Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"
Автор книги: Альма Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Глава 8. Штиль перед бурей
Неделя. Семь дней, чтобы побыть просто Алисой. Звучало как простое задание. Оказалось – самым сложным. Потому что я не знала, кто эта Алиса.
Я попробовала. Отказалась от встречи с Максом в среду, сославшись на мигрень. Вместо этого пошла в кино одна. Выбрала странный артхаусный фильм, который он никогда бы не стал смотреть. Сидела в полупустом зале и чувствовала себя не бунтаркой, а одинокой и немного потерянной.
Я молчала на парах, когда все обсуждали предстоящую свадьбу одногруппницы. Их восторги казались мне плоскими, как газетная бумага. Я ловила на себе недоуменные взгляды подруг. Ты что, заболела? С тобой все в порядке? Я отмахивалась. Но их вопросы висели в воздухе, словно обвинения.
Макс чувствовал перемену. Он стал более навязчивым, более внимательным. Чаще звонил, присылал милые мемы, пытался угадать мое настроение. Его забота, которую я раньше воспринимала как нежность, теперь давила, как слишком теплый свитер. Он пытался втиснуть меня обратно в удобную, знакомую ему форму. А я из этой формы вырастала.
В пятницу он пригласил меня в тот самый яхт-клуб. Сказал, что отец настаивает, хочет лучше узнать меня в неформальной обстановке.
– Мне не хочется, Макс. Я не люблю такие места.
– Но это важно для папы. Он редко кого приглашает. – Это знак большого доверия.
Доверие. Слово от Виктора прозвучало иначе. В его устах оно было дорогой валютой, которую не раздают просто так. А для Макса это был социальный ритуал. Очередная галочка в списке «одобрено семьей».
Я согласилась. Из слабости. И из чертового любопытства – увидеть его там, в его естественной среде. Не в квартире-крепости, а на открытой воде, среди себе подобных.
Яхт-клуб оказался не местом – состоянием. Тишина здесь была не деревенской, а плотной, дорогой, купленной и тщательно охраняемой. Шум города не долетал сюда. Только плеск воды о причал, далекие крики чаек да приглушенный смех из-за стекол ресторана. Воздух пахло солью, свежей краской и деньгами – не пахло вообще, это был просто чистый, прохладный воздух, будто его тоже отфильтровали.
Макс заметно нервничал, поправляя воротник рубашки. Он казался тут чужим – заученно-вежливым, словно играл роль взрослого в отцовском кабинете. Я шла рядом, чувствуя каждый свой неверный шаг на идеально ровных досках пирса. Мое простое синее платье, которое в городе казалось милым, здесь выглядело убого, как театральный костюм из дешевой ткани.
Он ждал нас на палубе катера – не гигантской яхты, а длинного, стремительного судна из темного дерева и матового металла. Виктор стоял, опираясь на перила, в белых брюках и темном поло. Без пиджака, без галстука. Он смотрел на воду, и в его позе была расслабленная власть хищника, которому не нужно доказывать, кто здесь хозяин.
– Пап, вот и мы! – голос Макса прозвучал слишком громко, нарушая тишину.
Виктор медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по сыну, коротко кивнул, и задержался на мне. Не на платье. На лице. В его серых глазах я прочла ту же холодную оценку, что и в первый день, но теперь в ней было что-то еще – знакомость, почти интимность.
– Алиса. Рад, что ты нашла время. Проходи.
Он протянул руку, чтобы помочь подняться по трапу. Макс уже подал свою, но я, не глядя, машинально взяла протянутую – сильную, с теплой, сухой кожей. Его пальцы сжали мои на секунду крепче, чем было нужно. Контакт длился мгновение, но по моей спине пробежали мурашки. Я отдернула руку, как обожженная.
Катер был продолжением его квартиры – минимализм, безупречный вкус, ощущение невероятной, сдержанной силы. Мы устроились в креслах на корме. Появился стюард – бесшумный, улыбающийся, – принес воду, фрукты.
– Ну что, как тебе наше скромное пристанище? – спросил Виктор, обращаясь ко мне. Голос его был спокоен, но в вопросе чувствовалась легкая, язвительная ирония.
