинки, похожие на те, которые носят мотоциклисты. Дьюк сидит, как фермер садится на тюк с сеном, когда курит сигарету, прежде чем вернуться к разгребанию навоза. Никакой элегантной позы, одна рука вытянута вдоль спинки дивана, ноги удобно расставлены, другая рука лежит на бедре, почти на уровне промежности брюк. Все будут смотреть туда, я уверена, все будут смотреть на эту руку, задаваясь вопросом, если и «остальное» этого неожиданного ковбоя, с плечами, делающими предназначенный для гостей диван, похожим на игрушку, находится на уровне его внушительного телосложения. Без сомнения, будет место, где зрителей заинтересует его новый роман, но не здесь. В этом интервью Харрисон Дьюк – всего лишь эквивалент сочного куска мяса, выставленный чтобы смочить слюной горло.
Внезапно понимаю – я его ненавижу.
Он вернулся к показухе, которая была во времена его брака с Реджиной. Каким будет следующий шаг: второй раз жениться на этой суке? Разве Дьюк не говорил, что ненавидит публичные выступления и хочет жить в Вайоминге вечно?
Что он сделал? Избавился от всех своих животных, и вновь стал марионеткой, чтобы продвигать свою последнюю книгу?
Я ненавижу его, без сомнения.
Я ненавижу осознание того, что если раньше его ублажали, то теперь он будет затравлен.
Таинственный исчезнувший писатель, бурное прошлое, неудавшаяся связь с одной из самых популярных американских звезд, зудящее ожидание того, как сложится с Реджиной, новый роман, который обещает быть великолепным, и этот дикий вид, словно он трахает тебя, и клеймит огнем.
Что ещё может желать публика?
Немного увеличиваю громкость телевизора, потому что меня оглушает сердце, и я не слышу ничего, кроме энергичного тамтама у себя в ушах.
Вопросы Терезы Мэннинг, как и ожидалось, сосредоточены на его исчезновении, его преображении и возвращении. О книге говорится почти случайно, как будто это неважно.
– Мы ожидали увидеть тебя сломленным болью, – говорит Тереза, – и вместо этого, позволь мне заметить Харрисон, ты совсем не разрушен. Смею сказать, что ты хорошо сконструирован.
– Я гарантирую тебе, что лучшая «конструкция» – это та, которую ты не видишь, – заявляет он голосом, который сам по себе вызывает многочисленные оргазмы, разбросанные по всему театру и среди телезрителей.
Что это, двусмысленность брошена, чтобы вызвать экстаз у Терезы? Кажется, он намекает на путь внутреннего роста, или напротив, замершая у впадины между бедром и животом рука подразумевает другие типы конструкции?
Знаю, я сумасшедшая. Я вижу вещи, которых нет. Это не эпизод Playboy Show. Я злая и ревную. И разочарована, и мне грустно, и ревную.
Раньше меня утешало воспоминание о тех особых днях, только наших, секретных для остального мира. Я утешалась осознанием того, что, не встречая почти никого на своем пути, он обязательно бы помнил обо мне. Не навсегда, я никогда не питала надежду такой высокомерной цели, но, по крайней мере, в течение разумного периода времени. Но теперь... теперь каждое воспоминание обо мне исчезнет полностью, сольётся подобно тени толпы на Таймс-сквер в час пик. Эти глупые двадцать дней полностью сотрутся, если он уже их не позабыл. Вернется ли он к Реджине или нет, Леонора Такер, безусловно, прекратит своё существование.
– Собираешься ли мириться со своей бывшей красавицей женой? – вновь спрашивает Тереза. – Весь город в ожидании и хочет узнать.
– Очевидно, что всему городу нех*й делать, – отвечает Дьюк серьезно, но без злости, с громким звуковым сигналом на грязном слове, что, однако, не делает его более непонятным.
Ненавижу его ещё больше. Я бы даже не затронула эту тему, а Тереза Мэннинг позволяет себе такое? А он рисуется?
Конечно, Тереза Мэннинг – это Тереза Мэннинг, а я никто. Она является одной из самых влиятельных женщин в своей области: сорокалетняя, с несомненным обаянием, озорная, упрямая, забавная, элегантная, настолько универсальная, что в некоторых выпусках она поет, играет на пианино и также копирует. Америка её любит. Я её люблю. Но сейчас я бы ей глаза выколола.
Окей, хватит, я оплакиваю себя. Ещё немного и превращусь в капризного младенца.
