Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"
Автор книги: Альма Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Глава 22. Точка отсчета
Отказ от денег Виктора стал последним, самым твердым камнем в фундаменте моего нового существования. Теперь я знала точно – назад пути нет. Ни к нему, ни к той иллюзии благополучия, которую он предлагал в качестве отступных. Этот отказ дал мне странную, горькую уверенность. Я не просто пассивная жертва обстоятельств. Я – автор своей катастрофы. И я выбрала остаться в ней, с честью, если это слово вообще применимо к помойке, в которой я обитала.
Жизнь впала в еще более глубокое, однообразное русло. Работа – сон – снова работа. Физическая усталость стала настолько тотальной, что не оставалось сил даже на мрачные мысли. Я превратилась в автомат: вижу грязную тарелку – мою, вижу пол – мою, слышу хамский окрик – отворачиваюсь. Мои чувства притупились, словно кожа на руках, вечно покрасневшая от химии и воды.
Тетя Люда наблюдала за моим превращением в тень с молчаливым беспокойством. Она стала подкладывать мне еду – не остатки с кухни, а специально разогретый суп или котлету. «Не надейся, за это с зарплаты вычту», – бурчала она, но не вычитала. Я принимала эту милость, не глядя, почти не благодаря. Благодарность – это тоже чувство, а у меня их не оставалось.
Единственным проблеском чего-то живого в этом мраке была Настя, новая посудомойщица, которую взяли на пару смен в неделю. Ей было лет восемнадцать, она сбежала в город от пьющей семьи из какой-то глухой деревни. Она болтала без умолку, как щегол, выспрашивала про жизнь, строилa наивные планы выучиться на парикмахера. Ее энергия и наивная вера в светлое будущее раздражали меня до зубного скрежета. Она была живым укором тому, какой я была, и тем, во что превратилась.
– Алиска, а ты чего такая тихая? – допытывалась она однажды, когда мы вдвоем разгребали вечерний завал. – Ты же красивая, умная на вид. Чего тут, в этой яме, торчишь?
– Некуда идти, – отрезала я, отскабливая пригоревший жир со сковороды.
– Бред. Вся жизнь впереди! Вот я скоплю немного – и айда на курсы. А там, глядишь, и свой салон… Ты со мной хочешь? Вдвоем веселее!
Я посмотрела на ее сияющее, несмотря на усталость, лицо. В ее глазах горели огоньки надежды. Такие же, наверное, горели когда-то и у меня. Я хотела сказать ей что-то циничное, горькое, чтобы погасить этот глупый свет. Чтобы предупредить. Но слова не шли. Я просто покачала головой.
– Нет, Насть. Мне тут… нормально.
Она не понимала. Не могла понять. Она еще верила, что мир справедлив и старание вознаграждается. Я уже знала, что мир – это арена, где сильные пожирают слабых, а затем, если захотят, могут кинуть им подачку, чтобы не мучила совесть. Мой учитель научил меня этому слишком хорошо.
Но Вселенная, казалось, решила, что мои уроки не завершены. Что мне нужен выпускной экзамен.
Это случилось в один из моих редких выходных. Я решила, наконец, потратить крохи скопленных денег на что-то необходимое – на теплые сапоги. Старые кеды уже разваливались на мокром осеннем асфальте. Я поехала на окраинный рынок, где все было дешевле. Бродила между рядами, разглядывая уродливую, но практичную обувь, и вдруг замерла.
В трех метрах от меня, у лотка с дешевым трикотажем, стояла она. Мама Макса. Та самая женщина, которая ушла от Виктора к «более успешному мужчине», когда сыну было десять. Я видела ее пару раз на старых фотографиях у Макса. Она почти не изменилась – подтянутая, ухоженная, в дорогом, но скромном пальто, с сумкой известного бренда. Она что-то приценивалась к кофте, и выражение легкого презрения на ее лице говорило, что она здесь – случайно, по прихоти, чтобы «окунуться в народ».
Меня обдало ледяным потом. Я инстинктивно отпрянула за груду ящиков, сердце заколотилось, сжимаясь в комок паники. Что ей здесь нужно? Она жила, по слухам, в Европе. Могла ли она знать обо мне? Макс вряд ли стал бы рассказывать матери унизительную историю с невестой. Виктор? Невозможно. Но все равно…
Я наблюдала за ней, прячась, как вор. Она купила кофту, помахала рукой продавщице тем же небрежным жестом, каким, наверное, раздавала чаевые, и пошла дальше по ряду. И тут ее взгляд скользнул по толпе и… зацепился за меня.
