Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава 23. Бездна

Прошло полгода. Зима сменилась весной, грязной и слякотной, а та, в свою очередь, – жарким, душным летом. Время на дне текло иначе, оно было вязким и тягучим, но оно текло. Я больше не была той затравленной тенью из закусочной. Я была Алисой, менеджером по приемке товара в ООО «Акватех». Звучало скромно, но для меня это был титул, добытый в бою.

Работа приучила меня к дисциплине, к четкости, к тому, чтобы мой внутренний хаос не вырывался наружу. Я научилась носить простую, но чистую офисную одежду – брюки, блузки, свитера нейтральных цветов. Научилась делать незаметный макияж, скрывающий синяки под глазами от бессонницы. Я говорила мало, но по делу. Коллеги перестали смотреть на меня как на диковинку. Для них я стала просто немного замкнутой, но очень исполнительной Алисой, которая никогда не опаздывает и не делает ошибок в отчетах.

Я сняла комнату получше – все в том же спальном районе, но уже не у пенсионерки, а в относительно свежем доме. Комната была маленькой, но с собственным санузлом и даже балконом. Я купила несколько комнатных растений, простой коврик, пару картинок в рамочках для уюта. Здесь пахло моим мылом, кофе и свежестью, а не безнадежностью.

Я записалась на вечерние курсы по бухгалтерскому учету. Мозг, долгое время занятый только выживанием и саморазрушением, с жадностью ухватился за новую информацию. Цифры, проводки, балансы – это была другая вселенная, строгая, логичная, безэмоциональная. Идеальное убежище. Я возвращалась с курсов за полночь, валилась с ног от усталости, но засыпала мгновенно, без кошмаров.

Я строила новую жизнь. Кирпичик за кирпичиком. Без спешки, без пафоса, просто потому что другого выхода не было. Это была жизнь в режиме экономии – эмоций, сил, денег. Но это была жизнь. Моя.

Я почти не думала о прошлом. Оно стало похоже на черно-белый фильм ужасов, который я когда-то смотрела, но сюжет уже подзабылся, остались лишь общие ощущения. Иногда, в метро или в очереди в магазине, я ловила на себе чей-то взгляд и внутренне сжималась, ожидая узнавания, оскорбления, удара. Но удара не приходило. Мир, казалось, действительно забыл обо мне. Или ему было не до меня.

Пока однажды в офисе не зазвонил телефон. Я сидела за своим столом, сверяя приходную накладную, когда зазвенел мой рабочий аппарат.

– Алиса, вам, – крикнула коллега из соседнего кабинета.

Я взяла трубку.

– Слушаю.

– Здравствуйте, это клиника «Эдем». Мы хотели бы подтвердить вашу запись на процедуру на завтра, в одиннадцать утра.

Я нахмурилась.

– Вы ошиблись. Я ничего не записывала.

– Извините, возможно, запись была сделана через нашего партнера… У нас указаны ваши данные: Алиса Соколова, такой-то номер паспорта. Запись оформлена и оплачена. Мы просто хотели подтвердить, что вы придете.

– Кем оплачена? – спросила я, и в груди похолодело.

– У нас указано: «Оплата от юридического лица, Федоров и партнеры». Если вы отказываетесь, необходимо письменное заявление…

– Я не буду ничего писать, – прервала я ее. Голос прозвучал резко. – И не приду. Отмените запись.

Я положила трубку. Руки слегка дрожали. «Федоров и партнеры». Это был не Макс. Это мог быть только он. Виктор. Он нашел меня. Не просто нашел – он вторгался. Оплачивал какие-то процедуры в дорогой клинике. Что это было? Новый способ выразить «заботу»? Чувство вины, дошедшее до абсурда? Или… проверка? Проверка того, возьму ли я на этот раз его подачку, замаскированную под медицинскую услугу?

Ярость, знакомая и ядовитая, снова поднялась во мне. Он не оставит меня в покое. Никогда. Он будет преследовать меня, даже уехав, даже исчезнув. Его тень, его деньги, его чувство собственности будут висеть надо мной вечным проклятием.

Весь оставшийся день я провела на взводе. Каждый звонок заставлял меня вздрагивать. Я ждала, что вот-вот появится Игорь с новой сумкой денег или новым «предложением». Но ничего не произошло.

