Текст книги "Бывшие. Кольцо из пепла (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6

Новая неделя началась с расписания. Оно появилось в воскресенье вечером, напечатанное на плотной бумаге и прикрепленное к холодильнику магнитом. Каждая минута жизни Мадины была расписана: подъем, завтрак, занятия с репетитором по английскому, прогулка с Зарифой, обед, тихий час, развивающие игры, чтение, ужин. Даже свободное время было учтено. У Амины в расписании значилось: «занятия по дому, сопровождение Мадины, приемы у врачей (по необходимости)».

– Что это? – спросила Амина, указывая на листок, когда Джамал спустился на кухню за кофе.

– Распорядок. Для стабильности. Детям нужна структура, – ответил он, не глядя на нее, наливая себе черный кофе из френч-пресса.

– Она не солдат в казарме.

– Именно поэтому, – он наконец посмотрел на нее. – Чтобы не выросла бестолковой. Ты сама говорила, ей трудно адаптироваться. Распорядок снижает тревогу.

Амина хотела спорить, но слова застряли в горле. Отчасти он был прав. Хаос последних дней выбил почву из-под ног у них обеих. Но видеть жизнь дочери, разложенную по клеточкам, было мучительно.

В понедельник утром, в девять, появился репетитор – молодая, строгая девушка по имени Сабина. Мадину увели в гостиную, превращенную в учебную зону. Через закрытую дверь доносились монотонные повторения слов. Мадина вышла оттуда через час бледная, с покрасневшими глазами.

– Она заставляет говорить, а я не помню, – пожаловалась она Амине, зарывшись лицом в ее плечо.

– Это нормально, привыкнешь, – утешала Амина, ненавидя себя за эту покорность.

Во вторник привезли пианино. Без обсуждений. И объявили, что с четверга начнутся уроки музыки. Мадина, увидев огромный черный инструмент, расплакалась.

– Я не хочу! Я боюсь!

Джамал, присутствовавший при этом, нахмурился.

– Музыка развивает дисциплину ума. И это умение, которое пригодится в жизни. Страх преодолевается практикой.

Амина не выдержала.

– Может, спросить у нее, чего она хочет? Может, она хочет рисовать или танцевать?

– Рисование – бесполезное времяпрепровождение. Танцы – допустимы, но позже, для осанки. Сначала – фундамент. Музыка и языки.

Он говорил так, будто проектировал мост, а не детство. Амина видела, как Мадина смотрит на огромное, блестящее пианино, как на чудовище. Она взяла ее за руку и увела наверх, в ее комнату, единственное место, где та чувствовала себя хоть немного в безопасности.

– Он нас не любит, правда? – спросила Мадина, утирая кулачками слезы. – Он просто делает вид. Как мы вчера с тобой, когда гости были.

Этот детский, безжалостно точный вопрос повис в воздухе. Амина не нашлась, что ответить.

– Он… он просто не знает, как по-другому. Он думает, что так будет лучше. Давай попробуем. Если будет совсем невыносимо – я поговорю с ним.

Обещание было пустым, и она это знала. Разговор с Джамалом все чаще напоминал удары головой о бетонную стену.

В среду, когда Мадина была на прогулке с Зарифой, Амина рискнула. Она достала ноутбук, принесла его в зимний сад и попыталась войти в рабочий почтовый ящик. Письма от клиентов сыпались одно за другим: запросы, напоминания о просроченных проектах, тревожные сообщения от партнера по студии. Мир продолжал вращаться без нее.

Она углубилась в правки к старому проекту, как вдруг над ней появилась тень. Она вздрогнула и захлопнула ноутбук. Джамал стоял рядом, заложив руки в карманы.

– Что это?

– Работа. У меня есть незавершенные обязательства.

– Какие обязательства? Твои обязательства теперь здесь.

– У меня есть клиенты, Джамал. Я не могу их просто бросить. И мне нужны… свои деньги. Хотя бы чувство, что я что-то могу сама.

