Текст книги "Бывшие. Кольцо из пепла (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 15

Обратная дорога промчалась в гробовом молчании. Слова, выплеснутые на том пустыре, висели в салоне машины, как тяжелый, невидимый груз. Амина смотрела в окно на мелькающие улицы, но видела не их, а лицо отца в день, когда пришло известие о ложном обвинении. Видела молодого, идеалистичного Джамалова брата, мечтавшего о школе. Видела самого Джамала – не того, что ломал ее жизнь, а того, что только что стоял на ветру, обнажив перед ней свою самую гнилую рану.

Он не пытался заговорить. Его руки покоились на руле, пальцы сжимали кожу так крепко, что костяшки побелели. Он привез ее на пустырь не для манипуляции. Он привез ее на исповедь. И теперь, кажется, сам боялся последствий.

Дом встретил их стерильной тишиной и теплом. Мадина, услышав шаги, выбежала в холл.

– Мама! Папа! Где вы были? – Она бросилась к Амине, но взгляд ее скользнул к Джамалу, и она чуть замедлила бег. Он был другим. Не строгим, не холодным, а каким-то выцветшим, пустым.

– По делам, – коротко ответил он, снимая куртку. – Ты что делала?

– Рисовала. Тебе показать?

Он кивнул, не глядя, и прошел в кабинет, закрыв за собой дверь. Мадина помрачнела.

– Он опять сердитый?

– Нет, солнышко. Он просто устал. Показывай свои рисунки.

Весь день Амина двигалась как автомат. Помогала Мадине, говорила с Зарифой о меню, пыталась открыть ноутбук, но не могла сосредоточиться. Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он заперся там, один на один со своими демонами, которых сам же выпустил наружу.

К ужину он не вышел. Зарифа, получившая по домофону лаконичный приказ не беспокоить, развела руками. Амина накрыла еду в тарелку, постояла с ней у двери кабинета, но не постучала. Слишком свежи были его слова, слишком обнажены нервы. Она поставила тарелку на пол у двери и ушла.

Ночью она не могла уснуть. Ворочалась на слишком большой кровати, и каждый скрип дома, каждый шорох ветра за окном заставлял ее вздрагивать. Она думала о выборе, которого, по сути, не было. Ненавидеть – уничтожить хрупкое перемирие, которое все же давало Мадине проблески нормального детства. Простить – предать память отца. Стать союзником… это значило принять его войну как свою. Сделать его врагов своими. И что страшнее всего – начать видеть в нем не только палача, но и жертву, пусть и самого себя.

Около двух часов ночи она встала, накинула халат и вышла в коридор. В доме горел только ночник у лестницы. Подойдя к кабинету, она увидела, что тарелка пуста и стоит аккуратно на полу рядом с дверью. Значит, он вышел. Или выходил.

Она спустилась на кухню за водой. И замерла на пороге. Он сидел за кухонным островом в темноте, освещенный только голубоватым светом от открытого холодильника. Перед ним стоял стакан с водой. Он сидел, ссутулившись, уставясь в одну точку. Он выглядел разбитым.

Услышав ее шаги, он медленно поднял голову. Его глаза во мраке казались огромными, пустыми.

– Не спится? – спросил он, и его голос был хриплым от долгого молчания.

– Нет. Тебе тоже?

– Я не пытался.

Она вошла, налила себе воды, села на высокий стул напротив, но не прямо, а чуть в стороне. Они сидели в полумраке, разделенные столешницей острова, как два осторожных зверя у водопоя.

– Спасибо за еду, – сказал он.

– Пожалуйста.

Тишина снова натянулась, но на этот раз она не была враждебной. Она была уставшей, общей.

– Я не ожидал, что скажу тебе все это, – нарушил молчание он. – Не планировал. Но когда мы были там… я понял, что ты имеешь право знать, в какую грязь ты втянута. Даже если это заставит тебя возненавидеть меня еще больше.

– Это не сделало ненависть сильнее, – тихо призналась Амина, глядя на воду в своем стакане. – Это… запутало все окончательно. Я не знаю, что чувствовать.

