Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"
Автор книги: Альма Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)
Альма Смит
Запретный плод. Невеста в залоге
Глава 1. Удар
Дождь. Он был моим проклятием в тот вечер. Холодные, назойливые капли лезли за воротник, заставляли ёжиться и спотыкаться о мокрый асфальт. Я бежала, прижимая к груди пакет с конспектами, которые уже превратились в бесформенную мокрую массу. В голове стучало только одно – опаздываю, опаздываю, опаздываю. Макс ждал, а я мчалась через весь город после утомительной подработки, мечтая лишь о чашке горячего кофе и его спокойной улыбке.
Именно поэтому я не заметила бордюр. Нога подвернулась, мир опрокинулся, и я с глухим стуком приземлилась в лужу. Конспекты веером разлетелись по грязному асфальту. Но это был не самый страшный звук.
Самый страшный звук – это короткий, металлический скрежет, который пронзил шум дождя.
Я медленно подняла голову. Передо мной была машина. Длинная, низкая, цвета грозового неба. Она даже под ливнем выглядела безупречно и грозно. А на её идеальном крыле теперь красовалась глубокая, неприличная царапина. Она шла от колеса до самой двери, будто пощечина, которую я только что нанесла владельцу этого шедевра.
– Боже, – выдохнула я, и это было не восклицание, а констатация конца.
Дверь открылась бесшумно. Сначала я увидела ботинки. Дорогие, даже я это поняла. На них не было ни пятнышка, ни брызги. Потом – ноги в идеально сидящих брюках, плащ, и наконец – он.
Мужчина. Лет за сорок. Его лицо не было просто красивым – оно было высеченным из камня, с резкими скулами и жестким подбородком. Но главное – глаза. Серые, ледяные. Они обожгли меня, просканировали с ног до головы за долю секунды, оценив мой дешёвый пуховик, промокшие до нитки джинсы и растрёпанный хвост.
Он не спрашивал. Он констатировал.
– Объяснение.
Голос был низким, тихим, но он перекрыл шум дождя. Во всём его облике было столько абсолютной, непоколебимой власти, что у меня сжалось всё внутри.
– Я… я поскользнулась. Простите. Я заплачу за ремонт.
Он сделал шаг ко мне. Не торопясь. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.
– Заплатишь? – в его голосе прозвучала не вопрос, а плохо скрытое презрение. – Милая, грунт на этой машине стоит больше, чем твоё существование.
От этих слов стало больно и жарко. Щёки вспыхнули.
– Я несу ответственность. Назовите сумму, я её выплачу.
Он наклонился. Между нами оставалось меньше метра, и я ощутила запах – дорогого парфюма, кожи и чего-то опасного, мужского.
– Ты сейчас дашь мне свои данные. Имя, телефон, паспорт. А я решу, какая форма ответственности меня устроит. И пока я решаю, ты никуда не исчезнешь. Поняла?
Я хотела сказать, что это незаконно. Хотела закричать. Но горло сжал спазм. Я молча, дрожащими от холода и шока пальцами, полезла в карман за студенческим билетом. Протянула ему эту мокрую, жалкую карточку.
– Алиса Соколова.
Он взял билет, даже не взглянув на него.
– Виктор. Виктор Федоров.
Он произнёс имя так, будто оно было титулом. И, судя по всему, так оно и было.
– Теперь слушай внимательно, Алиса Соколова. Твой долг – не деньги. Ты вторглась в мой мир. Поцарапала не просто железо. Поцарапала мой покой. А за вторжение платят не деньгами.
Сердце заколотилось где-то в горле, глотая панический ком.
– Что вы хотите?
Он на секунду отвел взгляд на царапину, потом медленно вернул его на меня. И в этих ледяных глазах что-то вспыхнуло. Что-то тёмное, заинтересованное, от чего по спине пробежал ледяной мурашек.
– Пока не знаю. Но когда пойму – сообщу. А теперь убери свои учебники. Ты мне мешаешь.
Он развернулся, сел в салон. Машина, не издав ни звука, тронулась с места и растворилась в потоках дождя.
