Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"
Автор книги: Альма Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
Глава 14. Обвал
Мои губы горели. Все тело гудело, как высоковольтная линия после удара молнии. Я стояла, оторвавшись от него, и смотрела на его лицо – разом ставшее чужим и бесконечно близким. Маска расчетливого хирурга, холодного стратега треснула и осыпалась. Под ней было просто лицо мужчины. Измученного. Пораженного. Опаленного той же дикой искрой, что прожигала сейчас и меня.
Тишина в квартире стала абсолютной, давящей, наполненной грохотом нашего дыхания. Он первый нарушил ее. Не словом. Действием. Резким, почти грубым движением он отвернулся и схватился руками за край мраморной консоли, будто его подкосило. Спина под тонкой рубашкой была напряжена, лопатки резко выступили.
Я видела, как сжимаются его пальцы, белея в суставах. Он боролся. Не со мной. С собой. С тем хаосом, который мы только что выпустили на волю.
Я не знала, что делать. Прикоснуться? Убежать? Сказать что-то? Все слова казались плоскими, игрушечными перед лицом того, что произошло. Это не было страстью. Это было землетрясение. Сдвиг тектонических плит внутри нас обоих.
Это ошибка, – наконец выдохнул он. Голос был глухим, лишенным всякой интонации. Не его голос.
Какая из? – мой собственный звучал хрипло. – Той, что ты меня поцеловал? Или той, что я тебе позволила?
Он резко обернулся. В его глазах снова вспыхнул знакомый огонь, но теперь он горел не холодным интеллектуальным пламенем, а яростью. Яростью на себя.
– Я не должен был этого допускать. Ты – невеста моего сына. Это…
– Преступление? – договорила я за него. – Грех? Или просто неудобная правда, которую ты не можешь контролировать?
– Замолчи!
Он крикнул. По-настоящему. Впервые за все время. Этот крик, грубый, сорвавшийся с самых глубин, был страшнее любой угрозы. Он выдал всю степень его потери контроля. Меня передернуло, но я не отступила. Страх растворился в странном, почти экстатическом ощущении силы. Я свела его с ума. Меня.
– Почему? – прошептала я, делая шаг к нему. – Почему нельзя было просто заплатить деньгами? Зачем было втягивать меня в эту игру, ломать, учить… заводить себя самого? Ты что, не видел, к чему это приведет?
– Видел, – его ответ прозвучал с леденящей откровенностью. – Я видел это с первой минуты. И думал, что смогу остановиться. Что это будет просто… интеллектуальное упражнение. Но ты. Ты слишком хорошая ученица. Ты впитала все, как губка. И стала отражать мое же чудовище обратно на меня. Я создал противника. В своем лице.
Он провел рукой по лицу, и этот жест бессилия был невыносимо эротичным.
– Уходи, Алиса. Пока не поздно. Пока я не…
– Не что? – я была уже в полушаге от него, чувствуя исходящий от него жар. – Не сломал меня окончательно? Или себя? Поздно, Виктор. Позвано. Ты сам загнал нас обих в эту клетку. И ключ выбросил.
Наши взгляды сцепились. В его глазах бушевала война. Долг отца. Желание мужчины. Ярость на собственную слабость. Жажда разрушить все к чертям. Я видела это все, как на карте. И понимала, что следующее движение должно быть за мной. Иначе мы застрянем в этом лихорадочном тупике навсегда.
Я сделала последний шаг. Подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под моими пальцами была горячей, щетина – колючей. Он вздрогнул, как от удара током, но не отстранился. Закрыл глаза. Это была капитуляция. Мгновенная, безоговорочная.
– Я ненавижу тебя, – прошептал он, не открывая глаз.
– Я знаю, – ответила я. – Я тоже.
И я ушла. Сама. Не выбежала, не сломя голову. Просто развернулась и вышла из квартиры, оставив его стоять там, с закрытыми глазами, в эпицентре созданного им же самим обвала.