Наше с ней знакомство было мимолетным, но женщины – тем более женщины, видевшие в тебе угрозу или будущую невестку, – запоминают лица. Ее брови поползли вверх. В глазах мелькнуло сначала недоумение, потом – стремительное, безошибочное узнавание. И наконец – леденящее, бездонное презрение. То самое, которое я видела в глазах ее бывшего мужа, но облагороженное светской выучкой и потому в тысячу раз более убийственное.
Она не отвернулась. Не сделала вид, что не заметила. Она медленно, как королева, инспектирующая трущобы, пошла прямо ко мне. Я стояла, парализованная, не в силах двинуться. Бежать? Куда? И зачем? Она уже все поняла. Все.
– Боже мой, – сказала она, остановившись в шаге. Ее голос был тихим, мелодичным, и каждое слово било, как хлыст. – Алиса, ведь так? Я не ошибаюсь?
Я молчала, сжимая в руках пластиковый пакет с единственной парой носков, которую успела купить.
– Удивительно, – продолжала она, окидывая меня медленным, изучающим взглядом с головы до ног. Ее взгляд задержался на моих поношенных кедах, на дешевой куртке из секонд-хенда, на моих руках, грубых и красных. – Максим рассказывал, что вы… разошлись. Но я даже представить не могла, что до такой степени. Что случилось, милая? Виктор перестал платить?
Ее тон был сладким, ядовитым. Она знала. Не все, но ключевое. Она знала про Виктора. От кого? От Макса, вырвавшего правду в скандале? Или у нее были свои каналы в мире, где вращался ее бывший муж?
– У меня нет к вам вопросов, – выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим.
– А у меня к вам есть, – она улыбнулась. Холодной, беззубой улыбкой змеи. – Вы знаете, я всегда была против этой затеи моего сына. Слишком разные миры. Слишком… простая. Но даже я не думала, что вы опуститесь так низко. Хотя, учитывая, с кем вы связались… – она сделала паузу, давая словам впитаться. – Виктор всегда имел вкус к… уличному. К грязному. Видимо, он и вас к этому приучил. Жаль Максима. Ему пришлось пережить такое разочарование. Но, с другой стороны, лучше раньше, чем позже.
Каждое ее слово было отточенным лезвием. Она не просто оскорбляла. Она констатировала факт, с позиции своего безупречного, купленного благополучия. Я была для нее грязным пятном на биографии ее сына, и она с удовольствием стирала это пятно, наблюдая, как я корчусь.
– Вы закончили? – спросила я, и внутри что-то дрогнуло. Не страх. Знакомый, забытый уже гнев.
– Практически. Просто хотела сказать… Не пытайтесь выходить на связь с Максимом. И уж тем более – с Виктором. Вы свое получили, судя по всему. Теперь исчезните. Окончательно. Для всех нас вы… – она поискала слово, – нежелательный анахронизм. Призрак, который стыдно вспоминать.
Она кивнула мне с той же ледяной вежливостью, повернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе, как будто только что отряхнула с пальцев пыль.
Я стояла, и по телу разливалась странная, покалывающая волна. Не унижения. Не боли. Это была ярость. Чистая, концентрированная, животная ярость. Та самая, которую я когда-то чувствовала к Виктору, но теперь она была направлена на всех. На эту женщину, с ее самодовольным презрением. На Макса, который позволил этой истории стать достоянием его матери. На Виктора, чье влияние, чье проклятие висело на мне, даже когда он пытался откупиться. На весь этот гребанный мир, который считал, что имеет право судить меня, топтать, а потом требовать, чтобы я тихо сгнила в углу.
Я не купила сапоги. Я вышла с рынка и пошла, куда глядели глаза. Шла быстро, почти бежала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ярость кипела во мне, требуя выхода. Я хотела крушить, ломать, кричать. Но вокруг были только серые дома и равнодушные прохожие.
Я дошла до своего района, до своего дома, но не зашла внутрь. Я свернула в узкий, грязный переулок между гаражами, нашла кусок битого кирпича и изо всей силы швырнула его в ржавый бак для мусора. Грохот оглушительно прокатился по переулку. Я схватила еще один осколок и снова швырнула. И еще. Пока руки не онемели, а дыхание не стало рваться из груди хриплыми, бессильными рыданиями.
Ярость выгорела, оставив после себя пепел и ту же пустоту. Но что-то изменилось. Какая-то внутренняя пружина, сжатая до предела, наконец выпрямилась. Меня оскорбили. Унизили до самого основания. И я просто стояла и слушала. Как послушная, затравленная собака.
