Текст книги "Пленница дракона (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Последствия

Переход от течки к нормальному состоянию происходит без предупреждения и церемоний. В один момент я сгораю изнутри, вопреки самой себе жаждая прикосновений альфы; в следующий – просыпаюсь в блаженной ясности, и гормональный туман рассеивается, как тяжелое похмелье.

И, как любое похмелье, оно оставляет после себя беспорядок.

Я провожу инвентаризацию ущерба с холодной точностью, пытаясь дистанцироваться от того, через что прошло – и чем наслаждалось – моё тело последние четыре дня. Синяки усеивают мои бедра и талию безошибочным узором когтистых пальцев. Ноги ноют от глубинной ломоты, которая вспыхивает настоящей болью при движении. Даже шелковые простыни кажутся грубыми для моей гиперчувствительной кожи.

Но самое красноречивое доказательство находится на стыке шеи и плеча – метка присвоения. Еще свежая, еще заживающая, но уже формирующая шрам, который пометит меня как его собственность на всю оставшуюся жизнь. Мои пальцы прослеживают углубления; каждый прокол от нечеловеческих зубов Кайрикса – постоянная запись того момента, когда биология раздавила мои принципы.

Омега. Присвоенная. Его.

Мне следовало бы планировать побег. Замышлять сопротивление. Делать что угодно, чтобы вернуть себе личность, которую я строила десять лет. Вместо этого я лежу неподвижно; тело слишком истощено для действий, пока разум прокручивает спутанные воспоминания последних дней – удовольствие, которое я не хотела чувствовать; капитуляция, которая, как я клялась, никогда не случится; нужда, сожравшая рациональные мысли с пугающей скоростью.

– Ты проснулась.

Глубокий голос заставляет меня вздрогнуть. Кайрикс стоит в дверях, его массивная фигура после течки кажется почему-то менее пугающей, чем во время неё. Он снова полностью одет; командирская форма делает его почти цивилизованным, если игнорировать обсидиановую чешую, виднеющуюся у воротника и манжет.

Я подтягиваю простыню выше – бессмысленная попытка соблюсти скромность после всего, что он со мной делал, всего, о чем я его умоляла.

– Едва ли, – выдавливаю я; голос сел после того, как я днями выкрикивала его имя.

Он приближается осторожно, будто я могу сорваться с места в любой момент. Что нелепо. Куда мне идти? Как сбежать из горной крепости, доступной только для полета? И всё же осторожность в его движениях предполагает внимательность, которой я не ожидала.

– Первая течка после отмены подавителей бьет особенно сильно, – говорит он, садясь в кресло рядом с кроватью, а не рядом со мной. Еще одна неожиданная любезность. – Твое тело наверстывало упущенное за годы химического вмешательства.

– Оставь при себе уроки биологии, – хриплю я, приподнимаясь, несмотря на протестующие мышцы. – Я знаю, как это работает.

Его золотые глаза слегка сужаются от моего тона, но он не отчитывает меня. Снова сюрприз. Во время течки любой намек на непокорность встречал проявления доминирования, которые за считанные минуты доводили меня до добровольного подчинения. Сейчас он просто наблюдает за мной с чем-то вроде… любопытства?

– Ты злишься, – замечает он, будто комментирует погоду.

Смех вырывается у меня, горький и резкий.

– Что тебя натолкнуло на эту мысль? Тот факт, что ты меня похитил? Спровоцировал течку? Присвоил против воли?

– К концу ты уже не была против, – парирует он, но без того злорадства, которое я ожидала. Это просто констатация факта, а не насмешка, что почему-то делает всё еще хуже. Потому что он прав, и мы оба это знаем.

К третьему дню я сама выгибалась навстречу его прикосновениям. К четвертому – умоляла о его узле с отчаянием, от которого мне теперь тошно. Предательство моего тела было полным и неоспоримым, зафиксированным в каждой отметине на моей коже.

– Биология – это не согласие, – огрызаюсь я; аргумент звучит пусто даже для меня после моего энтузиазма.

Кайрикс наклоняет голову, изучая меня своими нервирующими золотыми глазами.

