Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"
Автор книги: Альма Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Глава 20. Дно
Первые несколько дней свободы были похожи на жизнь после клинической смерти. Мир существовал за толстым слоем стекла – я видела его, но не слышала и не чувствовала. Я не вернулась в общагу. Мысль о том, чтобы встретить там Катю, ответить на ее вопросы, увидеть вещи Макса, которые он мог оставить, вызывала панический ужас. Я сняла самый дешевый номер в гостинице для дальнобойщиков на окраине города. Комната пахла сыростью, табачным дымом и отчаянием. Я платила за сутки вперед деньгами, которые копила на «свадебное платье». Ирония была горькой и абсолютной.
Я не включала телефон. Он лежал в сумке, мертвый груз. Я боялась увидеть сотни пропущенных звонков от Макса, от Кати, от неизвестных номеров. Боялась смс – проклятий, мольб, вопросов. Боялась, что там будет пустота. И то, и другое убивало бы по-своему. Лучше ничего. Лучше тишина.
Я почти не спала. Когда закрывала глаза, передо мной вставали картины-воспоминания, острые и яркие, как вспышки магния. Глаза Макса в тот последний звонок – не глаза, а раны. Лицо Виктора в момент, когда он сказал «исчезни» – каменная маска, под которой, я знала, бушевало цунами, но для меня уже не было в этом ни капли тепла. Я металась на жестком матрасе, вставала, пила воду из-под крана, смотрела в потрескавшееся зеркало на свое бледное, осунувшееся отражение. Кто это? Узница, сбежавшая из тюрьмы? Или тюремщик, потерявший смысл жизни без своего заключенного?
Голод пришел на третий день – тупой, физический, настойчивый. Он вытащил меня на улицу. Я купила в ближайшем круглосуточном магазине самую дешевую еду – батон, пачку сыра, йогурт. Девушка за кассой, моя ровесница, с ярко-синими волосами и скучающим взглядом, бросила на меня оценивающий взгляд – потрепанные джинсы, мятый свитер, пустые глаза. Я видела, как она мысленно ставит мне диагноз: «наркоманка» или «сбежавшая из психушки». И, возможно, была недалека от истины. Я была зависима. И я была безумна. Просто моим наркотиком был человек. А психушкой – целая жизнь.
На четвертый день я включила телефон. Он взорвался вибрацией и звуковыми оповещениями. Десятки пропущенных вызовов. От Макса. От Кати. От незнакомых номеров (его друзья? родители?). Голосовые сообщения. Я не слушала. Я открыла смс.
Первые от Макса были полны боли и непонимания: «Алиса, где ты? Позвони, пожалуйста, мы должны поговорить. Я не сержусь, просто не понимаю». Потом тон менялся: «Ты что, вообще не собираешься объясняться? Это же просто трусость!» Потом приходили обвинения: «Я знаю, что ты с ним. Ты всегда была продажной дрянью, просто хорошо маскировалась». И, наконец, последнее, отправленное вчера: «Отец все рассказал. Как ты его соблазняла, шантажировала, вымогала деньги. Я тебя презираю. Если появишься в моем поле зрения, я не отвечаю за себя. И не вздумай кому-то рассказывать свою ложь. Все и так знают правду».
Я прочитала это и медленно опустилась на краешек кровати. Правда. Какая правда? Версия Виктора. Та самая, где я – коварная соблазнительница, а он – жертва моего манипулятивного гения. Он сделал именно то, что обещал: взял весь огонь на себя, но предварительно облив меня горючей смесью лжи, чтобы ненависть ко мне была абсолютной и не оставляла места сомнениям. Это был гениальный ход. Жестокий, циничный и абсолютно в его стиле. Он спасал наши с ним шкуры, но для этого ему нужно было навсегда похоронить в Максе того ангела, которым тот меня считал. И он это сделал.
От Кати сообщения были полны паники и беспокойства: «Алис, ты где? Макс врывался сюда, был страшный скандал, он все крушил, искал тебя! Он говорит какие-то ужасные вещи! Позвони мне, ради Бога! Ты жива?» Потом тон стал осторожнее: «Алиса… мне позвонил Виктор Федоров. Он сказал, что ты… что у тебя проблемы и ты нуждаешься в деньгах, и что ты больше не вернешься в общагу. Он передал тебе твои вещи, я собрала. Что происходит? Это правда?»