– Очень… впечатляюще, – выдавила я, чувствуя себя полной дурой.
– Не впечатляюще. Практично. Вода – лучший способ отгородиться от ненужного шума. И людей.
Макс засмеялся, но смех прозвучал напряженно.
– Пап всегда прямолинеен. Алиса, не обращай внимания. Он со всеми так.
– Со всеми – нет, – поправил Виктор, не сводя с меня глаз. – Только с теми, с кем не хочется тратить время на ритуалы. Ты, я смотрю, сегодня тоже без ритуалов. Хорошо.
Я поняла, что он имеет в виду отсутствие макияжа, мои просто распущенные волосы. Я нарочно не стала прихорашиваться. Вызов. И он его принял.
Катер мягно отошел от причала. Двигатель заурчал едва слышно, и мы понеслись по гладкой воде, оставляя за собой пенный след. Ветер трепал волосы, брызги холодили кожу. Макс пытался что-то рассказывать о катере, о моторе, сыпал техническими терминами, явно заученными для этого случая. Виктор слушал, кивая, но его взгляд периодически возвращался ко мне. Он наблюдал, как я закрываю глаза, подставляя лицо ветру. Как цепляюсь за подлокотник кресла, когда катер берет легкий вираж.
– Боишься скорости? – спросил он вдруг, перебивая Макса.
– Нет. Я боюсь глубины, – ответила я, не открывая глаз.
– Мудро. Глубина – она всегда обманчива. Кажется спокойной, а внизу – течения, которые могут утащить. И холод. Вечный холод.
Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он говорил не о воде.
– Макс, принеси-ка мне папку из салона. Синяя, на столе, – сказал Виктор, не отводя от меня глаз.
Сыну явно не хотелось уходить, но привычка подчиняться была сильнее. Он нехотя поднялся и скрылся в каюте.
Мы остались одни. Шум ветра и мотора создавал иллюзию уединения.
– Вы играете с огнем, – тихо сказала я.
– Я знаю. Но я не обжигался уже очень давно. – Интересно вспомнить ощущение. Нравится ли тебе? – его вопрос повис в воздухе, многозначный и опасный.
– Что именно? – переспросила я, хотя прекрасно понимала.
– Быть здесь. Между нами. На грани. Чувствовать, как трясется твой уютный мирок. Испытывать ко мне не только ненависть.
Я посмотрела на убегающую за корму полоску берега – символ той жизни, что осталась позади.
– Я не знаю, что я испытываю. И это самое страшное.
– Это самое честное, что ты говорила за весь день. И за всю неделю. Ты пыталась быть просто Алисой. И что вышло?
– Неудача. Я не знаю, кто она. Она потерялась где-то между тем, кем меня хотят видеть, и тем… кем я становлюсь здесь, с вами.
– Возможно, она и есть та, что становится здесь. – Остальное – просто наносное. Школа, общество, ожидания. А здесь, на глубине, – только суть.
Макс вышел на палубу с папкой. Момент был разрушен. Но что-то повисло в воздухе между мной и Виктором – недоговоренность, тайна, связь, которой не было у меня с его сыном.
Остальное время прошло в тягостной светской беседе. Виктор ловко направлял разговор, задавая Максу вопросы о работе, вставляя острые, точные замечания. Я видела, как сын старается, пыжится, пытается выглядеть достойно в глазах отца. И видела, как Виктор смотрит на эти потуги с легкой, почти незаметной грустью. Он не презирал его. Он видел его слабость. И, кажется, корил себя за это.
Когда мы вернулись к причалу и собирались уходить, Виктор задержал меня на секунду, пока Макс отошел поговорить с кем-то из знакомых.
– Ты держалась хорошо. Не пыталась казаться своей. – Это ценно. – Это не комплимент. – Это констатация факта. До завтра, Алиса.
Он не сказал о новой встрече. Он ее назначил. Тоном, не терпящим возражений. И я, к своему ужасу, почувствовала не протест, а странное, щемящее ожидание.
Макс был возбужден всю дорогу назад.
– Видишь? Он принял тебя! Это огромно! Я же говорил, что все будет хорошо!