А вечером, выходя из офиса, я увидела его. Не Игоря. Его.

Он стоял у подъезда, прислонившись к стене, в темных брюках и светлой рубашке, без пиджака. Солнце садилось, бросая длинные тени. Он смотрел куда-то в сторону, и в его позе была не привычная властная собранность, а какая-то усталая рассеянность. Он похудел. Лицо казалось жестче, седины у висков стало больше. Он выглядел… обычным. Обычным уставшим мужчиной средних лет. И от этого было только страшнее.

Он заметил меня первым. Его взгляд нашел меня в толпе выходящих сотрудников, и в нем не было ни торжества, ни угрозы. Была лишь тяжелая, неотменимая уверенность. Он пришел. И мы должны поговорить.

Я замерла на месте. Инстинкт кричал – развернись, беги, затеряйся в толпе. Но ноги словно приросли к асфальту. Бежать было некуда. Он нашел меня здесь, найдет и в другом месте. Это нужно было закончить. Раз и навсегда.

Я сделала шаг, потом другой, и пошла прямо к нему. Сердце колотилось, но дыхание было ровным. Я подошла и остановилась в двух шагах. Он не двигался, просто смотрел на меня. Его глаза, серые и все такие же пронзительные, скользнули по моему лицу, по моей строгой блузке, по папке с документами в моих руках.

– Алиса, – сказал он. Просто. Без приставки «здравствуйте» или «привет». Как будто мы виделись вчера.

– Что вы здесь делаете? – мой голос прозвучал холодно, ровно, как я и тренировалась.

– Ждал тебя.

– Зачем? Чтобы предложить очередную клинику? Или, может, оплаченный отпуск? Я же сказала вашему посыльному – мне ничего от вас не нужно.

– Я знаю. Игорь передал. Это не про деньги. Это про другое.

– У нас нет ничего «про другое». Наши счеты закрыты. Вы сказали сами.

– Я ошибался, – он произнес это тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. – Счетов не закрывают. Их либо оплачивают до конца, либо несут с собой. Я нес свой. И понял, что несу его неправильно.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе. Я не отступила.

– Пойдем куда-нибудь. Поговорим. Не здесь.

– Я не хочу с вами никуда идти. Скажите, что хотите, и уйдите.

– Я не могу сказать это на улице. И ты не захочешь, чтобы это услышали посторонние. – В его голосе прозвучала знакомая, железная нота, но в ней не было приказа. Была… просьба. – Пожалуйста.

Это «пожалуйста» обезоружило меня сильнее любой угрозы. Я никогда не слышала, чтобы он его произносил. Я молча кивнула. Он повел меня не к машине, а в маленький, неприметный парк через дорогу от офисного центра. Мы сели на лавочку в стороне от дорожек. Между нами лежало полметра пустого пространства, но оно казалось бездонной пропастью.

Он молчал, глядя на закат, окрашивающий небо в грязно-оранжевые тона. Я ждала, сжимая в руках папку, как щит.

– Я уезжаю, – сказал он наконец. – Навсегда. В Швейцарию. Дела передал, компании продал или отошел от управления. Здесь мне больше нечего делать.

Я промолчала.

– Макс… – он сглотнул. – Макс не простил. И не простит. Мы говорим. О делах. О чем угодно. Но не об этом. Не о тебе. Между нами – вечная стена. И это моя вина. Только моя.

Он говорил не для того, чтобы вызвать жалость. Он констатировал факты, как всегда. Но теперь в этих фактах была личная, невыносимая горечь.

– Зачем вы мне это говорите? Чтобы я почувствовала себя лучше? Поздно.

– Не для этого. Я говорю, чтобы ты поняла контекст. Я проиграл. Во всем. Войну с сыном. Войну с собой. Единственное, что у меня осталось… это возможность сделать одну последнюю вещь правильно. Исправить одну ошибку. Не все. Одну.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было прежнего огня. Была глубокая, иссушающая усталость.

– Я следил за тобой. Знаю, где ты работаешь. Где живешь. Что учишься. Я знаю, что ты отказалась от денег. Знаю, что выкарабкиваешься сама. – Он сделал паузу. – Я горд тобой.

Эти слова ударили меня, как физический толчок. От неожиданности и абсурда. Я засмеялась – коротко, сухо, безрадостно.