– Значит, я все сделал правильно. Ненависть – это просто. Сложность требует выбора.

Он отпил воды, поставил стакан со звоном.

– Сегодня, когда мы вернулись, и Мадина смотрела на меня… я впервые испугался не за нее. Я испугался ее. Ее взгляда. Что она увидит во мне то же, что видела ты все эти годы. И что я не смогу этого скрыть.

– Она видит больше, чем мы думаем. Но она видит и другое. То, как ты снял с нее паутину в саду. Как вытащил занозу. Как сегодня утром молча положил ей на тарелку то печенье, которое она любит, но боялась взять без спроса.

Он сжал стакан.

– Это мелочи.

– Для детей мелочи – это и есть все. Из них складывается мир. Она строит свой образ отца не из твоих бизнес-решений или прошлых грехов. Она строит его из этих мелочей.

Он задумался, его пальцы водили по запотевшему стеклу.

– Ты говорил стать союзником. Что это значит на практике? Для тебя? – спросила Амина, решаясь перейти на опасную территорию.

– Это значит перестать делить дом на свою территорию и мою. Это значит обсуждать решения, касающиеся Мадины. Это значит… не прятать от тебя угрозы. И слушать твои советы, даже если они идут вразрез с моими инстинктами. Как с Османом. Это риск. С обеих сторон.

– Для меня это значит перестать видеть в тебе только тюремщика. Это значит… возможно, иногда говорить тебе неприятные вещи. И надеяться, что ты не раздавишь меня за это.

– Я уже не смогу тебя раздавить, Амина, – он произнес это с горькой усмешкой. – Ты стала для меня слишком… важным активом. В плохом и хорошем смысле этого слова.

Он встал, подошел к окну, отодвинул штору. На улице было темно, лишь фонарь у ворот отбрасывал желтый круг света.

– Завтра приезжает архитектор с окончательными планами терминала. Я хочу, чтобы ты присутствовала.

– Я? Я в этом ничего не понимаю.

– Ты понимаешь в пространствах. В том, как люди будут в них перемещаться. Это не только логистика. Это тоже психология. Мне нужен твой взгляд. Союзник, помнишь?

Он сказал это не как приказ, а как предложение. Первое деловое предложение. Амина почувствовала, как в груди что-то дрогнуло – странное, щемящее чувство ответственности.

– Хорошо. Я буду.

Он кивнул, все еще глядя в окно.

– И еще. В пятницу. Мы едем на могилу моего брата. Я давно не был. И… я хочу взять с собой Мадину. Чтобы она знала. О той части своей семьи, которой нет. Если ты не против.

Это было больше, чем доверие. Это было включение в самый сокровенный, самый болезненный ритуал. Амина поняла, что это и есть точка невозврата. Либо они начинают делиться друг с другом не только пространством, но и памятью, болью, историей. Либо они навсегда останутся двумя параллельными линиями, скрепленными только общим ребенком.

– Я не против, – сказала она.

– Спасибо.

Он отпустил штору, повернулся к ней. В свете холодильника его лицо казалось вырезанным из пепельного камня.

– Тогда доброй ночи, Амина.

– Доброй ночи, Джамал.

Она вышла первой, оставив его в темноте кухни. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как земля под ногами больше не качается. Она все так же тверда и непрощающа. Но теперь она знала ее состав – глина, пепел, кости. И, возможно, семена чего-то иного, что еще могло попытаться прорасти сквозь эту мертвую толщу. Пусть с трудом. Пусть криво. Но прорасти.

Войдя в спальню, она не сразу легла. Подошла к окну, за которым спал город. Где-то там была пустошь, проклятая земля. И могила незнакомого мужчины, чья смерть связала их судьбы в один тугой, болезненный узел. Она положила ладонь на холодное стекло. Война не закончилась. Она просто вступила в новую, неизведанную фазу, где враг и союзник оказались одним лицом. И ей предстояло научиться жить с этим. Ради дочери. Ради себя. Ради этого сложного, сломанного, невыносимого мужчины, который стал частью ее жизни, хотит она того или нет. Выбора больше не было. Был только путь вперед. Вместе.