На улице шел мелкий, противный дождь. Он бил мне в лицо, но не мог смыть ощущение его губ, его рук, его сдавленного, полного ненависти шепота. Я шла, и тело мое было легким и пустым, будто меня выпотрошили. Все чувства – вина, страх, ярость – остались там, в той квартире, смешавшись в один ядерный коктейль. Осталась только странная, нечеловеческая ясность.
Я сломала его. Самого Виктора Федорова. И в этом была пиррова победа. Потому что, ломая его, я добила последние остатки себя прежней. Алисы, которая боялась. Алисы, которая верила в любовь как в спасение. Алисы, которая могла плакать от обиды.
Дома меня ждал мир Макса. Его сообщение на телефоне: «Лис, прости за вчера. Давай все забудем. Я тебя люблю». Эти слова теперь читались как текст из другой жизни, на чужом языке. Они не вызывали ничего. Ни тепла, ни тоски. Пустота.
Я села на кровать и уставилась в стену. В голове проигрывался кадр за кадром – его глаза перед поцелуем, полные ужаса и желания. Его сжатые пальцы на мраморе. Его признание: «Я создал противника».
Теперь игра была окончена. Учитель и ученица стерли границы. Остались мужчина и женщина, связанные цепями долга, ненависти и взрывоопасного влечения, которое они больше не могли отрицать. И между ними – тень его сына. Моего жениха.
Поздно ночью пришло смс. От него. Всего одна строчка.
– Ты была права. Это уже не игра. Это война. И у нее могут быть только проигравшие.
Я не ответила. Просто выключила телефон и легла в темноте, глядя в потолок. Я проиграла. Он проиграл. Мы оба провалились в бездну, которую сами и вырыли. И теперь нужно было научиться в этой бездне дышать. Или задохнуться в ней, сплетясь в последней, смертельной схватке.
Обвал начался. И мы оба были под завалом.
Глава 15. Грех
Прошла неделя. Семь дней искусственной нормальности, которая была тоньше и хрупче, чем первый лед. Я виделась с Максом. Ходили в кино, ужинали. Я говорила правильные слова, улыбалась в нужных местах. Это был самый изощренный спектакль в моей жизни. Я играла роль Алисы, в то время как настоящая я – та, что горела изнутри от одного воспоминания – была заперта в глубоком бункере.
Макс был счастлив. Он купился на перемирие, на мою показную покорность. Он обнимал меня, целовал в щеку, и я чувствовала, как мое тело деревенеет, становится неживым, чужим. Его прикосновения не оставляли следов. После Виктора – после того взрыва – моя кожа будто умерла для всего остального.
Виктор не звонил. Не писал. Его молчание было громче любого крика. Это была новая форма пытки – неопределенность. Что это было? Срыв? Ошибка, которую он решил забыть? Или затишье перед настоящей бурей? Я ловила себя на том, что в сотый раз прокручиваю в голове тот момент, ища в нем хоть каплю жалости или раскаяния. Не находила. Только животный трепет и чувство падения в бездну.
В пятницу Макс уехал в командировку на два дня. Он звонил мне с вокзала, взволнованный и важный. «Береги себя, Лисенок. Скучаю уже». Я сказала, что тоже скучаю. Соврала. В тот момент, когда он произносил эти слова, я стояла у окна в общаге и смотрела на дорогу, по которой однажды подъехала серая машина.
Вечером я не выдержала. Молчание Виктора сводило с ума. Оно было активным, наступательным. Он знал, что я сломаюсь первая. И он дождался.
Я набрала его номер. Рука не дрожала. Сердце билось ровно и тяжело, как молот.
Он ответил после второго гудка. Ничего не сказал. Просто ждал.
– Ты доволен? – спросила я, и голос прозвучал хрипло от недельного молчания.
– Нет.
– Что ты хочешь?
– Того же, чего и ты. Перестать обманывать себя.
Мой дыхание перехватило. Он видел насквозь. Всегда.
– Где ты? – спросил он.
– Дома.
– Готовься. Я за тобой. Через двадцать минут.
Он повесил трубку. Не спросил, хочу ли я. Не дал выбора. И в этом была страшная, порочная правда – выбора у меня не было. Я уже его сделала. Тогда, у него в квартире. А может, еще раньше – в тот миг, когда согласилась на его игру.