Он был счастлив, как ребенок, получивший похвалу. Его радость была такой искренней, такой незащищенной, что у меня сжалось сердце от стыда и боли. Он праздновал победу, не понимая, что его отец только что начал настоящую войну. Войну за меня. И я, заложница этой войны, уже не знала, на чьей стороне мое сердце. Оно бешено колотилось, вспоминая его взгляд на ветру, его тихий голос, говоривший о глубине и холоде.
Дома я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня девушка с растрепанными ветром волосами и глазами, в которых бушевала настоящая буря. Простая Алиса из провинции окончательно разбилась о скалы его воли. Осколки еще торчали, режущие и острые, но собрать их обратно уже было невозможно.
Был только путь вперед. В завтра, которое он назначил. В глубину, холод и неотвратимое течение, которое уже подхватило меня и несло прочь от берега.
Глава 9. Дно
Последствия яхт-клуба пришли не сразу. Они просочились, как холодная вода в трюм тонущего корабля. На следующий день Макс был нежен и внимателен, как будто мы вернулись из романтического путешествия. Он не отпускал мою руку, строил планы – теперь уже с участием отца: совместный ужин, может, даже поездка на загородную дачу.
– Папа, кажется, действительно тебя одобрил, – говорил он, а в его глазах светилась такая наивная радость, что хотелось плакать или кричать. – Это меняет все. Мы можем не торопиться со свадьбой, поднакопить, может, он даже поможет с первоначальным…
Я слушала этот поток слов и видела не будущего мужа, а маленького мальчика, который наконец-то заслужил похвалу строгого отца, принеся ему новую игрушку. Этой игрушкой была я.
Тихая, холодная ярость начала подниматься со дна, вытесняя растерянность. Меня использовали. Оба. Один – для каких-то своих темных, неясных экспериментов. Другой – как символ, как ключ к отцовскому одобрению.
– Макс, – перебила я его, и голос прозвучал чужим, ровным. – Ты меня любишь? Или ты любишь то, что я стала твоим пропуском в мир взрослого одобрения?
Он замер, пораженный. Его лицо стало таким же потерянным, как тогда, в детстве, о котором говорил Виктор.
– Что?.. Лисенок, что ты несешь? Конечно, я люблю тебя!
– А если бы твой отец меня ненавидел? Если бы сказал, что я тебе не пара? Ты бы все равно боролся за меня?
Молчание затянулось. Слишком долго. В его глазах мелькнула неподдельная, животная растерянность. Он никогда об этом не думал. Для него отец был неоспоримой инстанцией, как погода или закон тяготения. Бороться с этим было немыслимо.
– Зачем задаешь такие вопросы? – наконец выдавил он. – Все же хорошо. Он тебя принял.
Это был ответ. Самый честный и самый страшный. Моя ценность определялась теперь вердиктом Виктора Федорова. Я встала.
– Мне нужно побыть одной.
– Опять? Алиса, что с тобой происходит?
– Я пытаюсь это понять! – сорвалась я. – Просто… дай мне время.
Я вышла на улицу и просто пошла, куда глядели глаза. Усталость была такой всепоглощающей, что даже ноги двигались сами по себе. Я дошла до набережной, села на холодный парапет и смотрела на воду. Ту самую глубину.
В кармане вибрировал телефон. Смс. От него.
– Мои поздравления. Ты выдержала первое публичное испытание. Теперь увидела разницу. Между тем, как он тебя любит, и тем, как хочет использовать. Осознание – болезненный этап. Место для укрытия – мое. Ключ работает. Приходи, когда захочешь.
Он все видел. Как всегда. Он просчитал этот разговор, эту ссору, эту боль. И подготовил ловушку. Не с угрозой, а с… предложением укрытия. Это было гениально и отвратительно.
Я сидела, сжимая телефон в руке, пока пальцы не заныли. А потом встала и пошла. Не в общагу. По тому маршруту, который уже стал роковым.
Ключ-карта бесшумно открыла дверь в его мир. В квартире царила та же стерильная, дорогая тишина. Но теперь она не давила. Она обволакивала, как анестезия. Здесь не нужно было никому ничего доказывать, никого разочаровывать, соответствовать чьим-то ожиданиям. Здесь нужно было просто быть. Пусть даже сломанной.