Глава 16

Утро после ночного разговора в кухне началось не с тишины, а с непривычного, осторожного движения. Амина, спустившись, обнаружила Джамала уже за столом. Он читал газету, но кофе стоял нетронутый, и взгляд его был рассеян. Рядом, на его обычном месте, лежала раскрытая папка с чертежами.

Увидев ее, он кивнул в сторону папки.

– Архитектор будет в одиннадцать. Если хочешь, посмотри предварительные планы.

Не приказ. Не предложение. Констатация возможности. Амина взяла папку. Листы были испещрены строгими линиями и цифрами – разметка, подъездные пути, зоны погрузки. Сухой язык логистики. Но она, как и обещала, попыталась увидеть за этим пространство. Где будут люди? Где возникнут узкие, напряженные места? Где будет скапливаться усталость?

Мадина пришла на завтрак, и Джамал, отложив газету, спросил ее, хочет ли она сегодня вечером помочь ему выбрать рамку для одной старой фотографии. Девочка, удивленная, но польщенная, согласилась.

В одиннадцать прибыл архитектор – молодой, энергичный, явно нервничающий перед боссом. Совещание проходило в кабинете. Амина сидела чуть в стороне, слушала. Джамал задавал резкие, точные вопросы о несущих конструкциях, о нагрузках, о сроках. Он был в своей стихии – жесткий, требовательный, бескомпромиссный.

И вот, когда архитектор, запинаясь, начал объяснять планировку зоны отдыха для водителей – тесное помещение без окон в глубине комплекса, – Амина не выдержала.

– Это ошибка.

Все взгляды устремились на нее. Архитектор замер с указкой в руке. Джамал медленно повернул кресло, его лицо не выражало ничего.

– Продолжай.

– Люди, которые будут там работать, – водители, грузчики. Их труд физический, монотонный, стрессовый. Загнать их на перекур в бетонный ящик без дневного света – это не отдых. Это дополнительное подавление. Они будут выходить злее, уставше. Это скажется на безопасности, на атмосфере. Нужно остекление. Хотя бы с одной стороны. И зелень. Пусть даже искусственную.

Архитектор начал что-то бормотать про смету и несущие стены. Джамал поднял руку, заставив его замолчать. Его взгляд был прикован к Амине.

– Твои аргументы?

– Люди – не роботы. Уставший, озлобленный человек совершает ошибки. Ломает технику, провоцирует конфликты. Дешевле один раз вложиться в человечное пространство, чем потом постоянно платить за ремонты и разбирательства. Это не благотворительность. Это инвестиция в стабильность.

В кабинете повисла тишина. Архитектор переводил взгляд с нее на Джамала и обратно, явно ожидая взрыва. Джамал откинулся в кресле, постучал пальцами по столу.

– Пересчитайте. Вариант с остеклением северной стены и минимальным озеленением. Завтра к десяти. – Он бросил взгляд на архитектора. – Все.

Тот, не веря своему счастью, собрал бумаги и почти выбежал. Дверь закрылась. Джамал повернулся к Амине.

– Инвестиция в стабильность. Хорошая формулировка. Возьму это за правило. Со мной нужно говорить на языке выгоды. Даже если за ним стоит что-то иное.

– Это был язык выгоды.

– Отчасти. – Он встал, подошел к окну. – Но я видел, как ты смотрела на этот чертеж. Ты видела не смету. Ты видела людей в этой коробке. Так вот. Больше никогда при посторонних. Ты можешь быть права сто раз, но показывать, что думаешь о чьих-то чувствах, – слабость в моем мире. Запоминают слабость. Используют.

Это был не выговор. Это был урок. Урок союзнику.

– Поняла.

– Хорошо. Теперь готовься. Через час едем.

Поездка на кладбище была молчаливой, но не тягостной. Джамал купил по дороге простые цветы – не дорогой венок, а скромные хризантемы. Кладбище было старым, горным, с видом на хребты. Могила брата оказалась простой, почти аскетичной – темный камень, лаконичная надпись. Ничего показного.

