Текст книги "Бывшие. Кольцо из пепла (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Альма Смит
Бывшие. Кольцо из пепла

Глава 1

Ветер с Каспия был предателем. Он гнал по проспекту не свежесть, а колючую пыль, выбивающуюся из-под колес бесчисленных иномарок. Амина прижала к груди кожаную папку с эскизами, словно этот тонкий барьер мог защитить ее от прошлого. Семь лет. Семь лет она выстраивала здесь, в Махачкале, новую жизнь. Кирпичик за кирпичиком, скрепляя их потом, бессонными ночами и железной волей. Не Амина из горного аула, дочь опозоренного учителя, а Амина – ханум, востребованный дизайнер интерьеров. И мама Мадины. Только мама.

Телефон завибрировал в кармане пальто, и мир на секунду замер. Незнакомый номер. Ледяная игла пронзила солнечное сплетение, тут же сменившись жаром паники. Она знала. Знала с того самого дня, как алгоритм безжалостно выкинул ей на глаза новость: «Предприниматель Джамал Абдуллаев расширяет бизнес в регионе». Фотография. Он смотрел в камеру темными, ничего не выражающими глазами человека, который купил уже все, что можно.

Она проигнорировала первый звонок. Второй. На третий раз палец нажал на зеленую кнопку сам по себе, повинуясь древнему инстинкту – встретить угрозу лицом к лицу.

Голос в трубке был тембром, от которого сжималось все внутри. Низкий, ровный, лишенный вопросительных интонаций. Голос-приказ.

– Амина? Мы должны встретиться.

Казалось, даже воздух вокруг стал разреженным. Она сжала папку так, что кожа затрещала.

– У нас нет тем для разговоров.

– Ошибаешься. Есть одна. Очень важная. Завтра. В пять. Ресторан «Сарыкум». Если не придешь, я найду тебя сам. Уверен, детскому саду «Солнышко» будет интересно узнать некоторые подробности о родителях их воспитанницы.

Щелчок в трубке прозвучал громче любого хлопка. Амина стояла посреди шумящего проспекта, но слышала только бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках. «Солнышко». Группа Мадины. Он знал не только ее номер. Он провел разведку. Он уже подбирался к ее дочери, дотрагивался своим вниманием к самому святому, что у нее было.

Весь следующий день прошел в тумане. Она отменила встречи, сказала коллеге, что плохо себя чувствует, и целые часы провела, глядя на спящую Мадину, на ее пухлые ресницы, на беззащитный завиток на затылке. Семь лет назад он отнял у нее отца, покой, будущее. Теперь пришел за этим. За ее светом.

«Сарыкум» парил над вечерним городом, стеклянный кокон, полный приглушенного звона бокалов и деловых разговоров. Амина вошла, чувствуя, как дорогое платье, надетое как доспехи, натирает кожу. Она должна была выглядеть неуязвимой. Успешной. Не той испуганной девочкой из прошлого.

Он сидел у панорамного окна, за столиком, с которого был виден весь залив, усыпанный огнями. Джамал. Время не испортило его, а отточило. Сгладило юношескую угловатость, добавив рубленой, скульптурной четкости линиям скул, жесткой складке у рта. Он был красивым. Опасной, холодной красотой обледенелой вершины. Дорогой темный пиджак лежал на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч.

Он не встал. Лишь кивнул на стул напротив, взгляд скользнул по ней с головы до ног – быстрая, безличная оценка активов.

– Ты изменилась.

Голос был ровным, констатирующим факт. В нем не было ни капли того хаоса, который кипел в ней.

– И ты, – выдавила она, опускаясь на стул. Спина была прямая, как прут.

Официант, словно вынырнув из тени, возник у стола. Джамал, не отрывая глаз от Амины, махнул рукой.

– Минеральную воду. Без газа.

– Для меня тоже, – сказала Амина. Ей нужно было трезвое мышление. Хотя хотелось чего-то очень крепкого.

Он отпил из уже стоявшего перед ним стакана, поставил его точно на круг след от влаги на скатерти.

– Я провел расследование. О событиях семилетней давности. Был убежден, что твой отец виновен в смерти моего брата. Я был… ослеплен. Искал виноватых там, где их не было.