Значит, он позаботился и об этом. Выдал официальную версию: девушка сошла с дистанции, связалась с дурной компанией, попрошайничает, не беспокоить. Аккуратно, чисто, без шансов на возвращение. Он вычеркивал меня из всех повествований, оставляя лишь короткую, позорную сноску.
Я не ответила никому. Я вынула сим-карту, сломала ее пополам и выбросила в урну на улице. Теперь у меня не было номера. Я была призраком по-настоящему.
На пятый день деньги стали подходить к концу. Нужно было думать о работе. Но куда я могла пойти? В мою старую кофейню? Макс знал это место. Он мог прийти. Или прислать кого-то. Мысль о его возможном появлении, о его взгляде, полном ненависти и презрения, заставляла меня физически содрогаться. Нет, не туда.
Я бродила по улицам в районе вокзала, где кипела дешевая, серая жизнь, не требующая паспортов и вопросов. Я увидела объявление в замызганном окне закусочной: «Требуется посудомойка/уборщица. Посменно». Зарплата – гроши, но их хватило бы на комнату в общежитии еще более убогом, чем мое прежнее, и на еду. Работать пришлось бы по ночам. Это было идеально. Ночью меньше людей, меньше шансов быть узнанной.
Хозяйка, полная, усталая женщина лет пятидесяти с вечными синяками под глазами, звали ее тетя Люда, посмотрела на меня без особого интереса.
– Документы есть?
– Паспорт есть, – сказала я. Трудовая была чиста – я официально нигде не работала, только подрабатывала неофициально.
– Больничный не плачу, прогулы – увольнение. График сутки через трое, с десяти вечера до десяти утра. Моешь посуду, моешь полы в зале и в сортире, выносишь мусор. Плачу в день выхода. Согласна?
– Согласна.
– С завтрашнего дня начинаешь. Придешь в девять сорок, покажу, где что.
Я кивнула. Так просто. Никаких собеседований, никаких вопросов о прошлом, о целях. Ты – тело, способное держать в руках губку и швабру. Твоя история никого не интересует. В этом была своя, горькая свобода.
На первую смену я пришла в старой черной толстовке и таких же черных спортивных штанах, купленных на последние деньги в секонд-хенде. Черный стал моим цветом. Цветом траура по Алисе Соколовой, студентке, невесте, хорошей девочке. Цветом невидимости.
Работа была адской. Горы жирных тарелок, сковородок, покрытых пригоревшим маслом. Пол в туалете, который к полуночи превращался в болото. Постоянный запах старого жира, хлорки и человеческого пота. Руки от горячей воды и химии краснели, покрывались трещинами. Спину ломило от постоянной сгорбленной позы над раковиной. Но в этом был странный, почти медитативный покой. Не нужно было думать. Только делать. Скребок, губка, струя воды, стопка чистых тарелок. Монотонность движений убаюкивала боль, заглушала голоса в голове.
Клиенты закусочной – таксисты, мелкие торговцы с соседнего рынка, опустившиеся алкаши, ночные барышни с потухшими глазами – видели во мне часть интерьера. Невидимую рабыню. Иногда кто-то отпускал похабную шутку, тыкал пальцем. Я не реагировала. Просто продолжала мыть. Мое безразличие обжигало их сильнее, чем любая грубость в ответ, и они отставали.
Тетя Люда оказалась не злой. Суровой, да. Но однажды, под утро, когда я, обессиленная, протирала последний стол, она поставила передо мной кружку с чаем и бутерброд с колбасой.
– Жри. Вид у тебя, как у покойника. Не помрешь тут на мне.
Я пробормотала спасибо и проглотила еду, почти не чувствуя вкуса. Это был первый акт человеческой, не требующей ничего взамен, доброты за долгое время. От этого в горле встал ком.
Я сняла угол в коммуналке в старом, разваливающемся доме. Моими соседями были такие же потерянные души – алкозник, вечно находящийся в запое, и пожилая женщина с кошками, которая разговаривала сама с собой. Комната была крошечной, с одним окном во двор-колодец, пропахшим плесенью и тлением. Но это было мое. Моя клетка. Моя берлога. Здесь меня никто не искал.