– Верно, – признает он, снова удивляя меня. – Но это реальность. Твоя природа омеги – такая же часть тебя, как и твой разум, Клара. Борьба с этой связью лишь продлевает твой период адаптации.

– Так вот как это называется? «Период адаптации»? Будто я обживаюсь в новой квартире, а не нахожусь в плену у существа, которое планирует использовать меня как инкубатор?

Мои слова намеренно колкие, выбранные, чтобы спровоцировать гнев, который оправдал бы мою ненависть. Вместо этого он вздыхает – удивительно человеческий звук для столь нечеловеческого существа.

– Твоя точка зрения понятна, учитывая твой ограниченный опыт общения с культурой драконов, – говорит он, поднимаясь с плавной грацией, от которой у меня перехватывает дыхание вопреки себе. – Но в этом присвоении есть нечто большее, чем твои человеческие истории о сопротивлении заставляют тебя верить.

Прежде чем я успеваю выдать подобающе едкий ответ, он направляется к двери.

– Я пришлю Элару с едой. Тебе нужно восстановить силы. – Он замирает, затем добавляет: – Когда почувствуешь, что готова, я кое-что тебе покажу.

Дверь мягко закрывается, оставляя меня наедине с моим замешательством и тем фактом, что он ведет себя совсем не так, как я ожидала. Где злорадство? Где альфа, заявляющий о своих правах? Где спесь, которую я приготовилась встретить упрямым вызовом?

Элара приходит вскоре с подносом, на котором еды больше, чем я могла бы съесть: яйца, фрукты, хлеб, еще теплый из печи, кофейник с запахом настоящего кофе, а не того суррогата, которым довольствуются в человеческих поселениях. Роскошь кажется неуместной – напоминание о том, что драконы копят лучшее во всех формах, не только золото.

– Командор советует после принять ванну, – говорит она нейтральным тоном. – Он подумал, ты оценишь… уединение… для этого.

Еще одно неожиданное проявление заботы. Я подозрительно смотрю на неё, ища подвох за этой кажущейся внимательностью.

– Почему он такой… предусмотрительный?

Выражение лица Элары ничего не выдает, но в глазах что-то мелькает – веселье или, возможно, жалость.

– Несмотря на то, что утверждает пропаганда сопротивления, присвоенные омеги здесь не узницы. Ты ценна. Редка. Особенно те, кто способен выносить потомство дракона.

Напоминание обдает меня холодом. Вот в чем всё дело, в конечном счете. Моя фертильность. Моя способность вырастить его отпрыска. Эта мысль тяжелым грузом ложится в желудке, отбивая аппетит.

– А если я не зачну? – спрашиваю я, не в силах сдержаться.

– Тогда он попробует снова во время твоей следующей течки, – просто говорит она. – Командор… терпелив. В отличие от некоторых.

Намек ясен – мне могло достаться кто-то похуже. Намного хуже. Слабое утешение.

Ванна помогает, по крайней мере физически. Горячая вода успокаивает ноющие мышцы и смывает остатки четырех дней, потраченных на удовлетворение драконьего гона. Я не тороплюсь, оттирая каждый дюйм кожи, будто могу смыть воспоминание о его прикосновениях вместе с физическими следами.

После я нахожу приготовленную одежду – не вызывающие шелка, которые я ожидала, а удобные вещи из тонких тканей. Легинсы, туника, даже практичные сапоги. Одежда для движения, а не для показа. Еще одно противоречие, над которым стоит поломать голову.

Когда я наконец выхожу из своих покоев – и когда это я начала называть их своими, а не тюрьмой? – я нахожу Кайрикса ждущим в коридоре. Его массивная фигура излучает тот неестественный жар, который когда-то казался невыносимым, но теперь воспринимается просто как часть его.

– Ты выглядишь лучше, – замечает он, отмечая румянец, вернувшийся к лицу после еды и отдыха.

– Я выгляжу как человек, которого четыре дня подряд усердно присваивали, – отрезаю я, отказываясь смягчать правду или выражения. Пусть видит, что я не послушный питомец, несмотря на покорность во время течки.

Его губы дергаются в чем-то похожем на усмешку.