Джамал долго стоял, молчал. Потом положил цветы, поправил камень, не требующий поправки. Мадина, притихшая, держалась за руку Амины, широкими глазами наблюдая за отцом. Она впервые видела его таким – безоружным, беззащитным перед памятью.

– Это твой дядя, – тихо сказал Джамал, не оборачиваясь. – Его звали Арсен. Он был хорошим человеком. Слишком хорошим для этого мира.

– Он похож на тебя? – спросила Мадина.

– Нет. Он улыбался чаще.

Он сделал шаг назад, давая им место. Амина подошла, положила свою веточку цветов. Она чувствовала странную связь с этим незнакомцем под камнем. Он был причиной. Причиной ее горя и причиной того, что она сейчас стояла здесь, рядом с его братом.

– Простите, – прошептала она, сама не зная, к кому обращается – к Арсену, к отцу, ко всем.

На обратном пути Мадина, утомленная тишиной и грузом взрослых эмоций, уснула. В машине Джамал сказал, глядя на дорогу:

– Спасибо, что поехала.

– Мы должны были.

– Не должны. Сделали. Это разница.

Вечером, после ужина, когда Мадина уже спала, а Амина сидела в гостиной с книгой, раздался звонок домофона у ворот. Зарифа, проверив монитор, позвала Джамала. Лицо ее было настороженным.

– Хозяин, там молодой парень. Говорит, что ему передали пакет для вас. Без предупреждения.

Джамал нахмурился, вышел в холл. Амина, почуяв неладное, последовала. На экране монитора был виден нервный молодой человек в простой куртке, держащий в руках плотный коричневый конверт формата А4.

– Спроси, от кого, – приказал Джамал Зарифе.

Ответ, видимо, не удовлетворил его. Лицо застыло маской.

– Пусть оставит в почтовом ящике у ворот и уходит. Скажи, что я позже заберу.

Когда парень скрылся из виду, Джамал не двинулся с места. Он смотрел на экран, где теперь была пустота.

– Не подходи к воротам. Никто не подходит. Я сам. – Он взял куртку.

– Джамал, что это?

– Не знаю. Поэтому я иду один.

Он вышел. Амина подбежала к окну, выходящему на подъезд. Она видела, как он, не спеша, вышел за ворота, огляделся, подошел к почтовому ящику. Его движения были плавными, но готовыми к взрыву. Он достал конверт, не открывая, ощупал, поднес к свету фонаря. Потом резко развернулся и быстро вернулся в дом.

В холле он разорвал конверт. Внутри были фотографии. Он пробежал их глазами, и все его тело напряглось, как у зверя, уловившего запах опасности. Амина, стоя в нескольких шагах, увидела мелькнувшие кадры – она и Мадина в саду несколько дней назад. Она, ведущая Мадину за руку в детский сад утром. Крупные планы. Снятые скрытой камерой или длиннофокусным объективом.

– Кто? – выдохнула она.

Джамал перевернул последнюю фотографию. На обороте было грубо нацарапано черным маркером: «Напоминание. Цены растут».

Он не сказал ни слова. Просто собрал все фотографии, аккуратно сложил их обратно в конверт. Его лицо было страшным в своем абсолютном, ледяном спокойствии.

– Это не Осман. У него уже нет причин. Это кто-то другой. Кто-то, кто следил за Османом или следил за мной. И решил, что нашел новый рычаг.

– Мадина… – голос Амины сорвался.

– Я знаю. С завтрашнего дня ее в сад не водить. Занятия здесь. Выход из дома – только со мной или с двумя охранниками. И ты. Ни шага без предупреждения.

Он говорил методично, без паники, но каждый звук был отлит из стали.

– Ты обещал… союз. Вот он. Первая атака. Напрямую на тебя. На нее. Готовься.

Он повернулся и пошел к кабинету, чтобы звонить, отдавать приказы, снова погружаться в войну. Амина осталась в холле, обняв себя за плечи. Страх вернулся, знакомый и липкий. Но теперь он был другим. Он был общим. И в нем, сквозь леденящий ужас, пробивалось что-то твердое, почти яростное. Они тронули ее дочь. Ее дочь. И того человека за дверью кабинета, который, каким бы он ни был, стал ее единственным щитом.