Ночью, возвращаясь с работы на рассвете, я иногда позволяла себе долгую дорогу через центр. Проходила мимо сияющих витрин, мимо того самого ресторана, где когда-то поскользнулась. Мимо его дома. Я не останавливалась. Просто шла, сгорбившись, в своих черных одеждах, и смотрела на эти маяки другой жизни, в которой я когда-то была посторонней, потом пленницей, а теперь стала призраком.
Я думала о нем. О Викторе. Что с ним? Исполнил ли он свою часть «сделки»? Удалился ли из жизни сына? Уехал? Или они как-то… выяснили отношения? Мысль о том, что они могут помириться, построив свою мужскую солидарность на костях моего характера, была невыносима. Но более невыносимой была мысль, что Макс так и останется с этой раной, с этой ненавистью к отцу. Парадоксальным образом, я не желала зла ни тому, ни другому. Я просто хотела, чтобы боль прекратилась. Для всех.
Однажды, это было уже через пару недель моей новой жизни, я увидела его. Не Виктора. Макса. Он выходил из дорогого клуба недалеко от того самого яхт-клуба. Он был не один. С ним была девушка. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и холодной, модельной внешностью. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее тем же восхищенным, немного наивным взглядом, которым когда-то смотрел на меня. Но в этом взгляде теперь была иная глубина – что-то жесткое, надломленное. Он выглядел старше. И грубее. Как будто его мягкую сердцевину выскоблили и заменили на горькую, обожженную глину.
Я замерла в тени подъезда, в двадцати метрах от него. Сердце не заколотилось, не ушло в пятки. Оно просто тяжело, глухо качнулось в груди, как маятник в старой, остановившейся башне. Я смотрела, как он помогает той девушке сесть в такси, как на прощание целует ее в щеку. Он был жив. Он двигался дальше. Без меня.
В этот момент я поняла самую страшную вещь. Я не чувствовала ни ревности, ни тоски. Я чувствовала… отстраненное сожаление. Как будто наблюдала за героем грустного фильма, судьба которого меня тронула, но не задела лично. Он перестал быть моим Максом. Он стал просто Максом Федоровым, сыном человека, с которым у меня была… история. Этот разрыв, эта окончательная отчужденность были страшнее любой ненависти. Это значило, что я умерла для него. И он – для меня.
Я повернулась и пошла прочь. В сторону своего района, своей закусочной, своей комнаты с запахом плесени. И впервые за все это время я не плакала. Во мне не было слез. Была только усталость. Бесконечная, костная усталость.
Дно, на которое я рухнула, оказалось не острым, не травмирующим. Оно было мягким, вязким и бесконечно глубоким. Как болото. Оно не убивало сразу. Оно медленно засасывало, лишая сил, желаний, памяти о том, каково это – быть на твердой земле. Я мыла посуду, спала, ела дешевую лапшу, снова шла на работу. Дни сливались в одно серое, безвкусное пятно.
Иногда по ночам, когда в закусочной стихал гам и я оставалась одна с горами грязной посуды, я ловила себя на мысли о Викторе. Не о его прикосновениях, не о его губах. О его словах. О тех уроках, что он мне преподал. «Сила – в умении выдержать». «Контролируй каждый миллиметр своего тела». «Ничего не бывает чистым». Он подготовил меня к этому. К дну. К одиночеству. К выживанию. Он, сам того не зная, дал мне инструменты, чтобы не сойти с ума здесь, в этом аду повседневности. Его голос в моей голове стал моим единственным спутником. Ирония судьбы была абсолютной: мой мучитель и соблазнитель оказался единственным, кто по-настоящему подготовил меня к жизни. Настоящей жизни. Без иллюзий.
Прошло около месяца. Однажды тетя Люда, отсчитывая мне деньги после смены, крякнула и сказала:
– Девка, а ты держишься. Многие сваливают отсюда через неделю. А ты – вон какая тряпка, а работаешь.
– Мне некуда сваливать, – честно ответила я.
– Чую, – она кивнула. – Беда у тебя. Большая. Не пьешь, не колешься – уже хорошо. Держись. Авось, выкарабкаешься.
«Выкарабкаешься». Куда? На какую землю? У меня больше не было земли. Было только это болото.