– И это тоже, – признает он. – Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Любопытство борется с упрямым сопротивлением. Библиотекарь во мне – настоящая я, скрытая под биологией омеги и вынужденным подчинением – жаждет новой информации, нового понимания своего захватчика. Знание – это сила. Чем больше я знаю о нем и об этом месте, тем выше мои шансы на… на что? Побег кажется всё более маловероятным. Тогда на выживание.

Адаптация. Поиск способов сохранить свое «я» в плену.

– Хорошо, – соглашаюсь я, следуя за ним по коридорам, высеченным в живом камне. Их размеры рассчитаны на драконов, а не на людей. Все кажется слишком огромным, слишком величественным – постоянное напоминание о моей ничтожности в этой новой иерархии.

Мы проходим мимо других драконов, которые почтительно кивают Кайриксу, но рассматривают меня с явным любопытством. Я здесь в новинку – только что присвоенная омега, несущая на себе метку их командора. От их внимания у меня по коже ползут мурашки, но я вскидываю подбородок, отказываясь съеживаться. Пусть я присвоена, но я не сломлена.

Путь ведет всё глубже в гору, спускаясь на уровни, которых я раньше не видела. Воздух становится теплее, гуще, пропитывается чем-то, что я не могу сразу определить… бумага? Кожа? Старые книги?

Когда Кайрикс наконец останавливается перед массивной деревянной дверью, украшенной сложной резьбой в виде языков пламени, я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание от предвкушения. Он прикладывает ладонь к центру резьбы, и от нее расходится тепло – механизм распознает его тепловой отпечаток. Дверь распахивается, открывая…

Библиотеку. И не просто какую-то библиотеку, а такую, что могла бы соперничать с самыми престижными коллекциями времен до Завоевания, о которых я когда-либо слышала или читала. Стеллажи от пола до потолка заполнены книгами всех эпох: от древних томов в кожаных переплетах до современных изданий. Уголки для чтения с удобными креслами. Столы для исследований. Лестницы, чтобы дотянуться до верхних полок.

Я делаю шаг внутрь, на мгновение забывая обо всем – о плене, о присвоении, о неопределенности своего будущего – перед лицом этого неожиданного великолепия.

– У вас есть… книги, – говорю я, и благоговение в моем голосе выдает профессиональную страсть, несмотря на все попытки держаться отстраненно.

– Самая большая коллекция человеческой литературы времен до Завоевания в Драконьем Империуме, – подтверждает Кайрикс, наблюдая за моей реакцией с явным удовлетворением. – Мы не безмозглые разрушители, какими нас рисуют ваши истории сопротивления, Клара. Некоторые из нас ценят знания превыше всего.

Я прохожу вглубь помещения, благоговейно проводя пальцами по корешкам, которые узнаю по своей собственной, куда более скромной коллекции в Эштон-Ридж. Классика. Философия. Наука. История. Некоторые названия я слышала только шепотом – считалось, что они были утрачены в хаосе Завоевания.

– Зачем ты мне это показываешь? – спрашиваю я, и подозрительность вновь пробивается сквозь мой восторг книголюба. Это какой-то изощренный психологический трюк? Предложить интеллектуальную стимуляцию, чтобы сделать плен более сносным?

– Потому что ты библиотекарь, – просто говорит он. – И потому что он мне нужен.

Я поворачиваюсь к нему, замешательство на миг пересиливает настороженность.

– Тебе нужен библиотекарь? Ты похитил и присвоил меня ради моих навыков каталогизации?

Его смех застает меня врасплох – более глубокий, чем человеческий, но искренний, без той издевательской нотки, которую я ожидала.

– Не в первую очередь, нет. Но было бы расточительно игнорировать твой опыт, когда у меня есть сотни томов, нуждающихся в правильной организации и сохранении.

Это создает совершенно новый вид замешательства. Мое тело повсюду несет следы его обладания – синяки от его мощных рук, небольшие ожоги там, где его контроль давал осечку в моменты близости, и, что самое неизгладимое, – след от укуса на шее, заживающий в шрам, который помечает меня как его вещь. И все же, наряду с этим физическим владением, он предлагает интеллектуальную деятельность, по которой я изголодалась за годы пряток.

– Какое тебе дело до того, что станет с человеческими книгами? – бросаю я вызов, пытаясь понять это противоречие между завоевателем, которого я ждала, и… тем, кто стоит передо мной.