Внутри у Амины все оборвалось и сжалось в тугой, раскаленный ком. Ослеплен. Всего одно слово. Им он пытался стереть все: ночные звонки с угрозами, лживые обвинения в краже, распространяемые по всему аулу, инфаркт отца, случившийся от беспомощности и позора. Ее собственную плененность в пустом доме его отца на окраине села – темную, холодную комнату, где пахло пылью и отчаянием.

– Извини – слишком тяжелое для тебя слово? – спросила она, и собственный голос прозвучал отчужденно, будто принадлежал другому человеку.

Джамал откинулся на спинку стула, его поза говорила о расслабленности, но глаза, эти темные, непроглядные глаза, были сфокусированы на ней с хищной интенсивностью.

– Слова ничего не меняют. Дела – меняют. Я знаю о ребенке, Амина.

Тишина, наступившая после этой фразы, была оглушительной. Она вобрала в себя и звон посуды, и далекий смех, и даже, казалось, биение ее сердца. Воздух перестал поступать в легкие.

– О чем ты? – шепотом выдавила она.

– Мадина. Шесть лет. Рождена в клинике «Мать и Дитя» через девять месяцев и одну неделю после той ночи. После того, как я, думая, что наказываю семью врага, запер там тебя. Я не считал тебя человеком тогда. Для меня ты была инструментом. Орудием мести. Ошибкой вышло – инструмент оказался хрупким, а месть – слепой.

Каждое его слово было как удар тупым ножом. Холодным, методичным. Он выложил перед ней всю ее тайну, разложенную по полочкам, пронумерованную, как доказательства в суде.

– Она не твоя, – сказала Амина, и это прозвучало жалко, детски-беспомощно, даже в ее собственных ушах.

Уголок его рта дрогнул – не улыбка, а что-то похожее на гримасу презрения к этой слабой попытке лжи.

– Тест ДНК легко это подтвердит или опровергнет. Ты хочешь, чтобы его делали принудительно, через суд? С оглаской? Твои клиенты, эти благопристойные семьи, как думаешь, оценят историю о том, как мать-одиночка скрывает от отца его ребенка? А судьи здесь… – он сделал паузу, дав словам набрать вес, – судьи здесь уважают отцовские права. Особенно отцов, которые могут обеспечить будущее. Я предлагаю иное. Исправление.

– Какое еще исправление? – голос ее наконец сорвался, в нем зазвенела давно копившаяся обида.

– Брак. Законный, по всем нашим обычаям и по закону. Ты и Мадина переезжаете ко мне. У девочки будет моя фамилия, мое положение, мое покровительство. Она вырастет в полной, уважаемой семье. А память о твоем отце… – он слегка мотнул головой, – я верну ему честь. Очищу его имя. Фонд его имени, стипендии для учеников его школы. Все, что пожелаешь.

Амина смотрела на него, и ей казалось, что она сошла с ума. Он говорил о браке. О семье. Тот, кто превратил ее жизнь в ад.

– Ты с ума сошел, – прошептала она. – Ты думаешь, брак решит все? Замажешь грязь золотым кольцом?

Он усмехнулся. Это была короткая, сухая усмешка, от которой по коже побежали мурашки. В ней не было ни капли тепла, только ледяное презрение к ее наивности.

– Меня не интересует, что ты думаешь. Меня интересует только одно: чтобы моя дочь росла в полноценной семье. В моей семье.

– Она и так в семье! – вырвалось у Амины, она уже почти не контролировала себя.

– В семье без отца? – он фыркнул, и этот звук был унизительнее любой тирады. – В семье, где мать живет в постоянном страхе, что правда всплывет? Где каждый звонок с незнакомого номера заставляет ее бледнеть, как сейчас? Я даю ей безопасность. А тебе – шанс больше не бояться. И шанс вернуть честь роду. Это не предложение, Амина. Это единственный разумный выход.

Это была не сделка. Это был акт капитуляции. Красиво упакованный, но плен.

– А если я откажусь?

Он наклонился через стол, сократив дистанцию. От него пахло дорогим парфюмом и холодной сталью.

– Тогда я буду бороться за опеку. У меня есть ресурсы, связи и очень убедительные адвокаты. И есть досье. О том, как ты скрывала от отца его внучку. Как строила жизнь на лжи. Я сделаю так, что тебе оставят только право на свидания. И эти свидания будут проходить под присмотром в моем доме. Ты станешь для Мадины гостьей. Призраком из прошлого.

