Текст книги "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 18. Ошибка

Подозрения Макса из туманной тени превратились в нечто осязаемое. Он не спрашивал больше «о чем ты думаешь». Он наблюдал. Молча. Его взгляд, обычно такой открытый и добрый, теперь постоянно скользил по мне, выискивая зацепки. Он проверял мой телефон, когда я выходила в душ – я видела сдвинутый с места чехол. Он «случайно» заходил ко мне в те часы, когда я обычно была на парах, будто проверяя, дома ли я.

Его любовь, лишенная привычной подпитки моей ответной нежности, мутировала в собственническую паранойю. Он не спрашивал, изменила ли я ему. Он искал доказательства, что я перестала быть его. И доказательства были – в каждом моем вздохе, в каждой задержке ответа, в том, как я вздрагивала от его неожиданных прикосновений.

Я пыталась быть осторожнее. Полуночные «сигналы» от Виктора теперь не читались при Максе. Я научилась стирать смс сразу после прочтения, запоминая адрес. Но напряжение сжимало виски тисками. Я жила в состоянии перманентной обороны, и это выматывало сильнее любой физической работы.

Встречи с Виктором стали другим испытанием. Раньше он был холодным оператором. Теперь в его поведении появилась какая-то лихорадочная, нервозная энергия. Он не просто стоял в назначенном месте. Он мог резко подойти ближе, на расстояние вытянутой руки, и прошептать что-то, что врезалось в память как раскаленный нож.

– От тебя пахнет, – сказал он однажды у книжного ларька, его губы едва шевельнулись. – Его дешевый гель для душа. На твоей коже. Смой.

Или, глядя мне прямо в глаза на людной станции метро:

– Ты сегодня спала с ним. Не лги. Я вижу это в твоей походке. В твоих глазах. Ты позволяешь ему трогать то, что принадлежит мне.

Эти слова не были ревностью. Это была констатация факта, наполненная таким ледяным, беспримесным презрением, что мне становилось физически плохо. Он не ревновал. Он оценивал ущерб, нанесенный его собственности. И в этом была особая, изощренная жестокость.

Я больше не могла. Две эти силы – давящая подозрительность Макса и садистская холодность Виктора – разрывали меня пополам. Мне нужен был выход. Один. Решительный. Я поняла, что продолжать с Максом – невозможно. Это было хуже, чем ложь. Это было надругательство над тем светлым, что в нем еще оставалось. Я решила порвать с ним. На следующей неделе. Придумать, как сказать.

Но судьба – или наша общая порочная карма – распорядилась иначе.

В субботу Макс должен был уехать с друзьями на выходные на дачу. Я вздохнула с облегчением: два дня без его взгляда, два дня, чтобы собрать мысли, подготовиться. Я проводила его утром, изобразила легкую грусть. Он уехал.

Вечером пришел сигнал от Виктора. Не координаты. Впервые за долгое время – прямой адрес. Его квартира. И время: «Сейчас».

Это был приказ. И вызов. После всех его слов о «тенях» и «призраках» – прямая явка. Что-то случилось. Или он просто решил, что нам нужно новое, более болезненное падение.

Я поехала. Без раздумий. Потому что его воля все еще была сильнейшей гравитацией в моей разрушенной вселенной.

Он открыл дверь. От него пахло коньяком. Не много. Но достаточно, чтобы понять – он пил. А он никогда не пил, сохраняя контроль. Его рубашка была мятая, волосы в беспорядке. В глазах – та самая буря, что я видела перед первым поцелуем, только теперь она достигла ураганной силы.

– Входи, – бросил он хрипло и, не глядя, пошел в гостиную.

Я последовала. Он стоял у бара, доливая в бокал янтарную жидкость.

– Закрой дверь на ключ, – сказал он, не оборачиваясь.

– Что случилось?

– Закрой. Дверь.

В его голосе было что-то, заставившее меня повиноваться. Я повернула ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор.

Он обернулся, оперся о барную стойку, держа бокал.

– Он звонил мне сегодня. Макс.

Мир остановился. Воздух вымер. Я слышала только бешеный стук собственного сердца.

– Что… что он сказал?

– Спрашивал совета. Мужского. Говорил, что ты отдаляешься. Что с тобой что-то не так. Спрашивал, не замечал ли я чего. Просил… помощи.