Слова Виктора внезапно всплыли в памяти, кристально четкие: «Ты позволила ему так с тобой разговаривать?» Он говорил тогда про Макса. Но это касалось всего. Я позволила. Позволила жизни загнать себя в угол. Позволила этому миру решать, чего я стою.
Я подняла голову, глядя на грязное небо над заборами. Дождь вот-вот должен был начаться. Первые тяжелые капли упали мне на лицо, смешиваясь со слезами злости.
«Хватит».
Слово прозвучало у меня в голове не как крик, а как тихий, неоспоримый приказ. Отдала ли его я сама себе? Или это был последний, запоздалый урок от него? Неважно.
Хватит выживать. Пора жить. Не так, как они хотят. Не так, как получается. А так, как решу я.
Я вытерла лицо рукавом и пошла обратно к своему дому. Но теперь мои шаги были другими. Тверже. Целенаправленными. Не бежать. Идти.
Я не могла оставаться в этой закусочной. Это было не просто дно. Это была могила, где меня пытались закопать заживо. Тетя Люда была добра, но ее доброта была частью этой могилы – она помогала мне удобнее устроиться в гробу.
Вернувшись в комнату, я достала из-под матраса свою старую тетрадь и паспорт. Я села на кровать и начала писать. Не дневник. План.
1. Уволиться с работы. (Завтра же).
2. Продать все, что можно продать. (Ноутбук, который чудом остался у меня, пара более-менее приличных вещей).
3. Найти комнату в другом районе. Подальше от центра, но в более человеческом доме.
4. Найти другую работу. Не посудомойкой. Что-то, где нужна голова, а не только руки. Даже если это будет конторская крыса за копейки, сортировка бумаг. Все лучше, чем эта вонючая яма.
5. Восстановить сим-карту. Не для того, чтобы звонить им. Чтобы иметь номер для работы.
6. Записаться на какие-нибудь вечерние курсы. На компьютеры. На бухгалтера. На что угодно, что даст корочку и шанс.
Пункты были наивными, почти детскими. У меня не было денег, связей, поддержки. Но теперь у меня была ярость. И воля. Та самая стальная воля, которую он когда-то пытался во мне выковать. Теперь я направлю ее не на то, чтобы ему угождать или ему противостоять. А на то, чтобы спасти себя.
На следующий день я подошла к тете Люде перед началом смены.
– Я ухожу, – сказала я просто.
Она посмотрела на меня усталыми глазами, кивнула, будто ждала этого.
– Нашла что получше?
– Надеюсь.
– Ну что ж… Удачи, девка. Ты молодец, что держалась. Не все бы смогли. – Она полезла в свой потертый кошелек, отсчитала несколько купюр сверх зарплаты. – На первое время. Не отказывайся.
На этот раз я не отказалась. Взяла и кивнула. Это была не подачка. Это был аванс от жизни, который я собиралась отработать.
– Спасибо за все, Людмила Ивановна.
– Да ладно тебе. Иди. И смотри… не попадайся больше таким козлам.
Я ушла. Не оглядываясь. Я собрала свои жалкие пожитки в один рюкзак. Продала ноутбук по объявлению за смешные деньги. Нашла через доску объявлений комнату в старом, но относительно чистом доме в спальном районе. Моей новой хозяйкой оказалась суровая пенсионерка, которая сдавала комнату, чтобы доплатить за лекарства. Она установила жесткие правила, но ее дом пахло пирогами и чистотой, а не плесенью и отчаянием.
С восстановленной сим-картой в старом телефоне я начала искать работу. Откликалась на все подряд: оператор кол-центра, помощник в канцелярию, комплектовщик на складе. Отказы сыпались один за другим. «Нет опыта». «Нет образования». «Вы нам не подходите».
Ярость внутри не утихала. Она горела ровным, холодным пламенем, подпитывая меня. После недели бесплодных поисков я в отчаянии зашла в небольшой, неприметный офис фирмы, торгующей сантехникой. На двери висело объявление: «Требуется менеджер по приемке товара. Обучение на месте».
Секретарша, дородная женщина с ярким макияжем, посмотрела на меня с нескрываемым скепсисом.
– Резюме есть?
– Нет. Но я научусь. Быстро. Работать буду много.
– Опыта?
– Нет. Но я ответственная. И мне очень нужна работа.
Она вздохнула и махнула рукой в сторону кабинета.
– Идите к Сергею Петровичу. Он сам решит.