Он встал, отбросив на белую скатерть тонкую папку из темной кожи.

– Здесь предварительный контракт. Все условия. Гарантии твоего финансового обеспечения. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Кроме свободы. На размышление – три дня.

И он ушел. Не оглядываясь. Растворился в полумраке ресторана, оставив ее одну перед огромным, бездушным окном, за которым раскинулся город. Ее город. Который внезапно перестал быть убежищем. Который стал клеткой с прозрачными стенами.

Она не помнила, как вышла на улицу. Ветер, все тот же предательский ветер с Каспия, ударил ей в лицо. Амина судорожно вдохнула, пытаясь наполнить ледяным воздухом онемевшие легкие. В кармане пальто жгло мобильник, а в голове, с навязчивой четкостью, стучал один-единственный вопрос: как рассказать шестилетней девочке, что скоро у нее появится отец? Отец, который когда-то разбил жизнь ее мамы на осколки. И теперь собрался склеить их обратно в новую, жутковатую форму, называемую семьей.

Глава 2

Три дня. Семьдесят два часа. Они растянулись в липкую, беспросветную паутину, где каждый звук, каждый луч света казался издевательством. Амина двигалась по квартире, словно автомат, выполняя привычные действия: разогревала ужин, проверяла уроки, читала сказку на ночь. Но внутри все было выжжено дотла.

Она лежала ночью рядом с Мадиной, слушала ее ровное дыхание и чувствовала, как страх сковывает ребра стальными обручами. Рука сама тянулась к телефону, чтобы погуглить права отцов при установлении отцовства, борьба за опеку, и каждый новый заголовок, каждая история на форумах была хуже предыдущей. Ресурсы, связи, убедительные адвокаты. Он не блефовал.

На второй день она открыла папку. Контракт был составлен безупречно, сухим юридическим языком, который описывал ее будущее как список условий и компенсаций. Отдельная статья – финансирование образования Мадины, включая зарубежные вузы. Отдельная – ее собственное содержание: ежемесячные суммы, которые казались нереально огромными. Отдельным пунктом шло восстановление доброго имени ее отца: учреждение ежегодной премии для учителей района, ремонт школы в ауле. Все прописано, все учтено. Все, кроме ее согласия. Оно подразумевалось, как неизбежность.

Вечером второго дня позвонила сестра.

– Амина, ты как? Голос какой-то пустой.

– Устала, Лаура. Проект сложный.

– Слушай, мне тут один знакомый из мэрии сказал… К тебе кто-то интересовался? Спрашивали про нашу семью, про отца. Я сказала, что ничего не знаю, но…

Ледяная волна накрыла с головой. Он действовал быстро и с разных флангов. Давил, не давая опомниться.

– Ничего страшного, – соврала Амина, и голос задрожал. – Спасибо, что предупредила.

– Ты точно в порядке? Мне приехать?

– Нет-нет, все хорошо. Мадина немного приболела, вот я и нервничаю.

Она положила трубку и уперлась лбом в холодное стекло балконной двери. Лгать приходилось все чаще. Ложь была цементом ее старой жизни. А теперь он предлагал легализовать ее, возвести в ранг закона, скрепить печатью и подписями.

Наступило утро третьего дня. Решающего. Мадина, сидя за завтраком, ковыряла ложкой в манной каше.

– Мам, а папа мой где?

Амина едва не уронила чашку. Чай расплескался, оставив на столе горячее коричневое пятно.

– Почему… почему ты спрашиваешь?

– Настя в саду говорит, что у всех есть папа. Говорит, что мой, наверное, плохой, раз его нет. А он плохой?

Горечь подступила к горлу, едкая и безжалостная. Амина опустилась на колени перед стулом, взяла маленькие теплые ладони в свои.

– Твой папа не плохой, солнце. Он просто… он далеко. Он не знает о нас. Но знаешь что? Иногда так бывает, что люди не знают о самом главном. Им нужно время, чтобы найти это.

– А мы его найдем?

– Возможно, – выдохнула Амина, смахивая предательскую слезу. – Возможно, он сам нас найдет.

После сада она осталась одна в гулкой тишине квартиры. Три дня истекли. Пора отвечать. Она взяла телефон, тот самый номер, который теперь был выжжен в памяти.

Он ответил после первого гудка.

– Я слушаю.