Он медленно сел в плетеное кресло напротив, его лицо было невозмутимым.

– У тебя есть все, что нужно. Карта к счету лежит в верхнем ящике твоего туалетного столика. Лимит достаточный для любых разумных трат.

– Это не мои деньги! Это подачки! – Голос ее сорвался. – Я семь лет сама себя обеспечивала. Я не просила тебя меня содержать!

– Но теперь ситуация изменилась. И твои заработки – это гроши по сравнению с тем, что я даю. Они того не стоят.

– Они стоят моего самоуважения!

Он помолчал, изучая ее лицо, разгоряченное от гнева.

– Хорошо, – неожиданно сказал он. – Закончи свои текущие проекты. Дистанционно. Но никаких новых контрактов. Никаких встреч с клиентами лицом к лицу без моего ведома. И твой партнер по студии… как его, Тимур? Он не должен звонить сюда. Все общение через почту. Понятно?

Это была уступка. Крошечная, унизительная, но уступка. Амина кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, которых он, вероятно, ждал.

– И еще, – добавил он, вставая. – Будь осторожна со своими старыми связями. Ты теперь в другом положении. Не всякое общение полезно для репутации.

В его словах прозвучал ледяной намек, от которого похолодела кровь. Он знал. Знает о Тимуре, о том, что они дружили много лет, что тот помогал ей в самые темные времена. И теперь метил его как угрозу.

Вечером того же дня случился первый настоящий взрыв. За ужином Мадина, измотанная строгим распорядком, отказалась есть суп.

– Я не хочу. Он невкусный.

– Ешь, – спокойно сказал Джамал, не отрываясь от своего телефона.

– Не буду!

Она отодвинула тарелку, и ложка со звоном упала на пол.

Наступила тишина. Джамал медленно положил телефон на стол. Он не кричал. Не повышал голос. Но атмосфера в столовой сгустилась, стала тяжелой и опасной.

– Подними ложку, – произнес он ровным, металлическим голосом.

Мадина, напуганная его тоном, замерла.

– Я сказал, подними.

Девочка, всхлипывая, слезла со стула и подняла ложку.

– Теперь сядь и доешь суп. До последней капли.

– Джамал, пожалуйста, – вмешалась Амина. – Она устала. Дай я…

– Молчи, – отрезал он, даже не взглянув на нее. Его все внимание было приковано к Мадине. – Ты будешь есть то, что подают в этом доме. И благодарить за это. Это правило.

Мадина, рыдая, с отвращением заглатывала холодный суп. Каждый ее всхлип бил по Амине, как ножом. Она сидела, сжав кулаки под столом, ногти впивались в ладони. Она ненавидела его в этот момент. Искренне, животно ненавидела.

Когда тарелка опустела, Джамал кивнул.

– Теперь можешь идти. И запомни – капризов за моим столом больше не будет.

Мадина выбежала из столовой. Амина вскочила, чтобы бежать за ней, но он остановил ее жестом.

– Сядь. Еще не закончили.

– Ты чудовище! – выдохнула она, и голос ее дрожал от ярости. – Она ребенок! Ты запугаешь ее до смерти!

– Я учу ее уважению и дисциплине. Ты, видимо, этого не делала. Результат налицо – избалованная девочка, которая не умеет себя вести.

– Она не избалованная! Она в шоке! Ее вырвали из привычной жизни и заперли в этой… этой тюрьме для перфекционистов!

– Лучшая тюрьма, – парировал он холодно, – чем та нищета и неопределенность, в которой ты ее держала. Здесь у нее есть будущее. И оно не будет построено на капризах и супе, который «невкусный». Она научится ценить то, что имеет. Тебе бы тоже не помешало.