Я не сняла куртку, просто опустилась на тот же диван у окна и уставилась в серое небо. Время потеряло смысл.
Я не слышал, как ты вошла.
Его голос за спиной заставил вздрогнуть, но не испугаться. Я даже не обернулась. Он подошел и сел в кресло напротив, сохраняя дистанцию.
– Я не звал тебя сюда, – сказал он. Не вопрос, а утверждение.
– Ключ вы дали. Значит, предполагали, что приду.
– Предполагал. Надеялся. Это разные вещи.
Я наконец посмотрела на него. Он был в домашнем – темные трикотажные брюки, просторная кофта из тонкой шерсти. Босой. Такого я его еще не видела. Уязвимого. Почти человечного.
– Вы довольны? Вы добились того, чего хотели. Я поссорилась с ним. Из-за вас.
– Я добился того, что ты перестала закрывать глаза. Ты ссорилась не из-за меня. Ты ссорилась из-за правды, которую отказывалась видеть. Я лишь приоткрыл дверь.
Он встал, подошел к мини-бару.
– Пить будешь? Что-то крепкое.
– Да.
Он налил два бокала коньяка, подал один мне. Пальцы снова коснулись. Я не отдернула руку.
– И что теперь? – спросила я, делая глоток. Огонь растекся по груди, согревая ледяную пустоту внутри.
– Теперь – выбор. Ты можешь вернуться к нему. Извиниться. Сказать, что устала, что наговорила лишнего. Он поверит. Он хочет верить. И вы будете жить дальше. С этим осадком. С этим знанием. Он будет бояться твоих вопросов, а ты – его молчания. Это один путь.
– А второй?
– Второй – перестать быть жертвой обстоятельств. Да, ты в долгу. Да, я манипулирую. Но ты можешь манипулировать в ответ. Использовать ситуацию. Учиться. Стать сильнее. Не для того, чтобы быть со мной. А для того, чтобы в следующий раз, когда жизнь подставит подножку, ты не падала в лужу, а находила точку опоры.
– Учиться у вас? Искусству ломать людей?
– Искусству не давать сломать себя. Умению видеть мотивы. Чувствовать власть. Распоряжаться собой. Ты думаешь, я родился в этой квартире? Я родился в худших условиях, чем ты. И я выбрал не бежать от силы, а понять ее. Овладеть ею. Да, это делает тебя циничным. Зато живым. А не удобным.
Он допил коньяк, поставил бокал.
– Я не предлагаю тебе стать моей любовницей, Алиса. Я предлагаю тебе стать моей ученицей. Самой сложной и, возможно, последней в моей жизни. Плата за долг – твое внимание, твое время, твоя искренность в процессе. А результат… результат ты заберешь с собой. Куда захочешь.
Это была новая ловушка. Гораздо более хитрая. Он предлагал не тело, не секс, не унижение. Он предлагал знание. Власть. То, чего мне так не хватало. То, что делало его – им. А меня – никем.
– Почему? – прошептала я. – Почему именно я?
Он долго смотрел на меня, и в его глазах впервые не было расчетливого блеска. Была усталость. И что-то похожее на признание.
– Потому что в тебе есть та же трещина, что была во мне. Между тем, кем ты должна быть, и тем, кто ты есть. Большинство ее замазывают – браком, работой, ложью. И живут с гнилью внутри. Ты – нет. Ты ее чувствуешь. И я хочу посмотреть, сможешь ли ты, в отличие от меня, не сломаться об нее, а вырасти сквозь.
Он подошел совсем близко, но не для того, чтобы прикоснуться. Чтобы его слова достигли самого дна.
– И потому что ты – единственный человек за последние двадцать лет, который посмотрел на меня не как на кошелек или угрозу. Ты посмотрела на меня с ненавистью. С интересом. С вопросом. Как на человека. Пусть и самого плохого из возможных. Мне… это незнакомо.
В этой фразе прозвучала такая бесконечная, леденящая одинокость, что мое собственное одиночество перед ним поблекло. Он был властителем пустыни, в которой сам же и запретил цвести цветам.
Я подняла голову. Глаза были сухими.