Ровно через двадцать минут фары высветлили стены моего общежития. Я вышла, не оглядываясь. Дверца была приоткрыта. Я села. Машина тронулась. Мы не сказали ни слова.
Он вел машину не в сторону своего дома. Мы выехали за город, на пустынную трассу, ведущую в лесной массив. Он ехал быстро, уверенно, будто знал пункт назначения с самого начала. Я не спрашивала. Мне было все равно. Куда угодно. Лишь бы прочь от той лживой жизни.
Он свернул на грунтовку, ведущую к одиноко стоящему современному коттеджу с панорамными окнами. Охранник у шлагбаума молча пропустил машину. Это было его место. Убежище. Здесь не было ни души.
Он заглушил двигатель. Тишина лесной ночи обрушилась на нас, густая, живая, полная шепота листьев и далеких звуков. Он не двигался, смотря вперед на темный силуэт дома.
– Я не могу остановиться, – сказал он наконец. Просто, без прикрас. – Я пытался. Не получилось. Ты вошла в кровь. Как яд. Или как противоядие. Я уже не различаю.
Я смотрела на его профиль, освещенный лунным светом. Он выглядел изможденным. Постаревшим.
– Значит, ты сдаешься? – спросила я.
– Я уже сдался. Там, у себя в квартире. Сегодня я просто констатирую факт. И предлагаю тебе то же самое. Констатировать. Один раз. Чтобы понять, что это. Страсть? Месть? Сумасшествие? Чтобы оно нас либо сожрало, либо отпустило.
Его слова висели в воздухе, тяжелые и влажные, как предгрозовая туча. Он предлагал не секс. Он предлагал эксперимент до конца. Сжечь мост. Чтобы посмотреть, что останется в пепле.
– А Макс? – прошептала я, уже зная ответ.
– Макса между нами уже нет. Он был только предлогом. Ему нет места в этом лесу. Здесь только ты и я. И наша война, которую можно закончить только одним способом.
Он повернулся ко мне. Его глаза в полумраке светились тусклым, волчьим блеском.
– Выходи, Алиса. Или скажи «нет», и я отвезу тебя обратно. И мы больше никогда не увидимся. Твой долг будет считаться оплаченным. Решай. Сейчас.
Это был последний рубеж. Последний шанс вернуться в свою прежнюю, удобную, мертвую жизнь. Я посмотрела на темный дом. На него. На бездну. И сделала выбор.
Я открыла дверь и вышла. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он вышел следом. Его шаги по гравию звучали громко, решительно. Он взял меня за руку – нежно, почти бережно, – и повел к дому. Его ладонь была горячей. Моя – ледяной.
Внутри пахло деревом и холодом нежилого помещения. Он не стал включать везде свет, только бра в огромной гостиной с камином. Огромные окна отражали наше двойное отражение – два силуэта в пустоте.
Он остановился передо мной и просто смотрел. Смотрел, будто пытался запомнить. Или прочитать что-то последнее в моих глазах. Потом его руки поднялись и коснулись моего лица. На этот раз его прикосновения были не яростными, а исследующими. Он водил пальцами по моим бровям, скулам, губам, как слепой, читающий шрифт Брайля.
– Прости, – прошептал он, и в этом слове не было просьбы о прощении. Это был приговор. И нам обоим.
Потом его губы снова нашли мои. Но теперь это не было битвой. Это было падение. Медленное, неотвратимое, обреченное. Мы раздевали друг друга не в порыве страсти, а с какой-то странной, торжественной медлительностью, будто снимали с себя последние слои кожи, обнажая нервы.
Когда не осталось ничего, кроме кожи, дрожи и гула крови в висках, он взял меня на руки и понес к камину, на огромный шкуру перед ним. Он положил меня и остановился на коленях, глядя сверху. В его взгляде была боль. И голод. И бесконечная, всепоглощающая усталость.
– Посмотри на меня, – сказал он тихо. – И запомни. Кто это с тобой делает. Не призрак. Не тюремщик. Грешник. Твой и свой собственный.