Он встал и вышел, оставив ее одну среди посуды и оставшихся следов детских слез. Амина сидела, трясясь от бессильной ярости, и понимала, что он, в своем ужасающем ключе, снова прав. Она дала Мадине любовь и безопасность, но в его мире этого было недостаточно. Нужна была броня. И он начинал ее ковать, невзирая на боль.

Позже, когда Мадина уже спала, Амина услышала тихие шаги в коридоре. Она выглянула. Джамал стоял в дверях детской, опершись о косяк, и смотрел на спящую дочь. Его лицо при свете ночника было странно беззащитным. Усталым. Он простоял так несколько минут, потом тихо закрыл дверь и ушел к себе в кабинет.

В эту ночь Амина долго не могла уснуть. В голове крутились противоречивые образы: его жестокость за ужином и этот немой, полный какого-то невысказанного груза взгляд на спящую Мадину. Кто он? Монстр, ломающий их волю? Или человек, запутавшийся в собственных понятиях о долге и исправлении ошибок, не знающий иного пути, кроме как строить все по чертежу, даже если материал сопротивляется?

Она не знала ответа. Знала только, что каждый день в этом доме – это битва. Битва за душу своей дочери. И за свою собственную. А противник был умнее, сильнее и беспощаднее. И, что самое страшное, временами ему невольно хотелось верить, что он, в конечном счете, хочет для них добра. Это делало сопротивление еще более мучительным и неоднозначным. Врага, который верит в свою правду, победить сложнее всего.

Глава 7

Молчание после супового инцидента растянулось на два дня. Джамал исчезал рано утром и возвращался поздно, явно избегая совместных ужинов. Амина дышала свободнее в его отсутствие, но напряжение не уходило – оно висело в доме густым туманом, проникая в каждый угол. Мадина стала тихой, как мышь. Она выполняла все пункты расписания без возражений, но в ее глазах погасла искорка. Она больше не пела себе под нос, не смеялась неожиданно. Это послушание было страшнее любых капризов.

На третий день, под вечер, когда Амина проверяла почту на ноутбуке в зимнем саду, к ней подошла Зарифа. Обычно бесстрастное лицо экономки выражало легкое беспокойство.

– Ханум, извините за беспокойство. Девочка… Мадина. Она ничего не ест с обеда. Говорит, что болит живот. Но ведет себя странно.

Амина бросила все и побежала наверх. Мадина лежала на кровати, свернувшись калачиком, лицо было бледным.

– Солнышко, что случилось?

– Болит, – прошептала девочка, не открывая глаз.

– Где болит? Покажи.

– Везде. И голова. Я устала.

Амина приложила ладонь ко лбу – жара не было. Но ребенок явно был нездоров. Не физически. Душа болела.

– Все будет хорошо, – прижала ее к себе Амина, качая, как в младенчестве. – Мама с тобой.

Вдруг Мадина разрыдалась. Не всхлипывая, а громко, отчаянно, захлебываясь слезами.

– Я хочу домой! Назад в нашу старую дом! Я ненавижу пианино! Ненавижу английскую тётю! Ненавижу этот дом! Он злой!

Дверь в комнату была приоткрыта. На пороге возникла тень. Джамал. Он стоял и смотрел на рыдающую дочь, и на его лице мелькнуло нечто похожее на растерянность. Он вошел.

– Что случилось?

– Она в истерике, – резко сказала Амина, не глядя на него, продолжая укачивать Мадину. – От перенапряжения. От страха. От тоски.

– Перестань реветь, – сказал Джамал, но голос его был лишен привычной командирской твердости. Он подошел ближе, сел на край кровати. Мадина, увидев его, зарылась лицом в мамину грудь еще сильнее, ее рыдания стали тише, но тело затряслось от подавленных спазмов.

Джамал протянул руку, словно хотел коснуться ее головы, но замер в воздухе.

– Мадина. Послушай меня.

Девочка не отзывалась.

– Я не хочу, чтобы ты ненавидела этот дом, – произнес он тихо, почти неслышно. – Или пианино. Или… меня.