Но в ту ночь, возвращаясь на рассвете и глядя на свое бледное отражение в темном витринном стекле, я вдруг увидела не просто тень. Я увидела очертания. Лицо. Свое лицо. Оно было другим. Не мягким и округлым, как раньше. Скулы проступили резче, взгляд из-под опущенных век стал пристальным, внимательным. В нем не было прежнего испуга или наивности. Был холод. Тот самый холод, который я видела в глазах Виктора. Холод выжившего.
Я не выкарабкалась. Я адаптировалась. Я стала частью дна. И в этой адаптации, в этом превращении в другое существо, была своя, горькая победа. Я была жива. Несмотря ни на что. И эта жизнь, уродливая и серая, принадлежала только мне. Никому больше.
Я потрогала пальцами свое отражение в стекле. Холодное, твердое, настоящее.
– Ну что, – прошептала я своему отражению. – Посмотрим, что из нас выйдет.
И пошла дальше, в наступающее утро, одинокая, сильная и абсолютно свободная в своем падении. Дно оказалось не концом. Оно оказалось новой точкой отсчета. И с этой точки только одна дорога – наверх. Пусть даже наверх из бездны – это всего-навсего уровень чуть менее густой грязи. Но это было движение. И оно было моим.
Глава 21. Испытание на прочность
Жизнь на дне обрела свои ритмы, свои маркеры. Утро начиналось не с будильника, а с того момента, как сквозь грязное стекло окна в комнате пробивался тусклый, пыльный свет, не способный разогнать сырой полумрак. Потом – чай, заваренный в жестяной кружке, едва теплый. Потом – долгие часы мертвого времени до вечерней смены. Я читала потрепанные книги, купленные за копейки на развале, или просто смотрела в потолок, слушая, как за стеной сосед-алкаш бредит или рыдает. Иногда я выходила гулять – не для удовольствия, а чтобы тело не закостенело окончательно. Я ходила по задворкам, промзонам, пустырям. Местам, где меня не могли увидеть те, кто знал прежнюю Алису.
Я почти не думала о прошлом. Оно стало похоже на чужой, очень тяжелый и неприятный сон. Попытки анализировать, искать причины, винить себя или его – Виктора – приводили только к тупой, беспомощной боли. Мой мозг, в конце концов, научился защищаться: когда мысли начинали ползти в опасном направлении, я вставала и шла мыть пол в своей каморке, скребла застарелые пятна на столе, считала щели в линолеуме. Физическая активность глушила ментальную.
Работа в закусочной оставалась якорем. Грязная, унизительная, но дающая четкие рамки и крошечную, но гарантированную сумму в конце смены. Тетя Люда перестала смотреть на меня как на призрак и начала иногда бросать что-то вроде разговора.
– Опять не ешь нормально. На сухомятке скиснешь.
– Не голодно.
– Говоришь, как робот. Денег на еду нет? Я могу аванс…
– Нет. Спасибо.
Я отказывалась от любой помощи, которая могла бы создать хоть какую-то связь, долг. Я научилась этому у лучшего учителя. Долги – это капкан. Я была свободна. И одиночество было ценой этой свободы.
Однажды ночью, когда я, сгорбившись, драила раковину в углу кухни, в закусочную вошла компания – трое мужчин, от которых сразу потянуло дорогим, но уже выветренным алкоголем и агрессией праздного богатства. Они уселись за столик у входа, громко требуя меню, которого здесь отродясь не было. Тетя Люда, нахмурившись, пошла к ним. Я видела их спины, слышала смешки. Один из них, с широкими плечами и коротко стриженным затылком, обернулся, скользнув взглядом по помещению. Его взгляд на секунду задержался на мне, согнутой над тазом с мыльной пеной. Я тут же опустила глаза, инстинктивно съежилась, стараясь стать еще незаметнее. Но было поздно.
Я услышала, как он сказал что-то приглушенное своим спутникам. Потом громче, уже обращаясь к Люде:
– А что у вас тут, моет посуду… знакомое лицо.
Меня пронзила ледяная игла. Я продолжала тереть тарелку, но пальцы онемели.
– Не знаю, не знаю, – отмахнулась Люда. – Девушка тихая, работает.
– Да? – мужчина встал и медленно направился ко мне. Его шаги по линолеуму звучали гулко. Я чувствовала, как его взгляд буравит мне спину. Он остановился в метре. От него пахло коньяком и дорогим парфюмом, смешанным с потом. – Эй, чистильщица. Обернись-ка.