Сергей Петрович оказался мужчиной лет пятидесяти, с умным, усталым лицом и пронзительными глазами, которые смотрели не на одежду, а сквозь нее. Он задал мне несколько простых вопросов: об образовании, о том, почему ушла с предыдущего места. Я сказала полуправду: училась, были семейные обстоятельства, нужно начинать с нуля. Он слушал молча, вертя в руках карандаш.
– Работа скучная, – сказал он наконец. – Целый день на ногах, сверяешь накладные, пересчитываешь коробки, везешь бумаги по этажам. Зарплата – минималка плюс небольшая премия за отсутствие косяков. График с восьми до пяти. Готовы?
– Да, – ответила я, не задумываясь.
– Почему я должен вас взять? Без опыта, без рекомендаций.
Я посмотрела ему прямо в глаза. В моем взгляде не было ни мольбы, ни заискивания. Только та самая стальная решимость.
– Потому что у меня нет другого выхода. А когда у человека нет выхода, он работает так, как не работают те, у кого выбор есть. Я не подведу.
Он задержал на мне взгляд, потом медленно кивнул.
– Завтра в восемь. Не опаздывать. Первые две недели – испытательный срок.
Когда я вышла из офиса, по щекам текли слезы. Но на этот раз – от дикого, неконтролируемого облегчения. Это был не выход со дна. Это была первая, шаткая перекладина лестницы, за которую я ухватилась.
Работа оказалась именно такой – монотонной, утомительной, но чистой. Физически тяжелой, но не унизительной. Я сверяла цифры, таскала папки, бегала между складом и офисом. Мозг, отвыкший от любой нагрузки, кроме самокопания, сначала сопротивлялся, но потом включился. Я схватывала на лету, старалась предугадать, что нужно будет Сергею Петровичу, выполняла поручения без лишних вопросов.
Коллеги – две женщины постарше и парень-логист – отнеслись ко мне с прохладным любопытством. Я не лезла с разговорами, не жаловалась, просто делала свою работу. Постепенно это начало вызывать уважение.
Вечерами, вернувшись в свою новую комнату, я заставляла себя учиться. Скачала из интернета бесплатные курсы по Excel, по основам делопроизводства. Читала до тех пор, пока глаза не слипались. Это было мучительно. Но в этой муке была жизнь. Я чувствовала, как в моем мозгу, заросшем сорняками апатии и боли, проклевываются первые, слабые ростки чего-то нового.
Я не думала о них. О Викторе, о Максе, о его матери. Они оставались где-то там, в другом измерении. Иногда, засыпая, я ловила обрывки воспоминаний – его руку на своей щеке, его голос, читающий мне лекцию о власти. Но теперь эти воспоминания не вызывали ни боли, ни тоски. Они были похожи на учебник, по которому я когда-то училась. Страшному, опасному учебнику, но он дал мне знания, которые теперь, как ни парадоксально, помогали выжить. Умение терпеть. Умение анализировать. Умение скрывать свои слабости.
Прошло три недели. Испытательный срок подходил к концу. Однажды Сергей Петрович вызвал меня к себе.
– Ну что, – сказал он, разглядывая какую-то бумагу. – В целом, неплохо. Есть ошибки, но не критичные. Быстро учитесь. Остается один вопрос.
Я замерла, готовясь к худшему.
– Вы выглядите… изможденной. И слишком сосредоточенной. Как солдат на передовой. С работой так нельзя. Сгорите. Что-то случилось? Не хотите говорить – не надо. Но если проблемы, которые могут повлиять на работу, лучше сказать сейчас.
Я смотрела на него и понимала, что он не лезет в душу. Он спрашивал как руководитель, заботящийся о своем скромном активе. И я, к своему удивлению, не стала лгать.
– Были проблемы. Личные. Очень тяжелые. Но они остались в прошлом. Сейчас моя единственная проблема – научиться все делать правильно здесь. И я сгорю только если вы меня уволите.
Он усмехнулся – впервые за все время.
– Ладно. Прошла. Оформляем вас официально. И с понедельника – небольшая прибавка. Не расслабляйтесь.
Когда я вышла от него, у меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза. Официальное трудоустройство. Маленькая, но стабильная зарплата. Это был не просто шаг. Это был прыжок через пропасть. Я удержалась на другом краю.
В тот вечер, в своей чистой, пусть и бедной комнате, я впервые за многие месяцы приготовила себе не лапшу быстрого приготовления, а нормальную еду – купила курицу и овощей. Ела медленно, смакуя каждый кусок. Потом села у окна. За ним был обычный двор, детская площадка, деревья. Ничего особенного. Но для меня это был вид с завоеванной высоты.