– А если я соглашусь… что будет с Максом?
– С Максом ничего не случится. Пока ты не захочешь иного. Ты будешь приходить сюда. Учиться. Мы будем говорить. Спорить. Ты будешь задавать вопросы, которые никто не решается задать. А там… посмотрим.
Он протянул руку. Не для рукопожатия. Это был жест, стирающий дистанцию между тюремщиком и узником. Предложение перемирия между двумя враждующими сторонами моего я.
Я посмотрела на его руку. На дорогие часы, на сильные пальцы, способные и уничтожить, и создать. А потом я посмотрела в его глаза. В бездну, которая звала не потому, что была теплой, а потому, что была честной.
Я не взяла его руку.
– Хорошо, – сказала я просто. – Я согласна. На ваши условия.
Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Признак глубочайшего, немого удовлетворения.
– Тогда начнем с первого урока. Власть начинается с языка. Перестань называть меня «вы». Мое имя – Виктор. Используй его. Даже когда хочешь меня ударить. Особенно тогда.
Он отступил, возвращая мне пространство.
– А теперь иди. Вернись к нему. И посмотри на него новыми глазами. Не как невеста. А как ученица. Пойми, что им движет. И что движет тобой, когда ты с ним. Завтра вечером я жду отчет.
Я вышла из квартиры, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Коньяк грел кровь. В голове стоял ровный, четкий гул. Я больше не была жертвой. Я была сообщницей. В своем собственном падении. Или возвышении?
Я шла по улице, и мир вокруг казался уже не враждебным, а полным скрытых смыслов, кодов, ключей к власти. Я смотрела на прохожих, на продавцов, на бизнесменов, торопящихся по делам, и пыталась угадать, кто из них хозяин, а кто – удобный человек. Кто играет, а кем играют.
А потом я вспомнила Макса. Его растерянное лицо. И внутри, рядом с холодной решимостью, шевельнулось что-то теплое, рваное и безнадежно грустное. Я согласилась на сделку с дьяволом. И частью платы было это – способность холодно анализировать того, кого еще вчера любила.
Это и был первый настоящий урок. И он уже начал работать.
Глава 10. Первый урок
Принцип был прост. Я согласилась. Теперь нужно было исполнять. Мысли путались – страх, азарт, острая, режущая вина перед Максом. Я вернулась к нему вечером, извинилась, сославшись на стресс и усталость. Он обнял меня, простил так легко, что стало еще больнее. Его доверие было хрупким стеклом, по которому я уже пошла тяжелыми сапогами.
На следующий день я пришла к Виктору ровно в восемь. Он открыл дверь, молча оценил мой вид – тот же нарочито простой, – и пропустил внутрь.
– Начали. Сегодня – основы. Первый принцип силы – умение слушать не слова. А тишину между ними.
Он говорил, расхаживая по гостиной. Голос был ровным, лекторским. Я сидела на диване, стараясь не вжиматься в спинку.
– Второй. Каждое действие – сообщение. Каждое бездействие – тоже. Ты, придя сюда, сообщила, что приняла правила. Но села на край дивана – это сообщение о готовности к бегству. Контролируй не только речь. Контролируй каждый миллиметр своего тела.
Я невольно выпрямилась, откинулась на спинку. Он заметил. Кивнул – почти одобрительно.
– Третий, и главный. Сила требует жертв. Не тех, что приносят тебе. Тех, что приносишь ты. Сегодня ты принесешь первую. Маленькую. Символическую.
Меня сковало ледяное предчувствие. Он подошел к столику, взял со стола мой телефон. Я не заметила, когда он его забрал.
– Ты позвонишь Максу. Сейчас. При мне. И отмените ваши совместные выходные на дачу его друзей.
– Придумай причину. Убедительную. Но не идеальную. Идеальная ложь вызывает подозрение. Оставь в ней небольшую трещину – легкую обиду, каприз, недомогание. Это выглядит правдоподобнее.
Это было не обучение. Это было посвящение. Ритуальное убийство частички того доверия, что еще оставалось между мной и Максом. Я почувствовала тошноту.
– Я не могу.