– Я согласна, – прозвучало тихо, но четко. Никаких предисловий. – Но у меня есть условия.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина.

– Говори.

– Мадина ничего не знает о том, как все было. Она не должна узнать. Никогда. Ты для нее – папа, который был далеко, а теперь вернулся. Никаких упреков, никаких намеков. Никогда.

– Принято, – последовал немедленный ответ.

– Второе. Мы не спим в одной комнате. Никогда. У меня должна быть своя комната с замком.

– Брачная комната будет общей для гостей. Фактически – как скажешь.

– Третье. Я продолжаю работать. Хотя бы частично. Это мое.

На этот раз пауза затянулась.

– Клиенты не должны знать о наших… договоренностях. Ты будешь принимать их у себя? – в его голосе послышалось легкое напряжение.

– У меня будет отдельный кабинет. Или я буду ездить в студию. Это не обсуждается.

– Хорошо. Что еще?

– Я хочу, чтобы все, что ты обещал насчет отца, было выполнено в первую очередь. До… до свадьбы.

– Юристы уже готовят документы по фонду. Через неделю все будет официально.

Амина закрыла глаза. Так быстро. Он все просчитал на десять шагов вперед.

– И последнее. Ты никогда не поднимешь на меня руку. И не повысишь голос на Мадину. Никогда.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.

– Я не быдло, Амина. Я не собираюсь терроризировать свою семью. Ты получишь безопасность. В полном объеме. Договорились?

– Договорились, – прошептала она, чувствуя, как с ее уст слетает последняя крупица свободы.

– Завтра в десять утра за тобой заедет машина. Собирай только необходимое. Все остальное купим на месте. И, Амина… – он сделал едва уловимую паузу, – не пытайся играть со мной в игры. Ради девочки.

Связь прервалась. Она медленно опустила телефон. Все было кончено. Решение принято. Теперь нужно было жить с его последствиями.

Вечером она села на ковер в гостиной, где Мадина раскладывала пазл с принцессами.

– Солнце, нам нужно поговорить.

– Я слушаю, мам.

– Помнишь, я говорила, что папа далеко и он нас ищет?

Мадина широко раскрыла глаза, кивнула, не отрывая взгляда.

– Он нашел нас. И он хочет жить с нами. В большом новом доме. Мы переедем туда завтра.

Лицо девочки отразило целую бурю эмоций: недоверие, любопытство, испуг, смутную надежду.

– Он… он хороший?

– Он очень хочет стать хорошим папой для тебя, – сказала Амина, выбирая слова с осторожностью сапера. – Но он долго нас не видел, он может быть строгим. И немного чужим. Тебе может быть страшно или непривычно. Это нормально. Ты можешь всегда рассказать мне все, что чувствуешь. Обещаешь?

– Обещаю. А как его зовут?

– Джамал.

– Джа-мал, – растянула Мадина, пробуя имя на вкус. – А он будет читать мне сказки?

– Если ты его попросишь, думаю, да.

– А он… он любит тебя?

Вопрос повис в воздухе, острый и недетский. Амина взяла дочь на руки, прижала к себе, пряча свое лицо в ее мягких волосах.

– Он любит тебя. Это самое главное. Все остальное… мы как-нибудь.

Ночь перед отъездом была самой длинной в ее жизни. Она ходила по маленькой квартире, трогала вещи, которые не брала с собой: фотографию отца на выпускном, старую вышитую подушку матери, первую кривую кружку, слепленную Мадиной в детском саду. Это была жизнь, которую она выстрадала. И теперь добровольно, под дулом пистолета, именуемого благом ребенка, покидала ее.

Утром, ровно в десять, под окном остановился черный внедорожник. Из него вышел не шофер, а сам Джамал. Он стоял на асфальте в простых темных джинсах и свитере, без пиджака, заложив руки в карманы, и смотрел на ее окно. Ждал.

Амина взяла за руку Мадину, плотнее закутала ее в курточку.

– Все, поехали.

– Мам, я боюсь.

– Я с тобой. Всегда, – сказала она и открыла дверь.

Они спустились по лестнице. Джамал при их появлении сделал шаг вперед. Его взгляд скользнул по Амине, холодный и оценивающий, а затем упал на девочку, прижавшуюся к материнской ноге. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то неуловимое, мгновенное. Возможно, просто игра света.