Я осталась стоять посреди лужи. Конспекты медленно расползались в грязной воде. Кофе с Максом. Спокойная жизнь. Всё, что было минуту назад моим будущим, теперь казалось хрупким и далёким, как сквозь запотевшее стекло.
Я посмотрела на пустое место, где только что стояла его машина. Это была не просто царапина на металле.
Это была трещина в моей жизни. И я с ужасом понимала, что он, Виктор Федоров, только что стал тем, кто будет решать, куда эта трещина поведёт. И от меня больше ничего не зависело.
Глава 2. Трещина
Три дня. Семьдесят два часа. Я пыталась жить так, будто ничего не произошло. Ходила на пары, корпела над курсовой в библиотеке, встречалась с Максом. Он был мил, заботлив, предсказуем. Мы ходили в кино, и он держал мою руку. Он рассказывал о новом проекте, и я кивала, делая вид, что слушаю. Но сквозь голос Макса я всё время слышала другой – низкий, простуженный, без права на возражение.
Мой телефон молчал. Это молчание стало моим главным мучением. Каждый раз, когда он вибрировал от сообщения Макса или рассылки из универа, я вздрагивала, и сердце проваливалось в пустоту. Ожидание звонка от незнакомого номера превратилось в навязчивую идею. Я ловила себя на том, что в кафе или метро высматриваю мужчин его типа – высоких, в дорогих пальто, со взглядом, несущим в себе приказ. Но их не было. Или это были не они. Мир словно затаился, выжидая.
На четвертый день я почти убедила себя, что он просто поиздевался. Что этот Виктор Федоров получил свое удовольствие, увидев мой страх, и выкинул мой студенческий билет в окно той самой машины. Мысль приносила не облегчение, а унизительную досаду. Я была для него настолько ничтожна, что даже не удостоилась напоминания.
Я как раз шла от Макса, провожая его до машины – скромной, иномарки, за которую он выплачивал кредит. Он обнял меня на прощание, поцеловал в макушку.
– Ты какая-то далёкая, Лисёнок. Всё в порядке?
– Всё. Просто сессия на носу. Голова пухнет.
– Не переживай. Ты у меня самая умная. Позвоню завтра.
Он уехал. Я повернулась, чтобы идти к общежитию, и замерла. Напротив, в тени старого дуба, стояла машина. Та самая. Длинная, серая, холодная даже на весеннем солнце. И на её крыле, будто шрам, виделась та самая царапина. Моя царапина.
Двери не открылись. Тонированные стёкла не позволяли разглядеть, есть ли внутри кто-то. Но я знала. Он там. Он наблюдал. Сколько минут? С самого момента, когда я вышла с Максом? Он видел, как мой жених обнимал меня.
Меня сковало. Ноги стали ватными. Инстинкт кричал – беги. Но сковывающий, леденящий страх был сильнее. Я стояла, глядя на эту машину, как кролик на удава.
Пассажирская дверь бесшумно приоткрылась. Всего на сантиметр. Это был приказ яснее любых слов.
Медленно, преодолевая каждым шагом желание развернуться и сбежать, я подошла. Дверь сама отъехала шире. Я заглянула внутрь.
В салоне пахло кожей, кофе и дорогим деревом. Он сидел на водительском месте, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой через лобовое стекло. Профиль был жёстким, как на старинной монете.
– Садись. Закрой дверь.
Я вползла на пассажирское сиденье и с глухим щелчком захлопнула дверь. Звук отрезал меня от внешнего мира. Мы оказались в тихой, изолированной капсуле, где властвовал только он.
– Это твой жених? – спросил он, не глядя на меня. Его голос был ровным, без эмоций.
– Да.
– Симпатичный мальчик. Старательный. Видно, что заботится о тебе.
От того, как он произнёс слово «мальчик», стало тошно. В нём было снисхождение. Презрение.
– Что вы хотите, Виктор Федоров? Я готова обсудить сумму. У меня есть немного сбережений, я могу…
– Замолчи.
Два слова. Произнесённые тихо. Но они врезались в меня, как пощёчина. Я стиснула зубы, сжала руки в коленях, чтобы они не дрожали.
Наконец он медленно повернул голову. Его серые глаза в полумраке салона казались совсем светлыми, почти прозрачными. Он рассматривал меня так, будто я была вещью. Незнакомой и внезапно заинтересовавшей его.