Я замерла. Вариантов не было. Я медленно выпрямилась, вытерла руки о грязный фартук и повернулась, глядя куда-то в район его груди. На нем была рубашка с расстегнутым воротом, дорогая, но мятая.
– Подними глаза, – приказал он.
Я подчинилась. И встретилась взглядом. Я его не знала. Но он явно видел меня где-то. Его лицо, полное и немного одутловатое, осмысляло информацию.
– Черт… – прошептал он. – Федоров. Ты же та самая… студентка его сына. На которой тот жениться собрался.
Воздух в легких застыл. Я стояла, не в силах пошевелиться. Его спутники за столом заинтересованно притихли.
– Что? Сергей, ты уверен? – крикнул один.
– Абсолютно. Видел пару раз. На каком-то приеме у Виктора. Она тогда вся такая… скромная, в платьишке. – Он окинул меня насмешливым, оценивающим взглядом с головы до ног. – Как же ты, красавица, сюда попала? Федоров-младший выкинул? Или папаша?
Я молчала. Слова застряли где-то в пищеводе, горячим комом.
– Ой, да брось, – махнул рукой его друг. – Какая разница. Иди, налей нам еще.
Но Сергей не уходил. Его взгляд стал пристальным, хищным.
– Слушай, а ведь ходили слухи… – он наклонился чуть ближе, понизив голос так, чтобы слышала только я. – Что Виктор тебя… прибрал к рукам. Это правда? Ну, знаешь, в смысле…
Я резко отвернулась и снова схватилась за губку. Мое молчание было для него ответом. Он присвистнул.
– Вот это да… Так ты, выходит, по полной программе прошла. И отца, и сына. А теперь вот… – он сделал широкий жест, обводя грязную кухню. – Финишная прямая. Жалко, девочка. Могла бы круто устроиться. Виктор щедрый, когда доволен.
«Когда доволен». Фраза ударила, как пощечина. Но я уже не чувствовала унижения. Только холод. Ледяной, безразличный холод.
– Сергей, отвали от работницы! – рявкнула тетя Люда, появившись из-за стойки с грозным видом и кулаками на бедрах. – Нечего тут бабам мозги пудрить! Иди к своим алкашам!
Мужчина усмехнулся, поднял руки в шутливой защите.
– Ладно, ладно, хозяйка. Просто узнал старую знакомую. Удачи тебе, «знакомая». – Он последний раз окинул меня взглядом, полным циничного любопытства, и вернулся к своему столику.
Они просидели еще полчаса, пили, громко смеялись, бросая в мою сторону взгляды. Я мыла посуду, и руки мои больше не дрожали. Внутри все замерзло. Я была выставлена на показ. Мой позор, моя тайна, мое падение – все это было теперь предметом пересудов в каком-то пьяном кругу. Часть меня ждала, что вот сейчас этот Сергей достанет телефон и позвонит Виктору. «Представляешь, кого я тут встретил? Твою бывшую пассию, в помойке!» Но он не позвонил. Может, побоялся. Или не придал значения. Для него я была просто забавным казусом, анекдотом для друзей.
Когда они ушли, тетя Люда подошла ко мне.
– Ты это… не обращай внимания. Пьянь. Наговорит чего угодно.
– Ничего, – монотонно ответила я.
– Он… правда про какого-то Федорова?
– Было дело, – я вытерла последнюю тарелку и поставила ее на стеллаж. – Теперь нет.
Люда что-то хотела сказать, но только вздохнула и потрепала меня по плечу – жест неловкий, но на удивление теплый.
– Иди, передохни. Я тут сама доделаю.
Я не стала спорить. Вышла на задний двор, в крошечный, заваленный хламом и покрытый асфальтовой крошкой дворик. Села на ржавый ящик и закурила дешевую сигарету – привычка, которую подхватила здесь, от безысходности и чтобы хоть как-то убить время. Дым щипал легкие, но давал иллюзию контроля, короткой передышки.