– Здравствуй, Мадина, – сказал он, и его голос, всегда такой твердый, стал тише, натянуто-ровным. – Я твой папа.

Девочка молчала, лишь сильнее вцепилась в руку Амины.

– Поздоровайся, солнышко, – тихо подсказала Амина.

Мадина, не отрывая испуганных глаз от незнакомого мужчины, прошептала:

– Здравствуйте.

Джамал кивнул, как будто так и должно было быть. Он открыл заднюю дверь машины.

– Садитесь. Поехали домой.

Амина помогла дочери забраться на сиденье, сама села рядом. Джамал сел за руль. Оно пах чистотой, дорогим мылом и чем-то чужим, металлическим. Двигатель завелся с тихим урчанием.

Машина тронулась, плавно выехала со двора. Амина не оборачивалась. Она смотрела вперед, через лобовое стекло, на улицы, которые уплывали назад. На свою старую жизнь, остававшуюся в пыльном, солнечном дворе. Впереди был новый дом. Новая реальность. Тюрьма с бархатными стенами, где надзирателем был муж, а ключи – в сердце ее дочери.

Она почувствовала, как маленькая теплая ладонь ищет ее руку. Амина сжала пальцы Мадины, давая понять – я здесь. Все будет хорошо. Она повторяла это про себя, как мантру, как заклинание, в которое нужно было верить, потому что иначе сойти с ума было слишком легко.

Джамал молча вел машину. Его профиль был сосредоточенным и непроницаемым. Ни слова. Ни взгляда. Просто дорога, уводящая их всех троих в неизвестность, которую он для них приготовил.

Глава 3

Дом был не в одном из тех пафосных новых поселков у моря, как ожидала Амина. Он стоял на старом, но престижном городском холме, за высоким каменным забором, скрытый вековыми кедрами. Сам дом – двухэтажный, из темного кирпича, с массивной дубовой дверью. Не кричащий, но безмолвно утверждающий свою значимость. Как и его хозяин.

Джамал открыл дверь ключом и шагнул внутрь, жестом приглашая их войти. Войти в его владения.

Первое, что поразило – тишина. Не просто отсутствие шума, а густая, звукопоглощающая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем огромных часов в глубине холла. Второе – холод. Не температурный, а визуальный. Светлые стены, темный полированный паркет, минималистичная мебель строгих форм. Ни одного лишнего предмета, ни одной семейной фотографии, только пара абстрактных картин в тонких черных рамах. Пахло свежестью, дорогой химией и пустотой.

Мадина прижалась к ее ноге, маленькой ручкой сжимая подол ее юбки.

– Большой, – прошептала она.

– Это наш дом теперь, – сказал Джамал, снимая куртку и вешая ее на идеально прямую вешалку в гардеробной нише. – Зарифа!

Из-за угла бесшумно возникла женщина лет пятидесяти, в строгом темно-синем платье и белоснежном фартуке. Лицо непроницаемое, взгляд опущен.

– Хозяин.

– Это моя жена, Амина. И моя дочь, Мадина. Они будут жить здесь.

Зарифа подняла глаза на Амину – быстрый, оценивающий взгляд, в котором не было ни тепла, ни любопытства, только привычная служебная внимательность. Она кивнула.

– Здравствуйте, ханум. Здравствуй, девочка.

– Покажи им их комнаты, – распорядился Джамал. – И объясни, как здесь все устроено.

Он повернулся к Амине, его лицо было лишено эмоций, как маска.

– Мой кабинет – на втором этаже, левая дверь. В него без стука не входить. Остальные помещения – в вашем распоряжении. Ужин в восемь. Не опаздывайте.

И он ушел, поднявшись по широкой лестнице, растворившись в полумраке второго этажа. Он оставил их на попечение экономки, как сдал на хранение два чемодана.

Зарифа двинулась вперед, и они, как загипнотизированные, последовали за ней.

– Это главная гостиная. Камин растапливается по желанию хозяина. Телевизором пользоваться можно, после десяти вечера – только без звука.

Она говорила ровным, наметанным тоном, словно проводила экскурсию по музею, где все экспонаты нельзя трогать руками.

– Столовая. Завтрак в восемь, обед в три, ужин в восемь. Если опоздали – пища убирается на кухню, можно разогреть самостоятельно. Хозяин не любит, когда еда стоит на столе без дела.