Виктор сделал глоток, его лицо исказила гримаса, будто он глотал не коньяк, а кислоту.

– Я слушал голос своего сына. Слышал в нем боль. Растерянность. И знал, что причина этой боли – здесь. В этой комнате. Во мне. Я дал ему советы. Будь внимательней, прояви терпение, купи цветов. Хороший совет, да? От отца. От соучастника.

Он швырнул бокал в камин. Хрусталь разбился с оглушительным, яростным звоном.

– Я ненавижу тебя за это, – прошипел он. – За то, что ты заставила меня слышать это в его голосе. Я ненавижу себя. Но больше всего я ненавижу то, что даже сейчас, слушая его, я думал не о нем. Я думал о тебе. О том, как твое тело отзывается на мои прикосновения. О твоем вкусе. Это делает меня монстром. Хуже монстра.

Он подошел ко мне. Шатаясь. Впервые за все время я видела его физически неуверенным.

– И я понял одну вещь. Я не могу это отпустить. Не могу смириться с тем, что ты возвращаешься в его постель. Это уже не игра. Не эксперимент. Это… патология. И у нее есть только одно лекарство.

Он схватил меня за лицо, но не грубо. Почти с отчаянием.

– Ты должна выбрать. Прямо сейчас. Его или меня. И если ты выберешь его… – он задохнулся, его пальцы слегка задрожали. – Если ты выберешь его, я уйду. Навсегда. Но я уничтожу все на своем пути. Его карьеру. Твое будущее. Все, к чему вы прикоснетесь. Потому что я не смогу видеть этого. Поняла? Это ультиматум. От больного человека.

Я смотрела в его глаза, в эту бурю саморазрушения и всепоглощающего желания. И я понимала, что это – момент истины. Не для него. Для меня. Кто я? Жертва? Сообщница? Любовница? Ученица?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы крикнуть, что он сумасшедший, что я ненавижу его, что я вернусь к Максу.

Но слова не вышли.

Вместо них из моей груди вырвался тихий, сдавленный стон. Стоп бегства. Капитуляции. Признания.

– Я не могу вернуться к нему, – прошептала я, и это была самая страшная правда в моей жизни. – Я пыталась. Я не могу. Ты все во мне сжег.

Его губы нашли мои. На этот раз в этом поцелуе не было ненависти. Была обреченность. Как у двух смертников, которые наконец признали свою общую судьбу. Он срывал с меня одежду, а я помогала ему, торопливо, отчаянно, будто в этом была наша последняя возможность дышать.

Мы не дошли до спальни. Рухнули на ковер в гостиной. И это было не похоже на лес. Это было отчаяние. Жажда забыться, раствориться друг в друге, стереть в порошок и боль, и вину, и сам мир вокруг. Он говорил мне на ухо похабные, жестокие слова, а я отвечала ему тем же, и в этой словесной грязи было больше правды, чем во всех наших предыдущих интеллектуальных дуэлях.

Когда все закончилось, мы лежали в потемках, в полном молчании. Грех был усугублен. Преступление – повторено. И я больше не была жертвой обстоятельств. Я была добровольной участницей.

Вдруг в тишине зазвенел мой телефон, валявшийся в куртке у двери. Настойчиво, раз за разом. Я знала, кто это. Кто это может быть в такой час.

Макс.

Позвонил не ему. Мне.

Виктор услышал. Он замер. Я видела, как в темноте блеснули его глаза.

– Не бери, – тихо сказал он.

– Я должна. Он что-то заподозрил. Или просто…

– НЕ БЕРИ.

Но было уже поздно. Мой страх, моя паника, привычная реакция на звонки Макса за последние недели, взяли верх. Я вскочила, накинула на себя что-то и метнулась к телефону. Упала на колени, вытаскивая его из кармана. Экран светился именем «Максик». Я провела пальцем, поднося трубку к уху, задыхаясь.

– Алло?

– Алиса. – Его голос был странным. Плоским. Без эмоций. – Где ты?

Ложь. Нужна была ложь. Любая.

– Я… дома. Уже сплю. Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто соскучился. – Пауза. Долгая, леденящая. – Ты одна?