И он вошел в меня. Не как любовник. Как окончание. Как точка в долгом, мучительном предложении. Боль была острой, короткой, очищающей. Потом осталось только движение – неистовое, глубокое, отчаянное. Мы не целовались. Мы смотрели друг другу в глаза. И в его взгляде я видела то же, что чувствовала сама – крах всего. Карьеры отца. Невинности невесты. Планов на будущее. Правил приличия. Все рушилось, рассыпалось в прах под ритмичными толчками наших тел, исторгающих из себя демонов.
Это не был экстаз. Это была казнь. И вознесение. В одном мгновении. Когда волна накрыла меня, я не закричала от удовольствия. Я завыла – тихо, по-звериному, в последнем издыхании той девушки, которой была раньше. Он рухнул на меня, прижавшись лбом к моему плечу, и его тело содрогнулось в немом, яростном рыдании.
Потом лежали в тишине. Тела сплетены, кожа липкая, в воздухе пахло сексом и пеплом. Он не обнимал меня. Я не прижималась к нему. Мы просто лежали, как два трупа на поле боя, глядя в темный потолок.
– Все, – наконец сказал он, и голос его был пустым. – Долг оплачен. Эксперимент завершен. Ты свободна.
Я повернула голову и посмотрела на него. На этого сильного, опасного, сломанного мужчину, лежащего рядом.
– Нет, – тихо ответила я. – Теперь я в долгу навсегда.
И это была правда. Он дал мне не удовольствие. Он дал мне знание. Знание о себе. О нем. О той тьме и силе, что таится на дне. Я продала душу, свою старую, невинную душу. И получила взамен новую – тяжелую, грешную, живую. Дороже этого ничего не было. И ничего не будет.
Грех был совершен. И мы оба, лежа в пепле, понимали – это только начало нашего проклятия. Нашей новой, ужасной, единственно возможной жизни.
Глава 16. После
Утро пришло жестоким и ясным. Лучи света, пробивавшиеся сквозь панорамные окна, резали глаза. Я лежала на шкуре, сбитой в комок у холодного камина. Он спал, отвернувшись, мощная спина поднялась и опустилась в ровном, глубоком ритме. Между нами лежал сантиметр пустого пространства – целая пропасть.
Я встала тихо, подняла с пола разбросанную одежду. Одевалась, не глядя на него. Каждая ткань натирала кожу, будто я была одной сплошной открытой раной. В теле гудела странная, пугающая пустота. Не было ни стыда, ни триумфа, ни даже отчаяния. Было чистое, стерильное опустошение. Как будто во время той ночи из меня вынули все внутренности, а вместо них залили жидкий свинец – тяжелый, холодный, мертвый.
Я ушла, не разбудив его. Прошла по гравию к шлагбауму. Охранник, тот же самый, молча кивнул и вызвал такси. Мир за пределами леса казался плоским, как декорация. Деревья, дорога, проезжающие машины – все было лишено объема и смысла.
В общаге я приняла душ, такой горячий, что кожа покраснела. Я терла себя мочалкой, пытаясь стереть с себя его запах, следы его рук, само воспоминание о его весе на мне. Но это было как пытаться стереть татуировку, вбитую под кожу. Она оставалась. Навсегда.
Макс вернулся из командировки вечером. Он ворвался в мою комнату, полный новостей и дорожных впечатлений, с подарком – глупым магнитиком на холодильник. Он обнял меня, и мое тело отозвалось ледяным оцепенением. Он что-то говорил, а я смотрела на его губы, на его оживленное лицо, и думала об одном: я теперь другая. Ты обнимаешь не ту девушку. Она умерла прошлой ночью в лесу.
– Ты вся какая-то одеревеневшая, – он отстранился, заглянул мне в глаза. – Устала?
– Да, – мой голос прозвучал ровно, безжизненно. – Очень.
– Ладно, отдохни. Завтра наверстаем! – он поцеловал меня в лоб. Его поцелуй был легким, привычным, ничего не значащим. Как поцелуй родственника.