Мысли, которых я так боялась, полезли наружу, подогретые встречей. Теперь они знали. Кто-то из его круга меня видел. Рано или поздно это дойдет. До Макса. До него. Какой будет реакция? Макс, узнав, что я мою полы в забегаловке, почувствует удовлетворение? Или остаток чего-то человеческого в нем сожмется от жалости? А Виктор… Что он подумает? Увидит в этом закономерный финал своей «ошибки»? Или его безупречная логика даст сбой, и в нем шевельнется что-то, кроме холодного расчета?
Я затушила окурок о подошву. Неважно. Абсолютно неважно. Их мнение, их мир больше не имел ко мне отношения. Я была здесь. На дне. И это был мой единственный, неоспоримый факт.
Но вселенная, казалось, решила проверить мое равнодушие на прочность. Испытание пришло через неделю.
Это был мой выходной. Я вернулась из магазина с пакетом еды и замерла у дверей своего подъезда. Рядом с обшарпанной входной дверью, прислонившись к стене, курил молодой мужчина в простой, но добротной куртке и новых кроссовках. Он был не местный. Слишком чистый, слишком… собранный. И он смотрел прямо на меня.
Я почувствовала знакомый, забытый уже укол адреналина. Инстинктивно я опустила голову и быстрее зашагала к двери, делая вид, что это не ко мне.
– Алиса, – сказал он. Голос был негромкий, но твердый. Я узнала его. Это был один из тех, кто иногда сопровождал Виктора – не охранник в прямом смысле, скорее помощник, «решала». Его звали Игорь. Он всегда был на заднем плане, молчаливый, внимательный.
Я остановилась, не оборачиваясь. Потом медленно повернулась.
– Вы по ошибке. Меня так не зовут.
– Не трать время, – он оттолкнулся от стены и сделал пару шагов ко мне, выдерживая дистанцию. – Мне нужно поговорить с тобой. Не здесь.
– У нас не о чем говорить.
– Найдется, – его лицо было непроницаемым. – И лучше это сделать цивилизованно. Чем вынуждать меня быть настойчивым. Ты же знаешь, я не люблю лишнего шума.
В его тоне не было угрозы. Была констатация. Он мог взять меня под руку и увести, и никто во дворе даже бровью не повел бы. Здесь такое случалось.
– Что вам нужно? – спросила я, и голос мой, к моему удивлению, звучал ровно.
– Информация. И кое-что передать.
– От кого?
– Сама угадаешь. Пойдем. Моя машина там, на углу.
Я не стала сопротивляться. Что было толку? Я кивнула и пошла рядом с ним. Он шел чуть сзади и слева, как бы сопровождая. Машина была не роскошная, но новая, темная, с тонированными стеклами. Он открыл переднюю пассажирскую дверь. Я села. Салон пахло новизной и его одеколоном – свежим, мужским, ничего общего с дорогими, тяжелыми ароматами Виктора.
Он завел двигатель и тронулся. Ехали молча. Я смотрела в окно на мелькающие улицы моего нового, убогого мира. Он вывез нас на пустынную набережную в промышленной зоне, остановился у ограды, за которой виднелись ржавые конструкции какого-то старого завода.
– Здесь можно поговорить, – сказал он, заглушив мотор.
Он не спешил начинать. Достал пачку сигарет, предложил мне. Я отказалась. Он закурил сам, выпустил струйку дыма в потолок.
– Тебя искали, – начал он наконец. – Долго. Обыскали все, что можно. Общаги, друзей, родственников в Липецке. Потом бросили.
Я молчала.
– Но информация имеет свойство всплывать. Особенно когда ты работаешь в публичном месте, – он посмотрел на меня. – Один знакомый бизнесмен, Сергей Ветров, развлекался в забегаловке на вокзале. Увидел тебя. Поделился новостью в узком кругу. Новость дошла.
– До кого? – спросила я.
– Сначала до Максима. Он… не отреагировал. Сказал, что ему все равно. Потом – до Виктора Сергеевича.
Сердце, которое, казалось, давно застыло, едва заметно качнулось в груди.
– И?
– И он поручил мне найти тебя. Убедиться, что это правда. И… поговорить.
– Зачем? Чтобы убедиться, что я не болтаю лишнего? Можете передать – я никому ничего не рассказываю. Мне не до того.
– Это не главное, – Игорь потушил сигарету в пепельнице. – Он… озабочен твоим положением.
Я фыркнула – короткий, сухой, безрадостный звук.