Они прошли в стеклянную переходную галерею, выходящую в зимний сад.

– Оранжерея. Цветы поливают садовники по вторникам и пятницам. Хозяин не возражает, если девочка будет здесь играть, но трогать кактусы и орхидеи нельзя.

Мадина, зачарованная яркими красками, потянулась к огромному цветку, но Амина мягко отвела ее руку.

– Нельзя, солнышко, тут все хрупкое.

Зарифа бросила на них беглый взгляд и продолжила.

– Кухня. Пользоваться можно. После себя все вымыть и вытереть насухо. Мусор выносится до восьми вечера.

Амина чувствовала, как внутри все сжимается от этой бесконечной череды правил. Этот дом дышал дисциплиной. Здесь нельзя было просто жить – здесь нужно было функционировать, как отлаженный механизм.

Наконец, они поднялись на второй этаж. Зарифа открыла первую дверь по правой стороне.

– Комната для девочки.

Комната была просторной, светлой, с видом на сад. Мебель – добротная, из светлого дерева, постельное белье с нейтральным узором. Ни одной куклы, ни одного детского рисунка. Стерильно, как номер в хорошем отеле. На кровати лежала упаковка – внутри оказались несколько мягких игрушек, дорогих, с бирками.

– Хозяин распорядился купить. Если что-то не понравится – можно заменить.

Мадина робко подошла и потрогала плюшевого медведя. Она не обняла его, просто смотрела, будто ожидая, что игрушка имеет свои правила обращения.

– А это – ваша комната, ханум, – Зарифа открыла следующую дверь.

Комната была больше, с собственной гардеробной и выходом в небольшой будуар. Интерьер – в оттенках бежевого и серого. Широкая кровать. Одна. Рядом, у стены, стоял компактный диван, который, очевидно, раскладывался. Значит, Джамал намерен был спать здесь? Он же соглашался на отдельные комнаты. Внутри все похолодело.

– Где комната… хозяина? – спросила Амина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– В конце коридора. Но он сказал, что будет ночевать здесь, – Зарифа указала на диван кивком. Ее лицо не выражало ни удивления, ни осуждения. Просто констатация. – Гардероб для ваших вещей – здесь. Ванная – через эту дверь. В доме есть еще три гостевых спальни. Вопросы будут?

Вопросов было миллион. Но ни один из них нельзя было задать этой каменной женщине.

– Нет, спасибо.

– Тогда я на кухне. Если что – на стене в каждом помещении есть домофон, кнопка два.

Экономка удалилась, оставив их в центре огромной, безликой комнаты. Тишина снова накрыла с головой, давящая и полная незримого присутствия.

Мадина первая нарушила ее.

– Мам, я хочу домой.

В ее голосе прозвучала такая тоска и растерянность, что у Амины перехватило дыхание. Она опустилась на колени, обняла дочь.

– Это наш дом теперь, помнишь? Мы здесь будем жить с папой. Нужно привыкнуть. Давай расселим твоих зверюшек?

– Он страшный, – шепотом призналась Мадина. – И этот дом страшный. Он как больница.

Амина не могла с этим спорить. Она сама чувствовала то же самое.

– Он просто непривычный. Мы его оживим. Наши вещи привезем, твои рисунки на стены развесим. Станет уютнее. Обещаю.

Они начали распаковывать чемодан Мадины, расставляя по полкам знакомые книжки, укладывая на подушку старого, потрепанного зайца. Каждая знакомая вещь казалась крошечным островком безопасности в этом море чужеродного порядка.

В половине восьмого раздался твердый стук в дверь. Вошел Джамал. Он переоделся в темные брюки и свежую рубашку с расстегнутым воротом. Он осмотрел комнату беглым взглядом, заметил раскрытый чемодан, игрушки на кровати.

– Ужин через полчаса. Приведите себя в порядок.

Его взгляд упал на Мадину, которая снова замерла, как мышка.

– Ты обустроилась?

Девочка молча кивнула, пряча лицо в складках материнской одежды.

– Хорошо, – сказал он, и вышел.

Ужин проходил в гробовой тишине. Длинный стол, накрытый белой скатертью. Зарифа бесшумно подавала блюда – салат, суп, рыбу с овощами. Все идеально приготовлено, красиво разложено. И безвкусно. Амина ела автоматически, почти не чувствуя вкуса. Мадина ковырялась в тарелке.