– Твои сбережения меня не интересуют. Я проверил тебя, Алиса Соколова. Родилась в Липецке. Отец – слесарь, мать – бухгалтер. Учишься на бюджете, живёшь в общаге, подрабатываешь в кофейне. Мечтаешь о стабильности, о семье, о простом человеческом счастье. Так?
Каждое слово било точно в цель. Мне стало стыдно. Стыдно за свою простоту, за свою предсказуемую, как учебник, жизнь, которую он так легко прочитал.
– Зачем вам это? – прошептала я.
– Чтобы понимать, с чем имею дело. Ты – обычная. Чрезвычайно обычная. И именно поэтому…
Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моим губам, шее, дальше, задержавшись на руках, сжатых в кулаки.
– …интересная.
Во мне что-то ёкнуло. Неприятно и тревожно.
– Что вы от меня хотите? – повторила я, уже без надежды.
– Я ещё не решил. Но долг требует уплаты. И я предпочитаю брать то, что нельзя купить за деньги.
– Я не вещь.
– Всё в этом мире – товар, – холодно отрезал он. – Просто у разного товара разная цена. Твоя пока не определена.
Он взял с центрального подлокотника тонкий планшет, провёл по экрану пальцем и протянул его мне.
– Это адрес. Завтра. Девять вечера. Не опаздывай.
На экране светился адрес элитного жилого комплекса на набережной. Того самого, про который пишут в гламурных журналах.
– Я не приду, – сорвалось у меня.
– Придёшь. Потому что если ты не появишься, я позвоню этому симпатичному мальчику. Максу, кажется? И подробно расскажу, как его невеста намеренно поцарапала машину его отца, а теперь отказывается нести ответственность.
Воздух вырвался из лёгких, будто меня ударили в солнечное сплетение. Мир поплыл перед глазами.
– Отец… Вы… отец Макса?
– Да, – ответил он, и в углу его рта дрогнула тень чего-то, что не было улыбкой. – Приятная неожиданность, не правда ли? Теперь твой долг приобрел… семейный оттенок. И стал вдвое весомее.
Ужас. Чистый, леденящий ужас накрыл меня с головой. Это была не просто случайность. Это была ловушка, из которой не было выхода. Я сидела рядом с отцом моего жениха, и он выдвигал мне условия, зная, что я не смогу отказать.
– Зачем вам это? – мой голос был хриплым шёпотом. – Вы хотите разрушить наши с ним отношения?
– Я хочу получить то, что мне причитается, – сказал он, отбирая планшет. – Всё остальное не имеет значения. Решение за тобой, Алиса. Придёшь – разберёмся с долгом с глазу на глаз. Не придёшь – разберёмся при твоём женихе. Всё просто.
Он повернул ключ зажигания, и мотор завёлся едва слышным шепотом.
– Время вышло. Удачи с принятием решения.
Это было откровенное изгнание. Я с трясущимися руками открыла дверь и вывалилась на тротуар. Дверь закрылась за моей спиной, и машина, не издав ни звука, растворилась в потоке машин.
Я стояла, опираясь о грубую кору дуба. Дыхание сбивалось. В ушах гудело. Отец. Он был отцом Макса. И теперь у меня не было выбора. Вообще.
Придётся идти. Чтобы заплатить по счету, который я не выбирала. Цену за который он назначит сам.
Трещина в моей жизни только что разверзлась в бездну. И я уже падала в неё, не в силах ухватиться ни за что. Ни за что.
Глава 3. Игра по его правилам
Весь следующий день прошел в тумане. Слова, звучавшие с лекций, не имели смысла. Я механически писала конспект, и буквы расползались на бумаге, как испуганные тараканы. Я видела лицо Макса – открытое, доброе, доверчивое. Потом на него накладывалось другое лицо – жесткое, с холодными глазами. Отец. Как я могла не заметить сходства? Та же линия подбородка, тот же разрез глаз. Но в Максе это было мягко, по-юношески. В Викторе – окаменело, превратилось в оружие.