Амина замерла. Она никогда не слышала от него таких слов. Не слышала этой неуверенной, сбившейся интонации.

– Ты хочешь… хочешь остановить занятия? – спросил он, и это прозвучало как огромная, почти невозможная уступка.

Мадина медленно повернула мокрое от слез лицо. Ее огромные глаза смотрели на него с немым вопросом.

– Навсегда? – прошептала она.

Джамал вздохнул. Он выглядел вдруг смертельно уставшим.

– Не навсегда. Но… мы можем сделать перерыв. Неделю. Если ты обещаешь, что будешь хорошо есть и… перестанешь плакать.

Это был не договор. Это был крик о помощи. Его собственный. Он не знал, как иначе наладить контакт с этим маленьким, хрупким существом, которое разваливалось на глазах от его же методов.

Мадина кивнула, всхлипнув.

– Обещаю.

– Хорошо, – сказал он и встал. Он постоял еще мгновение, глядя на них обеих, словно видя что-то совершенно новое, а затем вышел, тихо прикрыв дверь.

Истерика постепенно улеглась. Амина умыла Мадину, переодела ее в пижаму, напоила теплым молоком с медом. Девочка заснула, держа ее за руку, дыхание стало ровным.

Когда Амина спустилась вниз, было уже поздно. Дом погрузился в тишину. В гостиной горел только один торшер. Джамал сидел в кресле, в полумраке, в руках у него был стакан с темной жидкостью, но он не пил. Просто смотрел в пустоту.

Амина прошла мимо, намереваясь уйти наверх.

– Она спит? – раздался его голос из темноты.

– Да.

– Что с ней было?

Амина остановилась, но не поворачивалась к нему.

– Паника. Психическое истощение. Детская депрессия, если хочешь научный термин. Ты загнал ее в угол своими правилами, и у нее не осталось выхода, кроме как сломаться.

Он не ответил. В тишине было слышно, как потрескивает лед в его стакане.

– Я не хотел этого, – наконец произнес он. Слова прозвучали глухо, будто вынутые из-под тяжелого пресса.

– Но ты этого добился, – не оборачиваясь, сказала Амина и пошла к лестнице.

– Амина.

Она замерла, рука на перилах.

– Что?

Пауза. Потом звук, будто он поставил стакан на стол.

– Как… как ты с ней справлялась все эти годы? Когда она болела? Когда чего-то боялась?

Вопрос застал ее врасплох. В нем не было вызова. Была искренняя, непонятная ему потребность в знании.

– Я просто была рядом. Обнимала. Говорила, что все будет хорошо. Даже если сама в это не верила. Детям нужна не дисциплина в первую очередь. Им нужна уверенность, что их любят, даже когда они слабые и плачут.

Он снова замолчал. Амина поднялась на несколько ступеней.

– Я не знаю, как это, – его голос догнал ее, тихий, лишенный всякой защиты. – Меня не обнимали. Не утешали. Когда было страшно – говорили, что я мужчина и должен терпеть. Когда болел – что это слабость. Так воспитывали. Так строили.

В этих словах было столько обнаженной, незнакомой боли, что Амина невольно обернулась. Он сидел в кресле, его мощная фигура казалась не такой уж непоколебимой в полутьме. Он смотрел не на нее, а куда-то внутрь себя.

– Тебе… жалко её, – не спросила, а констатировала Амина.

– Да, – признался он без колебаний. – Мне жалко. И это… неправильное чувство. Оно мешает. Но я не могу его выключить.

Амина медленно спустилась обратно, остановившись на краю света от торшера.

– Это не неправильное чувство, Джамал. Это называется «любить своего ребенка». Просто… ты не умеешь это показывать. Ты показываешь только то, чему тебя научили – контроль, строгость, требования.

Он резко поднял на нее взгляд. В его глазах бушевала внутренняя буря: гнев, растерянность, уязвимость.