Она поднялась наверх, в комнату Мадины. Девочка спала, безмятежная, не зная, что ее мир снова сузился до размеров охраняемой крепости. Амина села на край кровати, взяла ее теплую ладонь в свою. И впервые за много лет она не просто боялась. Она злилась. Глухо, отчаянно злилась на тех, кто снова врывался в их жизнь, кто использовал ребенка как разменную монету.

Джамал, войдя в комнату и увидев ее там, остановился на пороге.

– Она не должна знать, – сказал он тихо.

– Я знаю.

– Я решу эту проблему.

– Мы решим, – поправила его Амина, поднимая на него глаза. В ее взгляде не было покорности. Была та же сталь, что и в его голосе, только закаленная иным огнем – материнским. – Союзники. Помнишь?

Он смотрел на нее, на спящую дочь, на их соединенные руки. Кивнул, один раз, резко.

– Тогда первое правило союза. Я делаю грязную работу. Ты обеспечиваешь тыл. Ее спокойствие. Ее нормальность. Это твоя зона ответственности. И ты не имеешь права дать слабину.

– Не дам.

Он развернулся и ушел. Амина осталась сидеть в темноте, слушая ровное дыхание дочери. Страх никуда не делся. Но теперь он был не парализующим, а мобилизующим. Враги объявились. Они были где-то там, в темноте. А здесь, в этой комнате, была ее дочь. И там, за дверью кабинета, был их общий, сложный, опасный союзник. И она была частью этого союза. Не пешкой. Не заложницей. Стеною. Частью крепости.

Она наклонилась, поцеловала Мадину в лоб.

– Никто не тронет тебя, – прошептала она в тишину. – Никто. Потому что у тебя теперь есть не только мама. У тебя есть целая армия. И ее командир, какой бы он ни был, готов сжечь весь мир, чтобы защитить тебя. А я… я буду следить, чтобы он не сжег нас самих в этой пожаре.

И впервые за все время она почувствовала не бессилие, а странную, жгучую силу. Силу, рожденную в самом сердце опасности. Силу союзника, у которого есть что терять.

Глава 17

Ночь после фотографий прошла в тревожном полусне. Амина вставала каждый час, подходила к окну, вглядываясь в темный сад, где теперь, она знала, скрытно дежурили люди Джамала. Дом превратился в крепость по-настоящему. Тишина за его стенами стала зловещей.

Утром новые правила вступили в силу. У подъезда стояла незнакомая машина с тонированными стеклами. Из нее вышел молодой, спортивного вида мужчина, представившийся Исламом. Он будет сопровождать Мадину на прогулках. Его лицо было вежливым, но глаза постоянно сканировали пространство.

Мадина, увидев незнакомца у дверей, спряталась за Амину.

– Мам, кто это?

– Это друг папы. Он будет гулять с нами, чтобы нам было безопасно.

– А почему нельзя просто нам?

На этот вопрос не нашлось простого ответа. Джамал, спустившись, взял ситуацию в свои руки. Он опустился на корточки перед дочерью.

– Потому что в мире есть не только хорошие люди. И папа должен быть уверен, что с тобой и мамой все в порядке, даже когда он на работе. Ислам – сильный. Он поможет, если что.

Его тон был спокойным, объясняющим, но не допускающим возражений. Мадина кивнула, не понимая, но чувствуя серьезность. Ее мир снова сжался, стал контролируемым и подозрительным.

Амина пыталась сохранить видимость нормальности. Она уговорила Джамала разрешить урок рисования – художница приехала, но теперь ее машину тщательно проверяли на въезде. Занятия проходили в гостиной под бесстрастным взглядом Ислама, стоявшего у двери. Мадина рисовала молча, краски ложились на бумагу темными, нервными пятнами.

Вечером Джамал вернулся раньше обычного. Он сразу прошел в кабинет, вызвал к себе Ислама и еще двух мужчин, чьи имена Амина не слышала. Разговор за закрытой дверью был долгим и тихим. Потом он вышел, лицо его было каменным, но в глазах горел холодный, методичный огонь. Он нашел того, кто сделал фотографии. Не заказчика, а исполнителя. Местного мелкого хулигана с большими долгами. Тот, после недолгой беседы, сдал человека, который нанял его. Имя ничего не сказало Амине, но Джамал, услышав его, лишь кивнул, словно подтвердил догадку.