Макс звонил вечером, спрашивал, как дела. Голос у меня был деревянный. Он спросил, не заболела ли я. Я ответила, что да, немного, голова болит. Он посочувствовал, пожелал скорее поправиться и поцеловал в трубку. Этот звук стал моим последним ударом по совести. Я положила телефон и зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Но слез не было. Был только сухой, комковатый страх, застрявший где-то в груди.
Ровно в двадцать пять минут девятого я стояла у подземного гаража того самого комплекса. Я приехала на час раньше и ходила кругами, пытаясь убедить себя сбежать. Но ноги сами принесли меня сюда. Меня узнали. Молчаливый охранник в ливрее кивнул и провел к лифту из полированного темного дерева. Лифт понес меня наверх, и живот сжимался от невесомости, будто я летела в пропасть.
Двери открылись прямо в прихожую. Я замерла на пороге. Это был не дом. Это была территория. Пространство, подчиненное одной воле. Высокие потолки, холодный камень пола, пара абстрактных картин в тонких рамах на стенах. Ничего лишнего. Ничего теплого. Пахло тем же, чем и в его машине – дорогой кожей, деревом и абсолютной чистотой. Чистотой, в которой не было места живому беспорядку.
– Проходи, Алиса.
Он стоял в гостиной, у панорамного окна, за которым горел весь вечерний город. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутым воротом, руки в карманах брюк. Смотрел не на меня, а на огни внизу. Будто владел ими.
Я сделала шаг, и мои кеды бесшумно коснулись каменного пола. Я чувствовала себя грязным пятном на этой безупречной поверхности.
– Ты пришла. Я не сомневался.
В его голосе не было торжества. Была констатация факта. Как будто я была предсказуемым винтиком в его расчетах. Это злило. Злость придала сил выпрямить спину.
– Вы оставили мне выбора? Вы шантажист.
Он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по моей простой одежде – черные джинсы, серая водолазка, потрепанная косуха. Оценка была мгновенной и безжалостной.
– Шантаж – это когда требуют чего-то незаконного. Я требую возмещения ущерба. Законно. Просто форма возмещения будет моей. Подойди сюда.
Это не было просьбой. Я осталась на месте, вцепившись в ремешок сумки.
– Скажите, что вы хотите. Я сделаю что угодно. Буду работать у вас уборщицей, буду мыть эту вашу машину каждый день… Я отдам все, что заработаю.
Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. И начал медленно приближаться. Каждый его шаг заставлял меня отступать, пока пятки не уперлись в холодную стену. Он остановился в полуметре. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах мыла и чего-то пряного.
– Твоих грошей мне не нужно. Твоих трудов – тоже. Ты думаешь, у меня мало людей, готовых мыть полы?
– Тогда что? – мой голос сорвался на шепот.
– Я хочу понять кое-что. Ты – обычная девчонка из провинции. Без связей, без денег, без положения. Но ты вцепилась в моего сына, как в свой билет в спокойную жизнь. Так?
Это было настолько грубо, настолько несправедливо, что я аж дернулась.
– Я люблю Макса!
– Любишь? – он склонил голову набок, изучая мое лицо, будто ища следы лжи. – Или тебя просто устраивает его предсказуемость? Его безопасность? С ним ты будешь как все. Дом, работа, дети, кредит. Твоя серая, стабильная мечта.
Каждое слово било в самую суть моих тайных мыслей. Тех мыслей, которые я сама себе боялась признаться. Да, с Максом было безопасно. Уютно. Не было этого леденящего страха, этой всепоглощающей паники, которая охватывала меня сейчас. Но это же и есть любовь, нет? Спокойная и надежная.
– Вы не имеете права так говорить. Вы его не знаете.
– Я знаю его лучше, чем ты. Я знаю, каким он вырос. Мягким. Податливым. Таким, каким его сделала жизнь без настоящего мужского примера. Он ищет в тебе не страсть, Алиса. Он ищет маму. Тихую, удобную, создающую уют.
Мне хотелось заткнуть уши. Хотелось крикнуть, чтобы он замолчал. Но он говорил тихо, и от этого было только страшнее.