Мое сердце упало в бездонную яму. Я обернулась. Виктор сидел на ковре, обхватив колени, и смотрел на меня из темноты. Как призрак. Как обвинитель.

– К-конечно, одна. Катя уехала к родителям. Ты же знаешь.

Еще одна пауза. Потом он сказал очень тихо, но так четко, что каждое слово врезалось в мозг как пуля:

– Странно. А я только что звонил на городской в твою комнату. Долго звонил. Никто не ответил.

Ледяная волна накрыла меня с головой. Глупость. Элементарная, идиотская глупость. Я не подумала про городской.

– Я… я могла в душе быть, не слышала…

– В двенадцать ночи? И телефон мобильный не слышала, который прямо в руках держишь? – Его голос начал набирать силу. В нем появились знакомые нотки боли и растущей ярости. – Алиса. Где. Ты.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось. Я смотрела на Виктора, ища помощи, спасения, но он только покачал головой. Медленно, с бесконечной усталостью. Игра окончена.

– Ладно, – голос Макса в трубке стал резким, металлическим. – Не отвечай. Я и так все понял. Спокойной ночи.

Связь прервалась. Я сидела на полу, сжимая в руке безжизненный телефон, и смотрела в пустоту. Глухой треск в ушах нарастал, заглушая все.

Ошибка. Роковая, непростительная ошибка. Я поймана на лжи. Он знает. Он не знает всего, но знает достаточно. Достаточно, чтобы все рухнуло.

Виктор поднялся, подошел, взял телефон из моих оцепеневших пальцев. Посмотрел на экран.

– Поздравляю, – сказал он беззвучно. – Эксперимент завершен. Результат – тотальное разрушение. Научная ценность – нулевая. Остается только утилизировать отходы.

Он бросил телефон на диван и ушел в спальню, закрыв за собой дверь. Я осталась одна в темноте, среди запахов секса и лжи, осознавая только одно – стены, которые я так старательно строила между своими двумя жизнями, только что рухнули. И под обломками теперь буду лежать мы все.

Глава 19. После взрыва

Тишина после того звонка была иного качества. Раньше тишина в его квартире была выхолощенной, стерильной, натянутой как струна. Теперь это была тишина после взрыва – густая, запыленная, полная невидимых обломков и предчувствия окончательного обрушения. Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в темноту. Телефон лежал рядом, черный экран был похож на вход в склеп.

Из спальни доносился какой-то приглушенный шум – он не плакал, нет. Скорее, это звучало как яростное, бессильное движение – удар кулаком во что-то мягкое, резкий вздох, скрежет зубами. Звуки человека, который впервые за двадцать лет столкнулся с последствиями, которые не может купить, отменить или запугать. Его безупречная вселенная контроля дала первую, решающую трещину – не из-за бизнеса, не из-за врагов. Из-за меня. Из-за нас.

Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала леденящий, парализующий ужас. Ловушка, в которую я попала сначала по принуждению, а потом по собственной воле, захлопнулась. И теперь я сидела на ее дне, понимая, что выбраться можно только через боль – свою и, что было страшнее, чужую. Боль Макса, который сейчас там, в темноте своей дачи или уже в машине, мчащейся в город, перемалывал в голове мою ложь, мой сдавленный голос, голос отца, дававшего ему советы по сохранению отношений, которые уже были трупом.

Меня начало трясти. Сначала мелко, как в лихорадке, потом все сильнее. Зубы стучали. Я обхватила колени руками, пытаясь сдержать эту дрожь, но она шла изнутри, из самого центра, где раньше была душа, а теперь зияла черная дыра. Я представляла его лицо. Не Виктора. Макса. Его глаза, когда он понимал, что трубку в моей комнате никто не берет. В них должно было быть не просто недоумение или обида. Должен был быть ужас. Ужас человека, который внезапно обнаруживает, что фундамент его реальности – карточный домик.

Дверь в спальню открылась. Он вышел, уже одетый – в темные брюки и свежую рубашку, волосы влажные, будто он окатил голову холодной водой. Но никакая вода не могла смыть с его лица отпечаток катастрофы. Он выглядел… опустошенным. Его знаменитая, давящая уверенность испарилась. Он был просто мужчиной средних лет, стоящим на развалинах собственной жизни.