– Это не вопрос. Это задание. Или ты выходишь из игры сейчас. Я позвоню ему сам и объясню, что наш учебный курс отменен. По причине твоего малодушия.
Мы смотрели друг на друга. В его взгляде не было злорадства. Была холодная, безжалостная проверка. Он бросал меня в ледяную воду, чтобы посмотреть, выплыву ли я. Цена – тепло моего старого мира.
– Дай телефон.
Он протянул. Мои пальцы дрожали. Я нашла номер Макса, нажала вызов. Гудки казались оглушительными.
– Лисенок! – его голос прозвучал радостно. – Соскучилась? Готовлюсь к завтрашнему дню, бутерброды уже колдую!
– Макс… Мне нужно сказать. Я не поеду завтра.
Молчание. Потом недоуменное:
– Что? Почему? Мы же все запланировали…
– У меня… – я поймала взгляд Виктора. Он следил за каждым мускулом моего лица. – У меня началась мигрень. Сильная. И… я не хочу ехать в эту толпу людей. Мне нужно побыть одной. Прости.
Еще одно молчание. Более долгое, более тяжелое.
– Одиночество? Но я же буду с тобой… Мы могли бы просто погулять там вдвоем…
– Макс, пожалуйста. Я не в состоянии. Поезжай один. Тебе же будет весело с друзьями.
– Ты уверена? Может, я останусь с тобой?
– Нет! – мой голос прозвучал слишком резко. Я увидела едва заметную ухмылку Виктора. Трещина. Идеальная.
– То есть нет… Поезжай. Отдохни. А я отлежусь.
– Хорошо… – в его голосе поселилась обида и растерянность. – Выздоравливай. Позвоню завтра.
Я опустила телефон. Ладонь была влажной. В горле стоял ком.
– Достаточно? – мой голос был сиплым.
– Для первого раза – приемлемо. Эмоции были настоящими. Обида будет настоящей. Это и есть цена. – Запомни это ощущение. Жжение в груди. Это – плата за право выйти из роли безропотной девочки. Теперь у тебя есть тайна от него. Личное пространство. Пусть пока такое уродливое. Но твое.
Он подошел, взял телефон из моих ослабевших пальцев.
– Урок окончен. Теперь часть твоей жизни принадлежит не ему. И не мне. Тебе. Это и есть начало.
Я смотрела на него, ненавидя всей душой. Но сквозь ненависть пробивалось странное, горькое понимание. Он был прав. Этот гадкий, грязный поступок сделал меня отдельной от Макса. Я совершила выбор. Не между ними. Между прошлым и… неизвестным будущим.
– Что дальше? – прошептала я.
– Дальше ты идешь домой. И проживаешь эту вину. Не давишь ее. Чувствуешь. А завтра мы разберем твою ошибку. Слишком резкий отказ. Нужно было дать ему больше иллюзии заботы. Мягче опустить занавес.
Это было невыносимо цинично. И снова – безупречно логично. Я встала, чтобы уйти.
– И Алиса… – он остановил меня у двери. – Первая жертва – самая трудная. Потом становится легче. И это – самая большая опасность. Не потеряй это жжение. Оно напоминает, что ты еще живая.
Я вышла в пустой, холодный подъезд. Прижалась лбом к стене. Из глаз текли слезы – тихие, яростные, бессильные. Я только что сознательно ранила человека, который меня любит. По приказу другого. И часть меня, та самая темная, пробужденная им часть, шептала: это было необходимо. Это было… освобождение.
Я плакала не только о Максе. Я плакала о той Алисе, которая верила, что любовь – это только свет. Виктор грубо вывернул ее наизнанку, показав изнанку, сшитую из лжи, слабости и выбора наименьшего сопротивления.
Я шла домой, и вина глодала меня изнутри. Но под ней, как твердое, холодное дно, уже лежало новое знание. Я переступила черту. Обратного пути не было.
Впереди ждал завтрашний разбор ошибок. Уроки власти. И тихий, предательский голос, который спрашивал: а что, если он прав? Что если все, во что я верила, было просто удобной сказкой? Истина, как он говорил, всегда лежит в глубине. А я только что сделала первый шаг в эту ледяную, страшную, манящую глубину.