– А ты… – он протянул руку и кончиком пальца едва коснулся пряди моих волос, упавшей на плечо. Я вздрогнула, как от удара током. – В тебе есть огонь. Сдавленный, спрятанный под слоем правильности. Но он есть. Я увидел его тогда, в луже. Ты не плакала. Ты злилась. Тебе интересно, каково это – выйти за рамки своего серого мирка?
Его палец скользнул по волосам к моей щеке. Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно жгло.
– Я не такая, – выдохнула я, отворачиваясь.
– Все говорят "не такая". Пока не пробуют. Твой долг, Алиса, – это дать мне то, чего у меня нет. А у меня нет… искренности. Не той, что напоказ. А той, что прячется в темноте, когда никто не видит. Ты будешь приходить сюда. Когда я скажу. И будешь… собой. Настоящей. Без этих масок хорошей девочки и примерной невесты.
– Это же бред. Что это значит?
– Это значит, – он убрал руку, и сразу стало холодно, – что мы начинаем игру. Ты нарушила мой порядок. Теперь я нарушу твой. Ты будешь делать то, что я скажу. И смотреть в глаза тому, кого в себе прячешь. А взамен я сохраню твою тайну. Твой мирок с Максом останется нетронутым. Пока ты играешь по моим правилам.
Это было безумие. Унизительно и опасно.
– А если я откажусь прямо сейчас? Скажу Максу все?
– Сделай это. Расскажи ему, что его отец требует от тебя "игры". Посмотрим, кому он поверит. Романтичной версии невесты откуда взявшейся студентки. Или своему отцу, который обеспечил ему всю жизнь. Он сделает выбор. И это будет не в твою пользу.
В его голосе звучала непоколебимая уверенность. Он был прав. Макс боготворил отца, хоть и побаивался его. Рассказ о домогательствах прозвучал бы как бредовая ложь.
– Значит, у меня нет выбора.
– Выбор всегда есть. Просто один путь – позор и потеря всего. А другой… – он сделал паузу, и в его глазах снова мелькнула та темная искра. – Другой путь – это познание. Себя. И правил, по которым на самом деле крутится этот мир. Ты боишься. Но тебе и интересно. Иначе ты бы уже сбежала.
Я ненавидела его в тот момент. Ненавидела за то, что он видел меня насквозь. За то, что в его тирании была доля правды. Да, мне было страшно. Но в этом страхе была и дурманящая, запретная острота. Та, которой не было в моей безопасной жизни.
– Первое правило – здесь не лгут. Себе в первую очередь. Теперь ответь. Ты хочешь уйти?
Я зажмурилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. В голове пронеслись картинки: я разворачиваюсь, захлопываю дверь лифта, бегу. Потом – звонок Максу, слезы, его недоверчивое, а потом полное разочарования лицо. Крах.
Я открыла глаза и посмотрела прямо в его холодные, серые глаза.
– Нет. Не хочу.
Он кивнул, будто получил ожидаемый ответ.
– Хорошо. Значит, игра началась. Первое задание простое. Сними куртку. Обувь. И пройди на кухню. Там есть вино. Принеси два бокала. Сегодня мы будем… знакомиться.
Он развернулся и пошел обратно к окну, спиной ко мне, демонстрируя полную уверенность в моем послушании.
Я стояла, дрожа. Потом, с усилием, будто одежда была из свинца, стянула с себя куртку. Поставила кеды у стены. На босые ноги пахнуло холодом камня. Я прошла по нему, чувствуя каждую неровность, каждую щель между плитами. Шла, как по краю пропасти. Первое правило его игры. И я его уже нарушила.
Потому что, сказав "нет, не хочу уходить", я солгала. Себе. Часть меня отчаянно хотела именно этого – сбежать. Но другая часть, темная и разбуженная им, уже делала первый шаг в эту игру. Добровольно.
Глава 4. Подавленная реальность
Кухня была стерильной, как операционная. Глянцевые черные панели, матовый металл, остров посередине из цельного мрамора. Ни одной лишней вещи. Я нашла вино в скрытом холодильнике, бокалы в идеально ровной стопке. Мои пальцы оставляли отпечатки на хрустале, и я в панике пыталась стереть их краем футболки. Мое отражение в темном стекле духового шкафа было искаженным и чужеродным – как будто я смотрела на призрака, забредшего не в тот дом.