Сажусь на диван с Гретой, которая устраивается на мне. Несомненно, она почувствовала моё плохое настроение и по-своему пытается утешить.
– Те немногие, кто прочитал твой новый роман, утверждают, он лучший из тех, что ты когда-либо написал. Тем не менее, меня удивляет твоё возвращение. Очевидно, тебе было хорошо, где бы ты не находился, и хорошо настолько, что написал книгу, которая, несомненно, поднимется в чартах. Так почему ты вернулся? Устал от того, чем занимался?
– Нет, я не устал. Я больше устал сейчас, после десяти дней на Манхэттене.
– Так что ты здесь делаешь? У меня сложилось впечатление, что это не просто рекламный тур для книги.
– У тебя правильное впечатление.
Тереза издала смешок и выдала одну из своих гримас, не поддающихся описанию, которыми она намекает на компрометирующие секреты. Она смотрит на него; их поочерёдно показывают крупным планом настолько близко, что мне кажется, – Харрисон передо мной. Я инстинктивно протягиваю руку, словно могу его коснуться, а затем сразу же отдёргиваю, стыдясь перед собой и даже немного перед Гретой.
– Могу я сделать предположение, Харрисон? – настаивает Тереза.
– Думаю, единственный способ, помешать тебе это сделать – убить тебя, – иронично говорит он.
Тереза смеется, а затем на её лице появляется выражение соучастника. Не с Харрисоном, а с аудиторией.
– Если бы я сказала, что ты вернулся в Нью-Йорк ради любви, я была бы очень далека от правды?
Харрисон делает глоток воды из красной чашки, поставленной на столе в стиле Chippendale, за которым, подавшись вперёд с любопытством, ждёт Тереза.
– Нет, совсем нет.
Его ответ краткий, который, тем не менее, вызывает аплодисменты публики.
– Великая история любви не заканчивается, – провозглашает Тереза, выглядя растроганной. Её глаза блестят, хотя я знаю, что это простая постановка.
Однако мои эмоции – не выдумка, я его окончательно и бесповоротно ненавижу. То есть он решил вернуться к этой суке? Предлагает ей эту глупую клоунаду, посылает свои тайные сообщения через телевидение, затем она наверняка ответит похожими шутками в другой передаче, и, наконец, они снимут встречу в прямом эфире на национальном канале, который предложит больше денег за эксклюзив? Всё это, чтобы продать грёбаную книгу?
Нет, всё это потому, что Харрисон понял, – он продолжает любить Реджину. Возможно, начав писать, он отправился в путешествие внутрь себя. Он вспомнил их лучшие моменты, забыл боль, простил. С ним случилось что-то революционное.
И я ему помогла. Я помогла ему вернуться к Реджине. Подарив пишущую машинку, я вдохновила Харрисона начать путешествие, которое привело его в Нью-Йорк, к постоянно намекающей на влюблённость Терезе Мэннинг, а он и не скрывает.
Какой я гений!
Теперь я ненавижу себя больше всех на свете.
Я заслуживаю публичной порки.
Я заслуживаю вечных оскорблений от моего разума.
Я заслуживаю того, чтобы сердце никогда не переставало пытаться проткнуть мне рёбра.
Но с другой стороны, если это то, чего хочет Харрисон, и это заставляет его чувствовать себя счастливым...
И, в конце концов: как мне могло помочь его невозвращение к Реджине? Что меняется с моей точки зрения? Ничего, абсолютно ничего.
«Поэтому удачи, любимый. Я желаю тебе всего хорошего. Я желаю тебе найти своё солнце».
Когда Харрисон встает с дивана и уходит, а телекамера берёт крупным планом женскую аудиторию в экстатическом восхищении его задницей, я сползаю с дивана. Выключаю телевизор. Сворачиваюсь калачиком, как человек, способный ещё что-то чувствовать.
Обнимаю Грету. Закрываю глаза. И плачу в тишине.
Меня больше не утешает рёв прибоя за пределами дороги. Он больше не кажется сладкой монотонной песней и именно поэтому успокаивающей. Он похож на издевательский смех.
ГЛАВА 13
Херб представлял собой живую картинку удовлетворения.
Человек он был низкий, тучный и почти лысый. Агент ходил взад и вперёд по своему кабинету, потея из-за большого веса, но как будто был движим внутренней энергией, которая мешала ему устоять на месте.