– Очень трогательно. Спустя месяцы. После того, как выгнал в ночь.
– Он не выгнал. Он дал тебе шанс уйти, пока не стало хуже. И ты ушла. Как он и предполагал. Но твое нынешнее… местонахождение его… удивило.
«Удивило». Какое мягкое слово для того, что он, наверное, чувствовал. Шок? Отвращение? Или то самое холодное удовлетворение – видишь, к чему привело непослушание?
– Передайте, что я жива. Работаю. Ни в чем не нуждаюсь. И прошу не беспокоить.
– Так я и передал. Он… не принял этого.
Игорь помолчал, как бы подбирая слова.
– У Виктора Сергеевича есть принцип. Он отвечает за тех, кто… оказался в зоне его влияния. Даже если связь прервана. Ты была его… проектом. И проект завершился провалом. Он считает себя ответственным.
– Ответственным за то, что я мою сортиры? Великодушно. Он может снять с себя эту ответственность. Я с ней справляюсь.
– Вижу, – его взгляд скользнул по моей поношенной одежде, по рукам с красной, потрескавшейся кожей. – Но он не может. И поэтому он передает тебе это.
Игорь наклонился к заднему сиденью, взял оттуда простую, но качественную кожаную сумку и поставил ее у меня на колени. Она была тяжелой.
– Что это? – спросила я, даже не пытаясь ее открыть.
– Деньги. Восемьсот тысяч рублей. Наличными.
Воздух перехватило. Сумма была немыслимой. На мои нынешние заработки – годы жизни.
– За что?
– Компенсация. За моральный ущерб. За потраченное время. За… все. На эти деньги ты можешь уехать. В другой город. Снять нормальное жилье. Продолжить учебу, если захочешь. Начать с чистого листа. Без этого… – он жестом обвел пространство за окном, наш убогий вид. – Ты заслуживаешь большего.
Я сидела, глядя на сумку. Внутри, наверное, лежали аккуратные пачки. Его деньги. Плата. Окончательный расчет. Чтобы вычеркнуть меня не только из жизни, но и из совести. Чтобы чувствовать, что долг выплачен до конца. Что он больше ничего не должен этой девушке из закусочной.
И вдруг меня накрыло. Не гнев. Не обида. А дикая, истерическая ярость. Та самая, которую я давно в себе задавила. Она поднялась из самого нутра, горячая, как лава, и сожгла весь внутренний лед.
– Он что, думает, что может ВСЕ купить? – мой голос сорвался, зазвучал хрипло и громко в тесном салоне. – Сначала купить мой страх! Потом – мое тело! Теперь – мое молчание и мое исчезновение? Он ВСЕГДА прав? Он ВСЕГДА решает, что для меня лучше? Выбросить, как мусор, а потом, когда мусор оказывается на виду, – подмести подальше и присыпать деньгами?!
Игорь не моргнул глазом. Он был профессионалом.
– Он пытается исправить ситуацию.
– ЭТУ СИТУАЦИЮ НЕЛЬЗЯ ИСПРАВИТЬ ДЕНЬГАМИ! – я кричала, и слезы, которых не было так долго, хлынули потоком, жгучими, бессильными. – Он сломал меня! Он взял все, что у меня было, и растоптал! А теперь дает денег на новый конструктор? Я НЕ ВЕЩЬ! Я не его проект, который можно закрыть с убытком или с прибылью! Я ЧЕЛОВЕК! Или то, что от меня осталось!
Я схватила сумку, отчаянным движением швырнула ее через салон назад. Она ударилась о стекло и упала на пол. Пачка, видимо, выпала, и несколько купюр рассыпались.
– Заберите это. И передайте ему. Передайте, что его долг он может вставить себе в жопу. Что я буду мыть полы в этой дыре, буду жить в этой конуре, буду гнить здесь заживо, но НИКОГДА не возьму от него ни копейки! Понятно?! Никогда!
Я задыхалась, всхлипывая, трясясь всем телом. Все плотины, все укрепления, которые я так тщательно строила, рухнули в одно мгновение. Я была снова той испуганной, униженной девчонкой, которой некуда деться.
Игорь смотрел на меня все тем же невозмутимым взглядом. Потом тихо вздохнул.
– Я так и передам.