– Горды? Вы? Человек, который меня сломал? Это новый уровень цинизма?

– Нет. Это признание. Ты оказалась сильнее, чем я рассчитывал. Сильнее, чем я. Я пытался сделать из тебя свою копию. Холодную, расчетливую. Но ты взяла от меня только инструменты. А душу… душу оставила своей. И эту свою душу ты заставила выжить в аду, который я тебе устроил. Это… достойно уважения. Даже от такого, как я.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Он не пытался манипулировать. В его словах не было лести. Была та самая, страшная честность, которую я ненавидела и которой не могла не верить.

– И что теперь? Вы пришли проститься? Получить благословение? – в моем голосе зазвучала горечь.

– Я пришел предложить сделку. Последнюю. – Он достал из внутреннего кармана пиджака длинный конверт и положил его на лавочку между нами. – Это не деньги. Это документы. На квартиру. Небольшую, две комнаты, в центре, но в старом фонде. Она оформлена на офшорную компанию, которую невозможно отследить до меня. Юридически она чиста. Ключи и все документы здесь.

Я уставилась на конверт, как на змею.

– Еще одна попытка откупиться? Только уже не наличными, а недвижимостью? Оригинально.

– Это не откуп. Это возврат долга. Того самого, первого. За царапину на машине. Ты заплатила мне за нее своей жизнью, своей болью, своим падением. Это неправильная цена. Справедливая цена – ремонт и моральный ущерб. Квартира – это переплата, но другого способа вернуть тебе хоть что-то у меня нет. Это не подарок. Это… реституция.

Он говорил спокойно, но я видела, как напряжены его пальцы. Для него это было сложно. Признавать свою неправоту, предлагать что-то без гарантии, что это примут.

– Зачем? – прошептала я. – Чтобы вам стало легче?

– Чтобы у меня было право уехать. Зная, что я оставляю тебя не в подвале и не за мойкой, а в твоем доме. Чтобы это был мой последний поступок здесь. Не бегство. А исправление. Пусть символическое.

Он встал, глядя на меня сверху вниз. В последних лучах солнца его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня.

– Решение за тобой. Ты можешь взять конверт. Переоформить на себя, когда захочешь. Продать и купить что-то другое. Или выбросить его в первую урну. Это теперь твое. Как и вся твоя жизнь. Я больше не имею к ней никакого отношения. И никогда не буду иметь.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Подождите.

Он замер.

– Вы следили за мной. Все это время.

– Да.

– И что вы увидели?

Он обернулся, и в его гладах мелькнула тень чего-то, что могло быть печалью.

– Я увидел, что проиграл. Не только сына. Я проиграл тебя. Потому что та, которая выжила, та, которая стоит сейчас передо мной… она мне уже не принадлежит. Ни как долг, ни как ученица, ни как… ошибка. Она свободна. А я… я остаюсь с тем, что натворил.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, будто пытаясь запомнить. Потом кивнул – коротко, как отдавая честь – и пошел прочь. Его фигура быстро растворилась в вечерних сумерках.

Я сидела на лавке одна, с конвертом на коленях. Внутри все было пусто и тихо. Не было ярости. Не было ненависти. Не было даже облегчения. Было странное, леденящее ощущение… завершения.

Он пришел не за прощением. Он пришел закрыть гештальт. Для себя. Он признал свое поражение. Признал мою силу. И предложил не подачку, а… компенсацию. Извращенную, запоздалую, но попытку вставить на место последний вырванный кусок пазла.

Я взяла конверт, вскрыла его. Внутри лежали ключи, документы на квартиру, выписки, карта с адресом. Все выглядело предельно реальным. Это не был фантом. Это была твердая земля под ногами, которую он, по своему чудовищному разумению, пытался мне вернуть.

Я не знала, что чувствовать. Благодарность? Невозможно. Ненависть? Она куда-то испарилась, сгорела в пепле всего пережитого. Оставалась лишь усталость. И понимание.

Он уходил. Навсегда. Оставляя после себя шрамы, разрушенные жизни и эту квартиру как памятник своему гигантскому, трагическому эгоизму. Он пытался заплатить по всем счетам, как умел. Деньгами, недвижимостью, признанием. Но некоторые счета деньгами не оплатишь. Некоторые раны не заживают. Некоторые проигрыши не отменить.