Я достала телефон. Старый, потрепанный. Я открыла контакты. Там было пусто. Я стерла все, когда ломала сим-карту. Но одно имя, один номер я помнила наизусть. Несмотря ни на что.
Я не собиралась звонить. Никогда. Но сейчас, в этот момент тихой, хрупкой победы, мне вдруг захотелось… не услышать его голос. Узнать. Узнать, жив ли он? Что с ним? Сдержал ли он свое слово и исчез из жизни Макса? Или они как-то… Я выдворила эти мысли. Это было не мое дело. Его мир, его сын, его расплата – все это осталось за бортом моей новой, хрупкой лодки.
Но мысль о нем не уходила. Он был тем демоном-создателем, который слепил из простой девчонки это новое существо – выносливое, озлобленное, упрямое, способное выживать в любых условиях. Я ненавидела его за это. И в каком-то извращенном смысле… была благодарна. Без его чудовищных уроков я бы сломалась в первую же неделю в закусочной. Не нашла бы в себе сил отказаться от денег. Не выдержала бы унижения от его бывшей жены. Не поднялась бы сейчас, чтобы искать другую работу.
Он сделал меня сильной. Чтобы я могла пережить ту боль, которую он же мне и причинил. Циничный, безупречный расчет до конца.
Я выключила телефон и положила его в дальний ящик стола. Прошлое должно было остаться в прошлом. Даже если оно сидело во мне, как шрам, как кость, сросшаяся неправильно после перелома.
Я легла спать, и сон пришел быстро, без кошмаров. Впервые за долгое время.
А в большом, пустом кабинете в центре города, в здании, которое больше не принадлежало Виктору Федорову (он официально передал управление доверенным лицам), мужчина с сединой у висков и пустыми глазами смотрел на отчет, который ему принес Игорь. Там, среди прочего, был короткий пункт: «Объект сменил место работы и проживания. Трудоустроена официально, менеджером по приемке в ООО «Акватех». Условия удовлетворительные. Рисков не представляет».
Виктор отложил бумагу, подошел к окну. Город лежал в огнях внизу. Его город. Который он теперь покидал. Решение об отъезде было окончательным. Разрыв с Максом, хоть и не полный, но глубокий и болезненный, оставил здесь слишком много призраков.
– Она отказалась от денег, – тихо сказал Игорь, оставаясь у двери.
– Я знал, что откажется, – так же тихо ответил Виктор, не оборачиваясь. – Иначе не была бы ею.
– Зачем тогда было предлагать?
– Чтобы она сделала этот выбор. Последний, который связывал ее со мной. Чтобы она знала, что свободна по-настоящему. Даже от денег. Особенно от денег.
Он помолчал.
– Она выживет?
– Думаю, да. Она… крепкая.
Виктор кивнул. В уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Гордую и бесконечно печальную.
– Да. Я ведь учил ее сам.
Он повернулся от окна. Его лицо было маской усталости и принятия.
– Все готово к отъезду?
– Да. Завтра утром.
– Хорошо. Можно идти, Игорь.
Помощник кивнул и вышел. Виктор остался один в огромном, почти пустом кабинете. Он подошел к сейфу, открыл его. Там, среди немногих оставшихся личных вещей, лежала простая, дешевая заколка для волос. Та самая, которую он когда-то поднял в своей машине после их первой поездки. Он взял ее, подержал в ладони, ощущая холод металла. Потом положил обратно и захлопнул дверцу.
Он не брал с собой в новую жизнь почти ничего. Только вину. И странное, необъяснимое чувство, которое он не решался назвать даже про себя. Не гордость. Не сожаление. Что-то вроде… тихого уважения к тому, что он сам и создал, и не смог сломить окончательно.
Где-то там, на окраине города, в маленькой комнате, засыпала девушка, которую он сломал и заново собрал, уже по-другому, непредсказуемо для него самого. А здесь, в центре, засыпала его империя и его старая жизнь.
Две параллельные линии, пересекшиеся однажды со страшной силой, теперь расходились навсегда. Каждая – нести свою ношу. Его – вину и одиночество. Ее – тяжелую, выстраданную свободу и шрамы, которые уже никогда не исчезнут.
Но в этой разлуке была странная, трагическая завершенность. Их история, начавшаяся со царапины на машине и долга, который нельзя было оценить в деньгах, наконец была оплачена. Ценой, которую никто из них не мог подсчитать. И теперь им оставалось только жить. Каждому – в своем новом, пустом и без него (без нее) мире.