– И что мне делать? Позволить ей расти тряпкой? Мир не будет с ней носиться.

– Мир, может, и нет. Но ее отец – должен. Он должен быть ее крепостью, а не надзирателем. Она должна знать, что может прибежать к тебе, когда страшно, а не бояться, что ты отругаешь ее за слезы.

Он отвернулся, снова уставившись в темноту. Его челюсть напряглась.

– Это сложно.

– Никто и не говорил, что будет легко, – сказала Амина. И вдруг осознала, что это первый разговор между ними, в котором нет лжи, игры или взаимных обвинений. Есть только два сломанных человека у разбитой колыбели их общего ребенка.

– Перерыв на неделю, – повторил он, больше для себя. – А что потом?

– Потом… попробуй спросить ее. Чего она хочет. Может, не пианино, а флейту. Не английский, а рисование. Она личность, Джамал, а не проект.

Он кивнул, но было ясно – эта концепция давалась ему с трудом.

– Хорошо. Я… попробую.

Амина снова повернулась, чтобы уйти. На сей раз он ее не остановил. Она поднялась в спальню. Комната была пуста. Его диван стоял нетронутым. Она легла, но долго не могла уснуть. В голове звучал его голос: «Меня не обнимали». И перед глазами стояло его лицо в полутьме – не врага, а человека, который впервые осознал, что его надежный, железный план дает сбой, потому что в него не заложили главное – любовь.

Под утро она услышала, как дверь тихо открывается. Он вошел, прошел к своему дивану и лег. Он не сказал ни слова. Но его дыхание в темноте больше не казалось угрозой. Оно казалось… общим. Таким же сбившимся и неуверенным, как ее собственное.

На следующее утро за завтраком Джамал молчал. Он не делал замечаний, когда Мадина осторожно ковыряла в йогурте. Он просто читал газету, изредка бросая на дочь быстрые, непонятные взгляды. Когда завтрак закончился, он отложил газету.

– Мадина. У тебя сегодня нет занятий. Что ты хочешь делать?

Девочка смотрела на него с недоверием.

– Можно… можно с мамой в саду пойти? Там я нашла ёжика вчера. Он маленький.

Джамал кивнул.

– Можно. Но одевайся тепло. И будь осторожна.

Мадина кивнула, и на ее лице, впервые за много дней, мелькнуло что-то похожее на интерес. Она выскользнула из-за стола.

Джамал взглянул на Амину.

– Ёжик?

– Кажется, да. Садовник говорил, что видел.

– Хорошо. Пусть смотрит на ёжика.

Он встал и ушел. Амина осталась сидеть за столом, чувствуя странное, щемящее чувство. Это была не победа. Это было начало чего-то нового. И непонятного. И, возможно, еще более опасного, потому что лед тронулся, и теперь под ним было видно темную, бурную воду настоящих чувств, в которых она уже не могла ориентироваться. Враг начал показывать свое человеческое лицо. А это сбивало с толку сильнее любой угрозы.

Глава 8

Свобода длилась один день. Ёжик, которого так и не нашли снова, стал мимолетным символом перемирия. На следующее утро расписание вернулось на холодильник, но с пометками. Напротив «Английский язык» синим маркером было выведено: «30 минут, игровая форма». Напротив «Музыка»: «Знакомство с инструментами, без давления».

Джамал за завтраком был сосредоточен на своем планшете, но когда Мадина неуверенно потянулась за вазой с вареньем, он, не глядя, подвинул ее к ней поближе. Маленький жест. Невероятный по своей значимости.

После завтрака он отозвал Амину в кабинет. Впервые с момента ее переезда. Комната была такой, какой и должна была быть – обшитая темным деревом, с массивным столом и видом на внутренний двор. Ничего лишнего.

– Садись, – он указал на кресло напротив. Он говорил деловым тоном, но без прежней ледяной отстраненности.

Она села, ожидая новых правил, ультиматумов.