– Это из старых дел, – коротко пояснил он Амине за ужином, когда Мадину увел Ислам готовиться ко сну. – Конкурент, которого я когда-то вытеснил с рынка. Решил, что теперь, когда у меня есть… слабое место, можно надавить. Ошибся.

– Что ты будешь делать?

– То, что делаю всегда. Убеждать. Денежно или иначе. Он бизнесмен. У него тоже есть что терять. Завтра с ним встречусь.

Он говорил об этом так, будто планировал деловую сделку. Но Амина видела жесткую складку у его рта. Это была не сделка. Это была демонстрация силы.

– Без насилия, – вырвалось у нее.

Он поднял на нее взгляд.

– Насилие – неэффективный инструмент. Оно оставляет следы, вопросы. Я предпочитаю чистые методы. Страх, выгода, информация. Он отступит.

Она хотела спросить «а если нет?», но не стала. Ответ был в его глазах. Тогда будут другие методы. Любые.

Ночью Мадине приснился кошмар. Ее крик разорвал тишину дома. Амина первой вбежала в комнату. Девочка металась в постели, всхлипывая что-то про большую черную птицу. Амина обняла ее, стала укачивать.

В дверях появился Джамал. Он стоял в темноте, наблюдая. Потом вошел, сел на край кровати с неловкостью человека, не знающего, как утешать.

– Это просто сон, – сказал он глуховато. – Он не настоящий.

– Он был настоящий! – всхлипнула Мадина. – Он хотел меня унести!

– Никто тебя не унесет, – его голос окреп, обрел привычную уверенность. – Потому что я не позволю. И мама не позволит. И даже Ислам не позволит. Мы все здесь. Сон – это просто картинки в голове. Их можно прогнать. Хочешь, научу?

Мадина, уткнувшись лицом в мамину шею, кивнула. Джамал, после секундного колебания, протянул руку и положил свою большую ладонь ей на спину, поверх одеяла.

– Закрой глаза. Представь свою самую сильную игрушку. Ту, что может всех победить. Поставь ее между собой и этой птицей. И прикажи ей защищать. Громко. Внутри себя.

Девочка зажмурилась сильнее, ее лицо исказилось от напряжения. Потом она прошептала:

– Моя лошадка с розовой гривой… она сказала птице уйти.

– И что птица?

– Она… испугалась и улетела.

– Вот видишь. Ты сильнее. Потому что у тебя есть армия. Даже во сне. Теперь спи.

Его рука оставалась на ее спине, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким. Потом он осторожно убрал ее, встал.

– Она слишком впечатлительная, – тихо сказал он Амине уже в коридоре. – Как ты.

– Это не недостаток.

– В нашем мире – недостаток. Но… исправим. Не ее. Мир вокруг.

Он ушел к себе. Амина вернулась в свою комнату, но сон не шел. Она вышла на балкон. Ночь была холодной, звездной. Внизу, в тени кедра, она увидела слабый огонек сигареты. Охранник. Они были везде.

Чувство удушья снова накатило на нее. Не только из-за угрозы. Из-за этой жизни в осаде, в золотой, душной клетке с вооруженной охраной. Она хотела вырваться. Хотя бы ненадолго.

На следующее утро, за завтраком, она нарушила молчание.

– Сегодня после обеда я хочу съездить в свою старую студию. Забрать кое-какие личные вещи. И отдать ключи партнеру окончательно.

Джамал отложил газету.

– Сейчас не лучшее время.

– Это необходимо. Я должна это сделать самой. Закрыть ту жизнь. Чтобы полностью сосредоточиться на этой. – Она смотрела на него прямо, используя его же логику. – Это важно для стабильности. Для тыла.

Он изучал ее лицо, ища подвох.

– Ислам с тобой. И вторая машина с охраной следом. Ты заходишь, забираешь, выходишь. Никаких долгих разговоров. Особенно с Тимуром.