– И чтобы он… чтобы он больше не присылал никого. Чтобы забыл. Чтобы вычеркнул. Чтобы… – голос снова сорвался на рыдание. – Чтобы оставил меня в покое. Навсегда.
Он кивнул.
– Я передам. Но есть еще одна вещь. От себя.
Я вытерла лицо рукавом, смотря на него с ненавистью и отчаянием.
– Ты сильная. Сильнее, чем он думает. И сильнее, чем ты сама думаешь. Но гордость – плохой советчик на дне. Она не греет и не кормит. – Он наклонился, собрал разлетевшиеся купюры, аккуратно сложил их обратно в сумку. – Подумай. Не сейчас. Когда остынешь. Здесь есть моя визитка. Если передумаешь – позвони. Деньги будут лежать там же. Месяц. Потом он, скорее всего, забудет. И такой шанс больше не повторится.
Он положил на приборную панель простую белую карточку с номером. Потом завел машину.
– Отвезу тебя обратно.
Мы ехали обратно в полном молчании. Я смотрела в окно, и слезы теперь текли тихо, сами собой, вымывая из меня остатки злости, оставляя только пустоту и безнадежную усталость. Он был прав. Я была идиоткой. Я только что вышвырнула целое состояние, которое могло изменить все. Из гордости. Из желания хоть в чем-то его, Виктора, победить. Но какая это победа? Продолжать мыть полы? Это было поражение. Самое жалкое и окончательное.
Он остановил машину у моего дома.
– Прощай, Алиса.
Я вышла, не прощаясь. Дверь закрылась, и машина медленно тронулась, растворившись в серых сумерках.
Я поднялась в свою комнату, заперлась, села на кровать. Истерика прошла. Осталась только сосущая пустота под ложечкой и странное, щемящее чувство… чего? Ностальгии? По тому адскому, но яркому миру, где меня хотя бы замечали? Где я была чьим-то «проектом», чьей-то «ошибкой», чьей-то «страстью»? Здесь же я была никем. Призраком.
Я посмотрела на свои красные, потрескавшиеся руки. Я думала о пачках денег в той сумке. О другой жизни, которая была так близко. Достаточно было протянуть руку. Но протянуть руку – значило признать его правоту. Признать, что он все рассчитал правильно. Что я – всего лишь бедная девушка, которую можно купить, сломать, а потом откупиться. Что все его уроки, вся эта боль, это падение – всего лишь дорогостоящий эксперимент, счет за который он был готов оплатить.
Нет. Я не возьму эти деньги. Даже если мне придется сгнить здесь. Это будет моя, крошечная и никчемная, но победа. Последнее, что у меня осталось. Мое право сказать «нет».
Я легла на кровать, уставившись в потолок. В голове звучали его слова, слова Игоря: «Он отвечает за тех, кто оказался в зоне его влияния». Значит, я все еще в этой зоне. Даже здесь, на дне. Он не отпустил. Он просто наблюдал издалека. А теперь решил вмешаться. Почему? Совесть? Чувство собственности? Или что-то еще?
Я не знала. И, возможно, никогда не узнаю. Но одно я знала точно: наша история не закончилась в ту ночь, когда он сказал «исчезни». Она просто перешла в новую фазу. Фазу молчаливого наблюдения и этих… подачек, от которых я с рычанием отворачивалась.
За окном стемнело окончательно. В комнате стало холодно. Я натянула на себя старое, тонкое одеяло. Завтра снова смена. Снова гора грязной посуды, хамоватые клиенты, запах хлорки. Моя реальность. Моя свобода. Мое наказание.
Я зажмурилась, пытаясь загнать обратно предательские мысли о тепле, сытости и безопасности, которые символизировала та кожаная сумка. Я должна была быть сильной. Он научил меня этому. И теперь я использовала эту силу против него. Чтобы отказаться от его милости. Чтобы продолжать страдать. В этом был извращенный смысл.
Я уснула под утро, так и не найдя покоя. А на приборной панели той темной машины, уносящейся в ночь, лежала белая карточка, как приглашение в другую жизнь. И я знала, что никогда по нему не позвоню. Потому что иногда достоинство – это все, что у тебя остается. И терять его страшнее, чем умирать с голоду в холодной комнате. Он сделал меня достаточно сильной, чтобы понять и это.