– Он приедет, – сказал он, и голос его был хриплым, лишенным всякой интонации. – Сюда. Или к тебе в общагу. Скорее сюда. Он позвонит мне. Он попросит совета, как «вернуть» тебя. – Виктор горько усмехнулся, звук был похож на сухой треск. – И я буду ему снова что-то советовать. Потому что я его отец. И потому что я трус.

Он подошел к бару, но не стал наливать. Просто уперся руками в столешницу, опустив голову.

– Я всегда считал, что контролирую все. Риски, людей, эмоции. Оказалось, я не контролирую ничего. Себя в первую очередь. Я превратил простую историю о долге в греческую трагедию. И теперь мой сын… – он замолчал, сглотнув. – Мой сын будет ее главной жертвой.

Я поднялась с пола. Ноги не слушались, были ватными.

– Я должна уйти. Встретить его. Объяснить.

– Объяснить что? – он резко обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый огонь, но быстро погас, сменившись той же ледяной усталостью. – Что его отец совратил его невесту? Что ты предпочла его старика? Какое из этих объяснений, по-твоему, убьет его меньше?

– Я не могу просто сидеть здесь и ждать!

– Ты можешь. И будешь. Потому что теперь это уже не твоя история. Это история отца и сына. А ты – просто яблоко раздора. Грязное, надкусанное яблоко. – Его слова должны были ранить. Но они лишь констатировали факт. Я чувствовала себя именно так – предметом, причиной, вещью. Два мужчины сейчас ломали копья из-за обладания мной, но в их войне не было места мне как человеку.

– Что же нам делать? – прошептала я, и в голосе моем прозвучала детская беспомощность, от которой мне стало стыдно.

– Нам? – он горько рассмеялся. – Ничего. Мы сделали уже все, что могли. Теперь мы просто наблюдатели. Я буду наблюдать, как разрушаю жизнь своего ребенка. А ты… ты будешь наблюдать, как рушится твоя. И все, что мы можем надеяться, – это чтобы обломки не похоронили нас заживо.

Он был прав. И в этом была вся безнадежность. Мы зажгли фитиль и теперь не могли его потушить. Оставалось только ждать взрыва.

Я пошла в ванную, закрылась. Посмотрела в зеркало. Лицо было бледным, под глазами – темные круги, губы распухшие от его поцелуев. На шее краснел свежий след. Я тронула его пальцами. Клеймо. Печать позора и падения. Я быстро надела свитер с высоким воротником.

Когда я вышла, он сидел в кресле у окна, глядя на ночной город. Я села напротив, на диван. Мы ждали. Как преступники в камере перед приведением приговора. Часы тикали невыносимо громко.

Мой телефон снова зазвонил через час. Макс. Виктор вздрогнул, но не повернулся. Я посмотрела на вибрирующий аппарат, как кролик на удава.

– Бери, – тихо приказал он. – И включи громкую связь.

Я сглотнула ком в горле и выполнила приказ. Нажала ответ и значок динамика.

– Алло?

– Где ты, Алиса? – его голос был ровным, слишком ровным. Как у человека, перешагнувшего через какую-то внутреннюю черту.

– Я… я не дома.

– Это я понял. Где ты конкретно? – в его тоне появилась сталь. Та самая, наследственная, от отца.

– Я не могу сказать.

– Потому что ты не одна. Так?

Молчание с моей стороны было красноречивее любого ответа.

– Я так и думал, – он произнес это почти с облегчением, как будто худшие подозрения были лучше неопределенности. – С кем?

Я посмотрела на Виктора. Он сидел не двигаясь, но его плечи напряглись.

– Макс, пожалуйста… Давай поговорим завтра. Трезвыми. Спокойно.

– Я абсолютно трезв и спокоен. Более чем когда-либо. Скажи мне имя, Алиса. Я имею право знать, кто…

В его голосе прозвучала такая недетская, сдавленная боль, что мне захотелось выть. Я зажмурилась.

– Я не могу.

– Тогда я скажу тебе, где ты. Ты в квартире на набережной. В квартире моего отца. Так?