После его ухода я села на кровать и уставилась в стену. Внутри ничего. Тот свинец застыл, сформировав твердую, непробиваемую оболочку. Я пыталась вызвать в себе хоть что-то по отношению к Максу. Хоть каплю нежности, хоть искру былой привязанности. Тишина. Пустота. Он стал чужим человеком, который случайно знает мое имя и прошлое.
Потом я попыталась вызвать в себе что-то по отношению к Виктору. Ненависть? Страх? Жажду? Опять ничего. Только холодная констатация факта: он был. Он сделал. Я позволила. Мы сожгли мосты. Все.
Настоящая боль пришла позже, ночью. Не моральная. Физическая. Тело, очнувшись от шока, начало болеть. Ноющая боль в мышцах, ссадины на коже, странная тяжесть внизу живота. Это были доказательства. Материальные свидетельства преступления. И глядя на них при свете ночника, я наконец что-то почувствовала.
Не вину. Не раскаяние.
Облегчение.
Потому что эта физическая боль была хоть чем-то реальным в этом ватном, несуществующем мире. Она была моей. Результатом моего выбора. Больше не его шантажа, не его игры. Моего. Я сама пошла в лес. Я сама сделала этот шаг. И эта боль была печатью, удостоверяющей мою свободу. Страшную, уродливую, преступную свободу.
На следующее утро пришло смс. Не от Виктора. От неизвестного номера. Просто адрес и время: «Завтра. 19:00. Сквер на набережной.»
Это был пароль. Сигнал. Он не звал к себе. Он назначал встречу на нейтральной, публичной территории. Безопасно. И в этом было все. Он давал время. Давал пространство. И признавал новые правила – мы уже не могли оставаться наедине в четырех стенах. Там, где нас не было, слишком быстро вспыхивал ад.
Я показала это сообщение Максу, когда он зашел позавтракать. Сказала, что это одногруппница, хочет посоветоваться по курсовой.
– В семь вечера? Поздно как-то, – нахмурился он.
– Она работает днем. Всего на час. Встречусь в сквере и домой.
Он поверил. Почему бы и нет? Для него я все еще была прозрачной, предсказуемой Алисой. Он не видел свинца внутри. Не видел, что я уже научилась лгать ему, не моргнув глазом.
Весь день я готовилась к встрече как к последнему бою. Я надела свои самые обычные джинсы и свитер, никакого макияжа. Я не должна была выглядеть как для него. Я должна была выглядеть как я. Та, что вышла из леса.
Он пришел раньше. Сидел на лавочке у воды, в длинном темном пальто, без шарфа. Глядел на реку. Я подошла и села рядом, оставив между нами расстояние в пол-лавки. Он не повернул головы.
– Как ты? – спросил он, глядя на воду.
– Жива. А ты?
– Наказываю себя. Разумными способами. Работа по шестнадцать часов. Это помогает не думать.
Мы помолчали. Между нами висело то невысказанное, что было громче любых слов.
– Что теперь? – спросила я.
– Теперь – последствия. Ты должна принять решение о Максе. Не для меня. Для себя. Ты больше не можешь быть с ним. Это будет ложь, от которой сгниешь заживо. Я достаточно в тебя инвестировал, чтобы позволить тебе сгнить.
Его слова были жесткими, но в них не было жестокости. Была та же усталая, страшная правда.
– Я знаю, – тихо сказала я. – Я уже не могу.
– Тогда сделай это. Чисто. Быстро. Без объяснений, которые его унизят. Просто констатируй факт. Не подходишь мне. Не вижу будущего. Все.
– А что будет… с нами? – впервые за эти двое суток мой голос дрогнул.
Он наконец повернул голову. Его лицо было изможденным, глаза ввалились. Он выглядел старее на десять лет.
– Ничего не будет, Алиса. Мы совершили взаимное самоубийство. Теперь нам нужно научиться ходить по земле, будучи призраками. Иногда наши тени будут пересекаться. Возможно, даже сольются на час или два. Но это будет не жизнь. Это будет напоминание о том, что мы выбрали. О цене.