– На следующей неделе, в четверг, вечер. У меня деловой ужин. В ресторане. Присутствие супруги обязательно.

Амина почувствовала, как внутри все сжимается. Новая роль. Новая сцена.

– Я поняла.

– Это не семейный ужин. Это переговоры с потенциальными инвесторами из Москвы. Люди серьезные, старомодные. Нужен безупречный фон. Ты – часть этого фона. Спокойная, ухоженная, поддерживающая. Твоя задача – улыбаться, кивать и не говорить лишнего. Особенно о твоей работе.

Он произнес это не как оскорбление, а как техническую задачу.

– Я умею говорить на светские темы, Джамал. Я не деревенская простушка.

– Я знаю, – неожиданно согласился он. – Поэтому и говорю. Не о работе. Говори об искусстве, о новом ресторане, о погоде в Махачкале. Сделай комплимент жене партнера о её сумочке. Идеальная жена бизнесмена – не глупая, но и не умничающая. Она – элемент его успеха. Такой же, как хороший костюм или дорогие часы.

Его откровенность была шокирующей. Он не пытался приукрасить. Он описывал правила игры, в которую они были вынуждены играть.

– Ты хочешь, чтобы я притворялась счастливой?

– Я хочу, чтобы ты демонстрировала стабильность. Счастливая, несчастливая – это твои личные проблемы. На людях мы – крепкая семья. Точка.

Он отодвинул планшет и посмотрел на нее прямо. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.

– Для этого тебе понадобится новое платье. Вечернее. Зарифа организует завтра приезд стилиста с каталогами. Выбери что-то сдержанное, но дорогое. Никакого глубокого декольте и ярких цветов. Темно-зеленое, бордовое, черное.

– Как скажешь.

– Не как скажу. Как должно быть. – Он помолчал. – И закажи что-то для Мадины. Нарядное платье. Мы возьмем ее с собой на часть вечера. Ненадолго. Пусть видят, что есть дочь. Это располагает.

Использовать ребенка. Как элемент сделки. Горький комок подступил к горлу.

– Она будет нервничать в незнакомом месте.

– Привыкнет. Это ее мир теперь тоже. Пусть учится.

Амина хотела спорить, но слова застряли. Он был прав. Ужасно прав. Это был их мир. Им всем предстояло в нем жить.

– Хорошо, – сказала она, поднимаясь. – Я выберу платья.

– Амина.

Она остановилась у двери.

– Спасибо. За вчерашний вечер. За разговор.

Она кивнула, не оборачиваясь, и вышла. Его благодарность обожгла сильнее, чем любая грубость.

Вечером, когда Мадину уложили спать, а Джамал задержался на каком-то совещании по телефону в кабинете, Амина спустилась на кухню за чаем. Зарифа, закончив дела, уже ушла к себе в комнату. Дом был пуст и безмолвен.

Она сидела за кухонным островом с чашкой в руках, когда услышала шаги. Не твердые, уверенные шаги Джамала, а быстрые, нервные. Из кабинета донеслись приглушенные, но резкие голоса. Джамал говорил с кем-то по телефону, и его тон был не деловым, а опасным, каким она слышала его лишь однажды – в ресторане, когда он диктовал условия их сделки.

– … Я предупреждал, чтобы эту землю не трогали. Это не просто участок. Там… Да, именно там. Теперь у меня проблемы с согласованиями, а этот московский ублюдок может слить весь проект, если почует слабину… Нет. Решай на месте. Любой ценой. Я не могу сейчас отвлечься, здесь… – он понизил голос, и Амина не расслышала окончания.

Она замерла, чашка застыла в воздухе. Проблемы. Любой ценой. Его мир, жесткий и беспощадный, врывался в хрупкое перемирие их домашней войны. Ей стало страшно. Не за себя. За Мадину. За то, что эта внешняя буря может снести те хлипкие мостки, которые только начали наводиться.