Воздух вырвался из моих легких. Я не могла дышать. Я уставилась на Виктора. Он медленно, будто через невероятное усилие, повернул голову и посмотрел на телефон в моих руках. В его глазах я прочла то же самое ошеломление. Макс не гадал. Он знал.

– Откуда… – начала я.

– Я не идиот, Алиса! – его голос наконец сорвался, в нем затрепетала та самая, неподдельная агония. – Ты вся светилась странным светом последние месяцы! Ты отдалялась! Ты врала! И он… он вдруг стал так любезно интересоваться тобой! Приглашал, спрашивал! Мой отец, который всегда смотрел на моих подруг как на назойливых насекомых! Вы что, думали, я ничего не замечу?! Вы думали, я не вижу, как вы смотрите друг на друга?!

Он кричал. И в этом крике была не только боль. Было унижение. Унижение сына, которого предали двое самых близких людей.

– Я позвонил тебе, чтобы проверить. И когда ты соврала про домашний… я сел в машину и поехал. Я стою у его дома, Алиса. Я вижу свет в окнах. Ты там. С ним.

Я вскочила, подбежала к окну, отдернула тяжелую портьеру. Внизу, у подъезда, в свете фонаря, действительно стояла знакомая машина Макса. А рядом с ней, прислонившись к дверце, – его силуэт. Он смотрел вверх. Прямо на меня.

– Выйди ко мне. Сейчас. – его голос в трубке стал тихим, но от этого еще более страшным. – Или я поднимусь наверх. И мы все выясним лицом к лицу.

Я отшатнулась от окна, как от огня. Паника, дикая, неконтролируемая, захлестнула меня. Он здесь. Он все знает. Или почти все. Сейчас будет сцена. Крики. Слезы. Возможно, даже драка. Я представляла, как Макс врывается сюда, видит нас – его отца, меня, всю эту обстановку, полную нашего греха. Это будет конец всего.

– Не пускай его, – прошептала я, обращаясь к Виктору, в голосе – животная мольба. – Пожалуйста, не пускай.

Виктор медленно поднялся с кресла. Он выглядел… собранным. Как генерал перед проигранной битвой, который все же должен отдать последние приказы. Он подошел ко мне, взял телефон из моих дрожащих рук. Выключил громкую связь и поднес к уху.

– Макс. Это я.

Пауза на том конце провода должна была быть оглушительной. Я видела, как сжимаются челюсти Виктора.

– Нет, – твердо сказал он. – Ты не поднимешься. Ты поедешь домой. Мы поговорим завтра.

Еще пауза. Потом, даже не слыша слов, я поняла, что Макс кричит. Виктор отодвинул трубку от уха, его лицо исказила гримаса боли.

– Максим, слушай меня! – его голос прогремел, снова обретая ту властную, железную ноту, перед которой привыкли склоняться все. – Сейчас ничего хорошего из этого не выйдет. Ты в гневе. Ты не владеешь собой. Поезжай. Остынь. Завтра утром я все тебе объясню.

Кажется, Макс что-то прокричал в ответ, потому что Виктор закрыл глаза.

– Это не просьба. Это приказ. Как отец, я требую, чтобы ты сейчас сел в машину и уехал. Пожалуйста.

Он сказал это «пожалуйста» с такой несвойственной ему надломленностью, что у меня сжалось сердце. Он умолял. Умолял сына отступить, чтобы отсрочить неминуемую развязку.

Он слушал еще секунду, потом тихо сказал: «Хорошо» и положил трубку. Подошел к окну, выглянул. Я видела, как тень облегчения мелькнула на его лице.

– Он уезжает.

Машина внизу тронулась с места и медленно скрылась в ночи. Угроза миновала. На время. Но облегчения не было. Было только чувство, что мы просто оттянули смертный приговор.

Он вернул мне телефон.

– Он будет ждать моего объяснения до утра. Не больше.

– Что ты ему скажешь?

– Правду, – просто ответил Виктор. – Какую-то версию правды. Что это я во всем виноват. Что я шантажировал тебя, манипулировал, воспользовался твоей беззащитностью. Что ты – жертва.

– Но это же неправда! – вырвалось у меня. – Не вся правда. Я же…

– Тебя это не касается! – резко оборвал он. Его глаза снова вспыхнули. – Это теперь дело между мной и моим сыном. Твой долг передо мной… аннулирован. Считай, ты свободна. С сегодняшнего дня. Исчезни из нашей жизни.