Я положила конверт в свою папку. Я не знала, что сделаю с ним. Возьму ли я эту квартиру? Приму ли этот последний, абсурдный жест? Или сожгу все в порыве той самой, уже остывшей ярости?

Пока я знала одно: он ушел. По-настоящему. На этот раз он не наблюдал из тени. Он стер себя из уравнения. Оставив меня наедине с самой собой. С моей свободой. С моими шрамами. С моим будущим, которое теперь было только моим.

Я поднялась с лавки и пошла домой. В пустую, тихую комнату, которая была моим убежищем. Конверт с документами на чужую, возможно, мою будущую квартиру лежал в папке, тяжелый и неумолимый, как приговор. Но приговор уже не ему. Мне. Приговор к жизни. К той жизни, которую мне предстояло строить дальше. Без него. Без его уроков, без его угроз, без его разрушительной «заботы».

На улице совсем стемнело. Я шла по знакомым улицам, и впервые за долгое время я не чувствовала за спиной чужого взгляда. Я была одна. Совершенно одна. И в этом одиночестве была не только тоска. Была и странная, пугающая полнота. Я была хозяйкой своей судьбы. Со всеми ее разбитыми осколками и этим тяжелым, двусмысленным подарком от дьявола, с которым у меня больше не было никаких счетов.

Начиналась новая глава. И на этот раз авторством была только я.

Глава 24. Решение

Конверт с ключами и документами пролежал на моем столе неделю. Я не открывала его снова. Он просто лежал там, как неразорвавшаяся бомба, как последняя связь с миром, который я пыталась забыть. Я ходила на работу, училась на курсах, возвращалась в свою маленькую комнату и видела его. Он не давил. Он просто был. Напоминанием. О том, что прошлое не отпускает просто так. О том, что даже самое искреннее бегство не отменяет последствий.

Я стала спать хуже. Не кошмары, а беспокойные, обрывочные сны, в которых я блуждала по бесконечным пустым коридорам незнакомой квартиры, а в конце каждого коридора была дверь, за которой кто-то плакал. То ли Макс. То ли я сама. Просыпалась с сухим ртом и тяжестью на сердце.

Я поняла, что не могу просто игнорировать это. Игнорирование – это тоже форма вовлеченности. Пока этот конверт лежит у меня, я все еще в игре. В его игре. Даже если он сам уже вышел из нее. Мне нужно было принять решение. Взять или выбросить. И это решение должно было быть окончательным.

В одну из суббот, когда за окном лил бесконечный осенний дождь, я взяла конверт, ключи и поехала по адресу, указанному в документах. Мне нужно было увидеть это место. Понять, что именно он пытался мне дать. И, возможно, понять, почему я так отчаянно не хочу этого брать.

Район был тихим, историческим, но без пафоса новодела. Старый, добротный дом с высокими потолками и шпилем. Я вошла в подъезд – чистый, отреставрированный, с лепниной на потолке. Квартира была на четвертом этаже. Я вставила ключ в тяжелую дубовую дверь, повернула. Дверь открылась бесшумно.

Я замерла на пороге. Это была не пустая коробка для сделок с недвижимостью. Это был… дом. Полностью, до последней ложки, обставленный и готовый к жизни. В прихожей висело зеркало в старинной раме, стояла вешалка. Я прошла дальше, в гостиную. Высокие окна с видом на тихий внутренний двор-сад. Книжные полки, частью уже заполненные книгами – классикой, современной прозой, несколькими альбомами по искусству. Диван, кресла, торшер, ковер. Все в спокойных, нейтральных тонах – серый, бежевый, темно-синий. Ничего вычурного. Ничего, что кричало бы о деньгах. Это был вкус. Его вкус. Сдержанный, безупречный, мужской.

Я прошла на кухню – просторную, функциональную, с современной техникой, но без блеска. В шкафах стояла посуда, простой фарфор, стеклянные бокалы. В холодильнике было пусто, но чисто.

Спальня. Большая кровать с темным деревянным изголовьем, два прикроватных столика, платяной шкаф. И вид из окна – на крыши старых домов и купол церкви вдали. Тишина здесь была абсолютной, несмотря на центр города.