– Он просто передаст ключи и документы. Не больше.

– Хорошо. В три часа. Я дам указания.

Студия находилась в старом, но престижном районе, в двухэтажном особнячке, переделанном под офисы. Увидев знакомую дверь с вывеской «Амина и Тимур. Дизайн интерьеров», у Амины сжалось сердце. Это была не просто работа. Это была ее независимость.

Тимур ждал ее внутри. Его доброе, умное лицо омрачилось, когда он увидел ее в окружении Ислама, который остался у входа, и еще одного мужчины, оставшегося у машины.

– Амина, что происходит? Ты в порядке?

– Все хорошо, Тимур. Просто обстоятельства. – Она постаралась улыбнуться, но чувствовала, как это получается неестественно. – Я пришла забрать свои эскизы и личные вещи. И отдать ключи. Решено, я выхожу из дела.

Он хотел что-то сказать, протестовать, спросить, но увидел ее взгляд – усталый, предупреждающий – и сдался. Помог собрать папки, старый графический планшет, коробку с безделушками с ее стола. Когда коробка была готова, он не выдержал.

– Он тебя держит против воли? Скажи одно слово. Я сделаю что угодно.

– Нет, Тимур. Все сложнее. У меня… семья теперь. И обязательства. Это мой выбор.

Ложь далась ей тяжело, но это была не вся ложь. Часть ее действительно уже делала этот выбор, каким бы чудовищным он ни казался со стороны.

– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь… – он протянул ей старый ключ от запасного выхода в подсобке. – Ты знаешь, где я.

Амина взяла ключ, почувствовав его холодный металл в ладони. Символ выхода, которого не существовало. Она сунула его в карман, не глядя.

– Спасибо за все. Продолжай без меня. У тебя все получится.

Она обняла его на прощание, быстрый, дружеский жест, и вышла, чувствуя, как Ислам оценивающе смотрит на нее. Коробку погрузили в багажник. Она села в машину, не оглядываясь на студию, на свою прошлую жизнь, которую только что похоронила официально.

Дома она отнесла коробку в свою комнату и опустила ее в самый дальний угол гардеробной. Потом вынула ключ от студии, подержала в руках. Он был легким и бесполезным. Она подошла к окну, открыла створку и выбросила ключ в густые заросли кустарника под балконом. Он бесшумно исчез в листве. Не выход. Просто жест. Ритуал прощания.

Дверь открылась. Вошел Джамал. Он смотрел на нее, на пустые руки, на открытое окно.

– Все уладила?

– Да.

– Хорошо. – Он помолчал. – Встреча с тем человеком состоялась. Он больше не будет беспокоить. Проблема решена.

Он не уточнял, как. Амина не спрашивала. Она просто кивнула.

– Завтра, – сказал он неожиданно, – отменяем охрану внутри дома. Только наружный периметр. Ислам будет сопровождать на прогулках, но не заходить в комнаты. Мадине нужно дать передышку. И тебе тоже.

Это была уступка. Большая. Признание того, что осада душит не только врага, но и своих.

– Спасибо.

– Не за что. Это стратегическое решение. – Он повернулся к выходу, но задержался. – И… эскизы из той коробки. Если они тебе дороги, не прячь их. Развесь в комнате. Пусть Мадина видит, чем занималась ее мама. Это тоже часть… нормальности.

Он вышел, оставив ее одну с удивлением и новой, странной теплотой в груди. Он не просто управлял угрозами. Он пытался управлять атмосферой. Создавать ту самую нормальность, о которой они все отчаянно мечтали.

Амина подошла к гардеробной, достала из коробки папку со своими лучшими работами. Она села на пол, разложила их перед собой. Линии, цвета, свет. Миры, которые она создавала для других. Теперь ей предстояло создать что-то похожее здесь, внутри этих стен. Не для клиента. Для себя. Для дочери. Для него. Это был самый сложный проект в ее жизни. И первый, в котором она чувствовала себя не подневольным исполнителем, а… соавтором. Странным, запуганным, но полным решимости соавтором в строительстве их общей, хрупкой и опасной реальности.