Он вышел из кабинета, лицо было маской холодной ярости. Увидев ее на кухне, он остановился, взгляд на секунду затуманился, словно он возвращался из другой реальности.

– Ты чего не спишь?

– Чай хотела. У тебя… все в порядке?

– Не твоя забота, – отрезал он, но уже без прежней злобы. С усталостью. Он прошел к холодильнику, достал бутылку воды, отпил прямо из горлышка. – Просто рабочие моменты.

– Это звучало не просто как рабочие моменты.

Он обернулся, прислонился к стойке.

– А какими они должны звучать? У меня бизнес, Амина. Большой. Иногда приходится давить, чтобы не раздавили тебя. Это не для твоих ушей.

– А если это угрожает… нам? – спросила она тихо.

Он внимательно посмотрел на нее, и гнев в его глазах поутих, сменившись чем-то вроде понимания.

– Это угрожает контракту. Деньгам. Репутации. Не вам лично. Я позабочусь, чтобы брызги не долетели. Твоя задача – приготовиться к ужину в четверг и не задавать лишних вопросов.

Он поставил бутылку и направился к выходу, но на пороге обернулся.

– И, Амина… не слушай у дверей. Это небезопасно.

Он ушел. Амина осталась сидеть в свете кухонной люстры, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он сказал «не вам лично». Но она слышала в его голосе что-то еще – вызов, готовность к борьбе. И понимание, что теперь эта борьба касалась не только его. Он, сам того не желая, начал их считать общим фронтом. Пусть пока только как имуществом, которое нужно охранять.

На следующий день приехала стилист. Пока та разворачивала каталоги и образцы тканей, Мадина вертелась вокруг, трогая блестящие атласы.

– Мам, а это для праздника?

– Для очень важного ужина, солнышко. Ты тоже поедешь. Выберешь себе красивое платье.

– А папа будет?

– Да. Он будет с нами.

Девочка задумалась, ее лицо выразило легкую тревогу, но уже не панику.

– Он будет строгим там?

– Не знаю. Но мы будем рядом.

Амина выбрала платье. Не темно-зеленое и не бордовое. А цвета спелой сливы – глубокий, благородный фиолетовый, с длинными рукавами и высоким вырезом, но с открытой спиной. Сдержанно и с вызовом одновременно. Для Мадины – платье цвета шампанского с тонким серебряным поясом.

Когда вечером Джамал пришел и увидел эскизы, он изучал их долго.

– Спина открыта.

– Да. Это современно. И прилично.

Он кивнул, его взгляд скользнул с эскиза на нее.

– Хорошо. Пусть будет так. – Он взял эскиз платья Мадины, и уголок его рта дрогнул. – Как принцесса.

– Она и есть принцесса, – сказала Амина.

– Да, – неожиданно согласился он. – Только принцессам нужны не только платья. Им нужны крепости. И драконы, которых нужно усмирять.

Он сказал это так просто, что Амина не сразу поняла смысл. Потом до нее дошло. Крепость – это он. Драконы – это его мир, его проблемы, его враги. И он брал на себя роль и того, и другого.

Перед сном он заглянул в комнату к Мадине, как делал теперь почти каждый вечер. Постоял в дверях. Не заходил внутрь, не касался. Просто смотрел. Как будто проверял, все ли на месте. Его самое ценное приобретение. И самый большой долг.

Лежа в темноте, Амина думала о предстоящем ужине. О московских инвесторах. О его скрытой ярости в телефонном разговоре. Они плыли на одной лодке по бурному морю его жизни. И хоть он был капитаном, а она – пленником на борту, крушение грозило им обоим. И этой мысли она боялась больше всего. Потому что она начинала зависеть от его умения управлять кораблем. Начинала видеть в нем не только тюремщика, но и единственную защиту от шторма, который бушевал за стенами этого тихого, прекрасного дома. А это было страшнее любой ненависти. Это было начало чего-то необратимого.