Когда я вернулась с бокалами, он стоял у того же окна, но в руках у него был смартфон. Он что-то печатал, не обращая на меня внимания. Я застыла в нескольких шагах, не решаясь нарушить его сосредоточенность. Наконец он отложил телефон.
– Налей.
Я налила вино. Руки дрожали, и темно-рубиновая жидкость плескалась о стенки бокала. Я подала ему один. Он взял, пальцы на мгновение коснулись моих. Контакт был краток, как удар током.
– Ты все еще думаешь, что это шантаж. Простое злоупотребление властью.
Я молчала, глотая ком в горле.
– Садись. – Он кивнул на диван, низкий, угольно-серый, казавшийся плавающим в центре комнаты.
Я опустилась на самый край, поставив бокал на низкий стол. Он сел напротив, в кресло, и его взгляд стал тяжелым и изучающим.
– Давай сменим парадигму. Представь, что я – твой инвестор. Ты представляешь мне свой проект. Стабильный брак с моим сыном. Безопасное будущее. Что я, как инвестор, в тебе вижу? – Он отхлебнул вина, не отводя от меня глаз. – Я вижу старательность. Адаптивность. Умение подстраиваться. Ты говоришь правильные слова, носишь правильную одежду, выбираешь правильного молодого человека. Но у тебя нет уникального торгового предложения, Алиса. Ты – одна из тысяч. Почему я должен вложить в твой проект своего сына?
Это было так цинично, что поначалу отняло дар речи.
– Макс… Макс любит меня, – глупо прозвучало в ответ.
– Любовь – это эмоция. Она приходит и уходит. Брак – это договор. Слияние активов. Социальных, интеллектуальных, генетических. Что ты привносишь в этот союз, кроме скромного генофонда провинциальной интеллигенции и амбиций вырваться из своего круга?
От его слов стало физически больно, будто с меня сдирали кожу, обнажая все мои тайные, мелкие расчеты. Да, я хотела безопасности. Я устала от вечной экономии, от страха за будущее. Макс был моим якорем. Но сказать это вслух…
– Я ничего не привношу, – сорвалось у меня сгоряча. – Я просто его люблю. И он меня. Это должно быть достаточно.
– Достаточно для сказки. В реальном мире – нет. Но есть кое-что интересное. – Он поставил бокал и скрестил руки на груди. – Твоя реакция. Сейчас, когда тебя прижали к стенке, в тебе просыпается не покорность. Просыпается гнев. Обида. Это – энергия. Это уже что-то. Энергию можно направить. В том числе и на то, чтобы из тебя получился более… ценный актив.
– Я ненавижу, когда вы так говорите. Как будто мы все – вещи на полке.
– Мы все – вещи на полке. Просто у разной разная цена и разная упаковка. Ты хочешь, чтобы к тебе относились иначе? Докажи, что ты не просто очередная милая девушка для хорошего мальчика. Покажи, что в тебе есть сталь.
– Я не хочу сталь! Я хочу быть собой!
– А кто ты? – Он резко встал и подошел ко мне, заслонив собой свет от окна. – Кто ты, когда никто не видит? Когда ты не играешь роль невесты, студентки, хорошей дочери? Ты сама знаешь? Или твое истинное «я» – это просто сборная солянка из ожиданий других людей?
Я вскочила, лицом к лицу с ним. Злость, острая и пьянящая, наконец пересилила страх.
– Я знаю, что не позволю вам разговаривать со мной, как с пустым местом! Вы купили многое, но меня – нет!
– Вот. – На его лице промелькнуло нечто похожее на удовлетворение. – Вот она. Первая искра. Значит, не все еще задавили в себе политкорректностью и мечтами о загородном доме.
Он протянул руку и, прежде чем я отпрянула, провел большим пальцем по моей щеке, собирая предательскую слезу, которую я сама не заметила.
– Ты плачешь от гнева. Это хорошее начало.
Я отшатнулась, спина уперлась в стену. Он не преследовал. Просто наблюдал.
– Твое первое задание. На этой неделе ты отменишь одно свое обычное дело с Максом. Не важное. Обычное. Скажешь, что занята учебой. А вечер проведешь здесь. Одна. Ты возьмешь книгу с той полки – он кивнул на стеллаж у стены – и просто посидишь и почитаешь. В тишине. Без телефона. Без необходимости улыбаться, поддерживать разговор, быть удобной.