– Не играй с едой, – раздался ровный голос Джамала. Он не повысил тон, но его слова прозвучали как удар хлыста. – Ешь аккуратно.

Мадина вздрогнула, ее глаза наполнились слезами. Она покорно взяла ложку и стала есть, стараясь не проронить ни крошки.

– Она еще маленькая, – тихо сказала Амина.

– Маленьких учат правилам, – парировал он, даже не взглянув на нее. – В моем доме не чавкают и не размазывают еду по тарелке. Это базовое уважение к пище и к тем, кто ее приготовил.

Больше за столом не говорили ни слова. Звучал только тихий стук приборов о фарфор. Эта тишина была страшнее любой ссоры. Она была наполнением их новой реальности – регламентированной, контролируемой, холодной.

После ужина Джамал удалился в кабинет. Амина, с облегчением вырвавшись из-под его незримого давления, отвела Мадину в ванную, помогла ей умыться, переодеться.

– Мам, он всегда будет таким? – спросила девочка, уже лежа в постели.

– Не знаю, солнышко. Но мы вместе. Мы всегда вместе, – Амина поцеловала ее в лоб, погасила свет и вышла, оставив дверь приоткрытой.

В своей комнате она обнаружила, что на диване уже лежала стопка постельного белья – простыни, подушка, тонкое шерстяное одеяло. Значит, он всерьез. Она машинально начала раскладывать диван, ощупывая жесткий матрас. Ее руки дрожали от накопившегося напряжения.

Дверь открылась без стука. Вошел Джамал. Он снял рубашку, остался в простых темных шортах. Его тело было таким, каким и должно было быть – подтянутым, сильным, с рельефом мышц, на которых виднелись старые, бледные шрамы. Он был воплощением физической мощи, и в этом было что-то первобытно-угрожающее.

Амина отпрянула, встав между ним и кроватью, как будто это могло ее защитить.

– Ты что делаешь?

– Собираюсь спать, – он спокойно прошел мимо нее к дивану, поправил подушку. – Условия были – не в одной кровати. Они соблюдены.

– Но… это же моя комната!

– Наша, – поправил он, укладываясь и натягивая одеяло. – Для всех, включая прислугу, мы – муж и жена. Супруги спят в одной спальне. Так что привыкай к моему присутствию.

Он выключил свет на своей стороне, погрузив половину комнаты в темноту. Амина стояла посреди комнаты, дрожа от ярости и унижения. Она не могла раздеться. Не могла лечь. Она была парализована.

– Ложись, Амина, – раздался из темноты его голос. – Ты устала. Завтра тебе предстоит знакомиться с графиком работы дома. И выбирать машину.

– Мне не нужна твоя машина!

– Нужна. Ты моя жена. Ты будешь выглядеть соответственно. И передвигаться – тоже. Ложись.

Это было приказание. Тихое, но не терпящее возражений. Сжав зубы, Амина, не раздеваясь, легла на край огромной кровати, повернувшись к нему спиной. Она чувствовала его дыхание в десяти шагах от себя. Чувствовала каждый его микро-шевель. Это была пытка.

– Амина, – снова произнес он в темноте, и голос его прозвучал иначе – без давления, почти задумчиво. – Я не буду тебя трогать. У меня нет к тебе такого интереса. Спи спокойно.

Эти слова должны были успокоить. Но они ранили глубже, чем угроза. Они напоминали ей о той ночи семь лет назад, когда он тоже не проявил к ней «такого интереса», а просто использовал как инструмент. Она была не женщиной. Ни тогда, ни сейчас. Она была функцией. Матерью его ребенка. Частью сделки.

Она лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами, слушая его ровное дыхание, которое скоро стало размеренным, спящим. Он заснул. Легко. В то время как ее все существо было натянуто, как струна. За окном шумели кедры, и свет уличного фонаря рисовал на потолке странные, беспокойные узоры.

Ей казалось, что стены этой прекрасной, страшной комнаты медленно, неумолимо сдвигаются, чтобы раздавить ее. И первый день в новом доме подходил к концу, оставляя послевкусие не страха, а чего-то худшего – ледяного, безвыходного отчаяния. Она была в клетке. И сторожить ее будет не грубый охранник, а этот молчаливый, спящий мужчина, который уже во сне диктовал ей правила ее новой жизни.