Я стояла посреди этой гостиной и чувствовала, как меня охватывает не ярость, а что-то более страшное – тоска. Тоска по той стабильности, по тому покою, который исходил от этих стен. По той жизни, которая могла бы быть… если бы не было той роковой встречи, того долга, всей этой кровавой каши из страсти, манипуляций и предательства.

Он не просто купил квартиру. Он обставил ее. Он думал о том, какие книги я могла бы читать. Какая посуда мне понравится. Он создал не просто актив. Он создал убежище. Для меня. Последний жест, в котором смешались его вина, его уважение и… что-то еще. Что-то, о чем я боялась думать.

Я села на диван, уставившись в окно. Дождь стучал по стеклу. В этой тишине, в этом тепле, моя собственная комната в спальном районе казалась каморкой, клеткой. А здесь… здесь была свобода другого рода. Свобода от вечной экономии, от страха перед очередным счетом, от необходимости терпеть соседей за стеной. Это была свобода, купленная им. И в этом был порочный круг.

Я не могла принять это. Потому что принять – значило простить. Не ему. Себе. Признать, что все, через что я прошла, все страдания, все падения – имели какую-то цену. И цена эта – две комнаты в центре. Это превращало мою боль в товар. А меня – в проститутку, которая в итоге хорошо устроилась.

Но и выбросить это… уничтожить ключи, разорвать документы, забыть адрес… Это тоже было бы жестом. Жестом гордости, принципа, которым он, наверное, даже восхитился бы. Но это был бы жест в его систему координат. Я бы снова играла по его правилам – либо беря, либо отказываясь. А он, даже уехав, оставался бы судьей, раздающим оценки: «молодец, не поддалась на искушение».

Я встала и начала ходить по квартире. Касалась корешков книг, гладила холодный мрамор столешницы на кухне. Я представляла, как могла бы жить здесь. Просыпаться под этот тихий свет из окон. Готовить кофе на этой кухне. Читать вечерами на этом диване. Без страха. Без нужды. Одна.

И вдруг я поняла. Осознание пришло не как озарение, а как медленно проступающая картина. Я не хотела быть одной. Не в смысле – с мужчиной. Я хотела быть собой. Не той, кем он пытался меня сделать. Не той, кем я стала в борьбе с ним. А той, кто выберет сам. Не между принятием и отказом. А поверх этого выбора.

Мне не нужна была его квартира. Но мне нужен был шанс. Шанс, который он, в своем чудовищном эгоизме, мне все-таки дал. Не деньги. Не недвижимость. А возможность не начинать с абсолютного нуля. С черной отметки. Возможность перепрыгнуть через несколько лет каторжного труда и сэкономить то самое время, которое он у меня украл.

Принять это – не значило простить его. Это значило простить себе слабость, которая была тогда, и использовать силу, которая есть сейчас. Использовать этот подарок не как плату за боль, а как инструмент. Инструмент для своей, настоящей жизни.

Решение созрело во мне тихо и твердо. Я не буду здесь жить. Эта квартира, вся пропитанная его присутствием, его выбором, его вкусом, будет давить на меня. Она всегда будет его. Даже если документы будут на меня.

Я возьму то, что по праву можно взять – возможность. Я продам эту квартиру. Через надежного риелтора, анонимно, без всякой связи со мной. А на вырученные деньги… я куплю себе что-то свое. Не в центре. Может, даже не в этом городе. Маленькую, скромную, но свою. Или вложу в образование, в собственное дело. То, что буду решать я.

Это будет не его подарок. Это будет репарация. Военные контрибуции победителю. А я чувствовала себя победителем в этой войне, которая нас обоих искалечила. Я выжила. Он – сдался. Уехал. Оставил поле битвы. И трофеи на нем по праву принадлежали мне.

С этим решением пришло странное спокойствие. Я в последний раз обвела взглядом комнату, взяла ключи и документы и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Я не прощалась с этим местом. Я просто закрывала одну дверь, чтобы открыть другую.

На следующий день я начала действовать. Нашла через знакомых проверенного риелтора, объяснила ситуацию минимально – наследство от дальнего родственника, без лишних вопросов. Документы были чисты, продажа пошла быстро. Квартира в таком районе и в таком состоянии ушла за огромную по моим меркам сумму. Деньги легли на вновь открытый счет в банке, о котором не знал никто.