– Это… это все?
– Это все. Я даже не буду здесь. Мне нужно в Москву на пару дней. Но камеры будут работать. – Он заметил мое изменение в лице и усмехнулся. – Не для того, чтобы шпионить. Для безопасности. Чтобы ты не устроила тут погром в отместку.
Мне стало не по себе от мысли, что за мной будут наблюдать. Но само задание казалось абсурдным и простым.
– Зачем? Чтобы я потренировалась во лжи Максу?
Нет. Чтобы ты побыла наедине с собой. Без его одобрения. Без его планов на вас. Без его представлений о том, какой ты должна быть. Ты забыла, каково это. Если вообще когда-либо знала.
– Почему вам это так важно? Почему вам не все равно?
Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы.
– Потому что я вижу в тебе то, что когда-то задавил в себе. И мне стало интересно, что выйдет, если дать этому дышать. Это мой личный эксперимент. Оплата долга – в том, чтобы быть моим подопытным кроликом. Достаточно честно?
– Нет. Это по-прежнему извращенно.
– Возможно. Но таковы условия. Ты согласна? Или предпочитаешь, чтобы я позвонил Максу прямо сейчас и рассказал, как его невеста рыдает у меня в квартире?
У меня не было выбора. И в этом была горькая, унизительная правда.
– Я согласна.
– Отлично. – Он повернулся, взял со стола ключ-карту. – Это дубликат. Он будет работать только в эти два дня. После – деактивируется. Книгу выбирай любую. Уборщица придет послезавтра утром. До ее прихода ты должна уйти.
Он прошел мимо меня к лифту. Я стояла, сжимая в руке холодный пластик ключа.
– Виктор.
Он обернулся, уже нажимая кнопку.
– Вы действительно считаете, что Макс… что он ищет в мне маму?
– Я не считаю. Я знаю. Его мать ушла, когда ему было десять. К более успешному мужчине. Он до сих пор ищет ту самую, безусловную, не уходящую любовь. Ты готова дать ему это навсегда? Забыть о себе? Стать тихой гаванью для чужой травмы?
Лифт приехал с тихим звоном.
– Подумай об этом. В тишине. Когда будешь одна.
Двери закрылись, и он исчез. Я осталась одна в огромной, молчаливой квартире. Давление, которое он оказывал своим присутствием, исчезло, но его место заняла гнетущая пустота. Я медленно обошла комнату. На полке были книги по экономике, истории искусства, философии на разных языках. Я нашла томик Бродского на русском. Открыла наугад.
«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать…»
Я прижала книгу к груди и медленно опустилась на диван. Тишина вокруг была настолько плотной, что в ушах начал звучать собственный кровоток. Я отменила свидание с Максом. Просто так. Из-за приказа другого мужчины. И теперь сидела в его логове, как заложница, которая почему-то не рвется на волю.
Я закрыла глаза и попыталась представить его вопрос. Кто я, когда никто не видит? В памяти всплывали лишь роли: старательная студентка, любящая невеста, надежная подруга. За ними была только усталость и смутное, неоформленное беспокойство. Какой-то голод, которому не было имени.
Я открыла глаза и уставилась в окно на огни города. Он дал мне ключ и два дня. Не для того, чтобы соблазнить. А для того, чтобы я… нашла себя? Это звучало нелепо. Но эта нелепость была страшнее прямой угрозы. Потому что с угрозой можно бороться. А с тем, чтобы заглянуть в собственную пустоту, нужно остаться наедине.
Я провела пальцами по обложке книги. Эксперимент. Я была его экспериментом. А он… чем он был для меня? Тюремщиком? Учителем? Зеркалом, отражающим неприглядную правду?
Внезапно я поняла, что жду этих двух дней. С тревогой, со страхом, но жду. Потому что в моем расписанном по минутам существовании это была первая по-настоящему свободная, хоть и украденная, точка. Точка, где я принадлежала только себе. Или тому, кто я есть на самом деле.
Это осознание было самым пугающим за весь вечер.