Он говорил не как соблазнитель, строящий планы. Он говорил как человек, читающий диагноз. Неизлечимый.
– Значит, все это… зря?
– Это было неизбежно. Как падение камня. Мы могли только выбрать, с какой высоты и на какие камни. Мы выбрали самые острые. Теперь будем истекать. Каждый в своем углу.
Он встал, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде не было ни страсти, ни ненависти. Была бесконечная, вселенская усталость.
– Разорви с ним. Стань свободной. От него. От меня. От долга. От всего. А потом посмотри в зеркало и познакомься с той, что осталась. Мне интересно, кого ты там увидишь.
Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его силуэт растворился в вечерних сумерках.
Я сидела на лавке, и свинец внутри дал первую трещину. Из трещины хлынуло чувство. Невыносимое, всесокрушающее одиночество. Такое огромное, что в его масштабах даже наше преступление казалось мелким и незначительным.
Он отпустил меня. По-настоящему. Не как должника. Как сообщника, взявшего на себя свою долю вины и получившего свою долю свободы. Проклятой, ледяной, бесконечно одинокой свободы.
Я понимала, что он прав. Нужно было заканчивать с Максом. Нужно было смотреть в зеркало. Но в тот момент, сидя на холодной лавке, я чувствовала лишь одно: самую страшную плату за свой долг я внесла не ему. Я внесла ее себе. И расплачиваться мне предстояло вечно.
Глава 17. Двойная жизнь
Пустота, пришедшая после той ночи, оказалась обманчивой. Она продержалась два дня, а затем начала заполняться. Не чувствами. Осколками. Острыми, режущими осколками воспоминаний, которые вонзались в самое неподходящее время.
Запах его кожи, смешанный с запахом леса и камина. Давил на меня в переполненной аудитории, заставляя задерживать дыхание. Грубость гравия под босыми ступнями, когда я бежала от дома к машине. Вспыхивала в мозгу, стоило мне ступить на шероховатый асфальт двора. Его голос, произносящий «прости» не как просьбу, а как приговор. Звучал в такт ударам моего сердца, когда я лежала ночью в кровати.
Я стала призраком в собственной жизни. Я механически ходила на пары, ела, разговаривала с Катей. Но настоящая я была там, в лесу, на шкуре у потухшего камина. Это раздвоение сводило с ума. Я ловила себя на том, что смотрю на свои руки и не понимаю, чьи они. Руки той девушки, что перелистывает конспект? Или той, что впивалась пальцами в его спину?
Макс чувствовал, что я не здесь. Он пытался достучаться. Становился навязчивым.
– О чем думаешь? – спрашивал он по десять раз на дню.
– Ни о чем. Устала.
– Может, сходим к врачу? Ты совсем какая-то серая.
– Не надо врача. Просто отстань.
Последние слова вырывались сами, с раздражением, которого я не могла сдержать. Он отстранялся, обиженный. Потом возвращался с новой попыткой – цветами, сладостями, предложением куда-то сходить. Его старания были невыносимы. Они давили грузом той вины, которую я уже не могла чувствовать, но которая висела между нами незримым, удушающим покрывалом.
С Виктором я не виделась. Но он присутствовал. Каждую ночь, ровно в полночь, приходило смс. Никаких слов. Просто цифры координат или название места. «55.753544, 37.621202» – площадь у Большого театра. «Нескучный сад. Мост». «Патрики. Бар «Лига». Это были точки на карте нашего общего безумия. Я понимала правила этой новой игры. Он появлялся там на пять минут. Стоял в отдалении. Мы не подходили друг к другу. Просто смотрели. Обменивались взглядами, в которых было все – и память о той ночи, и признание катастрофы, и немой вопрос: «Ты еще держишься?»
Это было хуже любой встречи. Эти пятиминутные стояния в толпе, где он был строгим, неулыбчивым мужчиной в дорогом пальто, а я – студенткой с огромным, пустым взглядом, вытягивали из меня все соки. После них я возвращалась домой полностью разряженной, как севшая батарейка. И в то же время – наэлектризованной до предела.