И вот тогда я совершила второй, главный поступок. Я взяла небольшой часть этих денег, села на поезд и поехала в Липецк, к родителям. Я не была дома больше года. Связь поддерживала скудную, отговариваясь занятостью и учебой. Я боялась их взглядов, вопросов, боялась, что они увидят, как я изменилась, как постарела изнутри.

Они встретили меня с радостью и тревогой. Мама, сразу заметившая мою худобу и новые морщинки у глаз, не стала расспрашивать за столом. Вечером, когда отец ушел смотреть телевизор, мы остались с ней на кухне.

– Доченька, что случилось? – спросила она просто, положив свою теплую, шершавую руку на мою.

И я не стала лгать. Я не выложила все. Но я сказала главное.

– У меня был очень тяжелый год, мама. Я ошиблась в людях. Многое потеряла. Многое пережила. Но я справилась. Сейчас у меня все хорошо. И у меня есть для вас кое-что.

Я положила перед ней банковскую карту и конверт с распечаткой.

– Это деньги. Небольшие, но достаточно, чтобы погасить ипотеку за эту квартиру и чтобы у вас осталось. Не спрашивайте, откуда. Они честные. Это компенсация за… за мои ошибки и за ваше спокойствие.

Мама смотрела то на карту, то на меня. В ее глазах стояли слезы.

– Алиска… нам ничего не нужно. Нужно, чтобы ты была счастлива.

– Я буду, – сказала я искренне. – Теперь буду. А это – мой вклад. Моя ответственность. Возьмите, пожалуйста. Для меня это важно.

Она взяла. Обняла меня и заплакала тихо, по-женски. А я плакала вместе с ней, впервые за долгие месяцы позволяя себе быть просто дочерью, а не бойцом, не жертвой, не ученицей.

Пробыв дома три дня, я вернулась в Москву. Теперь у меня на счету оставалась еще очень внушительная сумма. Я подала заявление в университет на заочное отделение по экономике. Используя остатки денег как подушку безопасности, я уволилась с работы у Сергея Петровича, поблагодарив его за все. Он кивнул, пожелал удачи и сказал, что я всегда могу вернуться. Я знала, что не вернусь.

Я сняла студию в новом, строящемся районе – маленькую, безликую, но свою. Купила самую необходимую мебель, простую, из Икеи. Никакого старинного зеркала, никаких книжных полок с чужими книгами. Пустое пространство, которое я буду заполнять сама. Своими вещами. Своими выборами.

И в один из вечеров, когда я сидела на полу в еще почти пустой студии, пью чай и смотрю на огни за окном, ко мне пришло осознание самого важного. Я закрыла все гештальты. С Виктором – продав квартиру и превратив его жест в стартовый капитал для себя. С родителями – обеспечив их и сняв груз вины. С Максом… С Максом я ничего закрыть не могла. И не хотела. Его боль, его обида – это его территория. Я не имела права туда вторгаться ни с извинениями, ни с оправданиями. Мое молчание было единственным уважением, которое я могла ему предложить.

Я была свободна. По-настоящему. Не та свобода отчаяния, что была на дне. Не свобода гордого отказа. А тихая, взрослая свобода человека, который принял прошлое со всеми его ошибками и болью, расплатился по своим счетам и теперь смотрит в будущее, не оглядываясь.

Мне было двадцать один. Я была одна. У меня было образование, которое предстояло получить, небольшие, но свои деньги, пустая квартира и тишина внутри. Не та пустота, что была после падения. А тишина после бури. Утомленная, но чистая.

Я знала, что шрамы останутся навсегда. Что доверять людям мне будет страшно. Что любовь я буду еще долго ассоциировать с болью и опасностью. Но я также знала, что я сильнее любой боли. Что я выживу. Всегда.

Я допила чай, встала, подошла к окну. Город сверкал внизу миллионами огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то историей. Моя история была не самой счастливой. Но она была моей. И теперь, наконец, я была ее автором. Не он. Не Макс. Не обстоятельства. Я.

Я взяла телефон, который был теперь просто инструментом, а не источником тревоги, и набрала номер курсов бухгалтеров. Завтра нужно было узнать расписание новой группы. Пора было двигаться дальше. Не от чего-то. К чему-то.

И впервые за долгое время я легла спать с чувством не тяжести, а легкой, почти невесомой усталости от сделанного за день. И с тихой, осторожной надеждой на завтра.