Это было как удар под дых. Так резко, так окончательно. После месяцев этой адской связи, после всех этих игр, уроков, падений – просто «исчезни».

– Ты просто… выгонишь меня? Как слугу, которая набедокурила?

– Я спасаю тебя от последствий! – он повысил голос. – Ты не понимаешь? Он сейчас ненавидит тебя. Но если он узнает, что ты была не невинной овечкой, что ты шла ко мне сама, что ты отвечала на мои поцелуи… его ненависть станет такой, что сожжет тебя дотла. И я не смогу его остановить. Потому что в этой ненависти будет моя вина. Лучше пусть ненавидит одного меня.

В его словах была своя, извращенная логика. Он брал весь огонь на себя. Чтобы спасти меня? Или чтобы самому сгореть в очищающем пламени сыновнего гнева, искупив хоть часть вины?

– А что будет с тобой? – спросила я тихо.

– Со мной? – он усмехнулся. – Я буду разбираться с последствиями. Возможно, потеряю сына навсегда. Что, впрочем, заслуженно. Возможно, мне придется уехать. Чтобы не напоминать ему о… об этом. В любом случае, это моя расплата. Твоя – закончилась. Уезжай. Сейчас. Пока он не передумал и не вернулся.

Он говорил это, не глядя на меня. Смотрел куда-то в пространство, уже вычеркивая меня из своей жизни, из этого кадра. Я чувствовала, как внутри все опустошается, замерзает. Не было даже боли. Было ощущение хирургической ампутации. Только что было тело, пусть израненное, больное, но живое. А теперь – культя.

Я молча пошла в прихожую, надела куртку, обулась. Он не помогал, не провожал. Стоял в дверном проеме гостиной, наблюдая, как я собираюсь, как чужая, неловкая гостья, которую наконец выпроваживают.

Я взялась за ручку двери, потом обернулась. Последний раз.

– Виктор.

Он встретил мой взгляд. Его глаза были пустыми. В них не было ни ненависти, ни страсти, ни даже усталости. Просто пустота. Как у меня внутри.

– Что?

– Спасибо. За все.

Я не знала, за что говорю спасибо. За разрушение? За боль? За те секунды настоящей, животной жизни среди всей этой лжи? Возможно, за все сразу.

Он кивнул. Один раз. Коротко. И это было прощание.

Я вышла. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я спустилась на лифте, вышла на пустынную ночную набережную. Ветер с реки бил в лицо, заставляя вздрогнуть. Я шла, не зная куда. Не к себе – там было небезопасно. Макс мог приехать туда. Просто шла.

Мои шаги отдавались в тишине. В голове крутилась одна мысль: все кончено. Долг оплачен. Игра закончена. Роман – перевернута последняя страница. Я была свободна. Совершенно, абсолютно, ужасающая свободна. У меня не было больше ни жениха, ни любовника, ни учителя, ни тюремщика. Была только я. Та самая, настоящая, которую он так хотел найти. И теперь эта «настоящая я» была абсолютно одна в холодной ночи, с пустым кошельком, разбитым сердцем и душой, выжженной дотла.

Я остановилась у парапета, глядя на черную, тяжелую воду. Где-то там, в глубине, было дно. И мне вдруг страшно захотелось его достичь. Чтобы наконец перестать падать. Чтобы хоть что-то было твердым и реальным.

Но я не прыгнула. Я просто стояла и смотрела. Потому что он научил меня еще одной вещи – самому последнему уроку. Сила – это не в том, чтобы брать. Сила – в том, чтобы выдержать. Выдержать последствия. Выдержать пустоту. Выдержать саму себя.

Рассвет застал меня там же, на набережной, продрогшую до костей, но живую. Небо на востоке разгоралось грязно-розовым светом. Начинался новый день. Первый день моей свободы. И я не знала, что с ней делать. Но я знала, что теперь мне не на кого надеяться. Только на себя. На ту самую, сильную, страшную, одинокую женщину, которой он помог мне стать.

Я повернулась и пошла прочь от воды. Навстречу утру, в котором не было ни его, ни Макса. Только я. И это было самым страшным, что со мной происходило за все это время.