Я поняла его замысел. Он не давал мне забыть. Не давал превратить то, что случилось, в смутный, далекий кошмар. Он делал это частью рутины. Регулярным, почти ритуальным подтверждением нашего падения. Чтобы я не могла убежать в неведение. Чтобы трещина всегда оставалась открытой.
Однажды, после такой встречи у фонтана, я не выдержала. Когда он уже повернулся, чтобы уйти, я пересекла расстояние между нами и схватила его за рукав. Люди обернулись. Он замер, не глядя на меня.
– Прекрати, – выдохнула я. – Это пытка.
– Это жизнь, – он аккуратно, но твердо высвободил рукав из моих пальцев. – Наша жизнь теперь. Привыкай.
– Я не хочу!
– Выбора нет. Я тоже не хочу. Но мы это сделали. Теперь мы должны смотреть на это каждый день. Прямо в глаза.
Он ушел. Я осталась стоять у фонтана, сжимая в кулаках ледяной воздух. Он был прав. Мы приговорили себя к этому. К вечному созерцанию собственного греха. Без возможности покаяния или забвения.
А потом случилась первая ошибка. Нелепая, роковая. Макс, пытаясь сделать приятное, заказал нам ужин с доставкой в мою комнату. Он разложил еду, включил романтическую комедию, радостно потирал руки. Я сидела, уставившись в экран, не видя его. В кармане лежал телефон, и все мое существо ждало полуночного сигнала. Где сегодня? Куда мне придется идти?
Макс что-то говорил, смеялся над шуткой в фильме. Потом потянулся ко мне, чтобы обнять. Его рука скользнула по моей талии. И я, еще не опомнившись, еще находясь в том выжженном внутреннем пространстве, где жила теперь, резко дернулась и оттолкнула его. Жест был инстинктивным, грубым, полным неподдельного отвращения.
Он замер с вытянутой рукой. В его глазах поплыло сначала недоумение, потом боль, а потом – первая, едва уловимая тень подозрения.
– Что с тобой? – спросил он тихо, без эмоций.
– Ничего. Просто… не трогай меня так внезапно.
– Как «так»? Я всегда так тебя трогаю.
Я не нашла что ответить. Пауза затянулась. В воздухе повисло тяжелое, липкое недоумение. Он отодвинулся. Доедал свою пиццу молча. Фильм доигрывал, но мы уже не смотрели.
Когда он ушел, не поцеловав меня на прощание, я поняла – я совершила промах. Первый видимый треснув в моей броне. Он не дурак. Он почуял, что что-то не так. Что мое отторжение – не каприз и не усталость. Оно направленное. Личное.
В полночь пришло смс. «Сегодня отдых. Спи».
Две простые команды. Но они заставили меня сжаться от ярости. Он знал. Чувствовал на расстоянии, что я на грани срыва. И давал передышку. Не из жалости. Чтобы игра продолжалась. Чтобы я не сломалась раньше времени.
Я не легла спать. Я села у окна и смотрела на спящий город. Во мне не было ни одной целой части. Были осколки Алисы, которая любила Макса. Осколки ученицы, боготворившей своего мучителя-наставника. Осколки любовницы, преданной и брошенной в одном лице. И все они резали изнутри, не давая собраться в целое.
Я вела двойную жизнь. Но правда была в том, что ни одна из этих жизней не была настоящей. Настоящая жизнь осталась там, в лесу. А здесь были только тени, призраки и болезненные, ни на чем не сфокусированные воспоминания.
И самое страшное было то, что я уже не знала, какую из этих жизней я ненавижу больше. Ту, где я должна была притворяться невестой. Или ту, где я была вечной грешницей, выходящей в полночь на холод, чтобы обменяться с сообщником взглядом полным взаимного уничтожения.
Выбора не было. Мне оставалось только ждать следующего сигнала. Следующей точки на карте. Следующего осколка, который вонзится в память. И надеяться, что когда-нибудь эти осколки сложатся во что-то, что уже не будет больно.
Но я не верила в это. Так же, как не верила больше ни в одну сказку.