– Память драконов долга, – отвечает он, подходя к ближайшей полке и выбирая том с удивительной для его когтистых рук осторожностью. – Мы помним цивилизации, которые расцветали и гибли еще до того, как люди выползли из пещер. Мы понимаем ценность сохранения знаний даже – а возможно, и особенно – покоренных народов.

Он протягивает мне книгу – первое издание философского трактата времен до Завоевания, который я видела только в дешевых репринтах. Я забираю её автоматически, пальцы сами собой ласкают кожаный переплет.

– Я хочу, чтобы ты помогла организовать эту коллекцию, – говорит Кайрикс, глядя на мое непроизвольное благоговение перед предметом в моих руках. – Каталогизировать её должным образом. Определить нужды в реставрации. Применить свои знания к тому, что может оказаться последним полным собранием человеческой мысли в этом секторе.

Мне следовало бы отказаться из принципа. Выстроить стену между захватчиком и пленницей, между сопротивлением и подчинением. Но книги зовут меня – не только своим физическим присутствием, но и тем, что они олицетворяют. Связь с миром до драконов. Сохранение человеческих достижений вопреки завоеванию. И, что самое заманчивое, – цель, выходящая за рамки простого размножения.

– Почему ты доверяешь мне это? – спрашиваю я, прижимая том к груди. – Я могла бы повредить их. Уничтожить.

Его пристальный взгляд встречается с моим.

– Ты этого не сделаешь. Ты слишком любишь книги – я увидел это по твоему лицу в ту секунду, когда мы вошли. К тому же, – добавляет он обыденным тоном, – куда бы ты делась, если бы попыталась сбежать? Как далеко ты уйдешь – присвоенная омега, несущая мой запах – в горах, доступных только для полета?

Правда жалит, тем более из-за своей неоспоримой логики. Я в ловушке в любом случае. Выбор не между свободой и пленом, а между бессмысленным пленом и… этим.

– Хорошо, – говорю я наконец, и слово звучит скорее как поражение, чем как согласие. – Я помогу с твоей коллекцией.

Когда он улыбается – не той хищной улыбкой присвоения, а чем-то почти искренним – я говорю себе, что моя реакция – это просто биология омеги, отвечающая на одобрение альфы. Ничего больше. Ничего значимого.

– Отлично, – говорит он, оглядывая огромную коллекцию. – С чего предлагаешь начать?

Я провожу пальцами по ближайшим корешкам, обдумывая вопрос с профессиональной отстраненностью, за которую цепляюсь как за спасательный круг. Это, по крайней мере, знакомая территория. Это я понимаю.

– Сначала оценка состояния, – говорю я, вживаясь в роль библиотекаря, которая кажется мне более подлинной, чем маскировка под бету или подчинение омеги. – Затем базовая категоризация. После этого – надлежащая система каталогизации, которая подойдет как для человеческих, так и для драконьих методов классификации.

Я уже мысленно проектирую систему, профессиональный азарт на мгновение перевешивает личные обстоятельства. Подняв взгляд, я обнаруживаю, что Кайрикс наблюдает за мной с необычной интенсивностью.

– Что? – спрашиваю я, внезапно засмущавшись.

– Ничего, – отвечает он, но выражение его лица говорит об обратном. – Просто… освежает видеть страсть к чему-то, кроме выживания или сопротивления.

Это наблюдение бьет слишком близко к истине, к которой я не готова. Я отвожу взгляд, фокусируясь на книгах, а не на существе, которое почему-то способно их ценить.

– Нам понадобятся соответствующие архивные материалы, – говорю я деловито, переводя разговор в практическое русло. – Бескислотная бумага, клей консервационного качества, если переплеты нуждаются в ремонте, контроль влажности для старых томов…

Перечисляя требования, я убеждаю себя, что это всего лишь стратегия выживания: покорность, покупающая время до того момента, когда побег станет возможным; интеллектуальная деятельность, защищающая мой разум, пока тело остается в плену. Но это объяснение кажется пустым даже мне самой, особенно когда Кайрикс начинает расспрашивать меня о литературе с искренним любопытством, обсуждая интерпретации текстов, которые, как я полагала, ни один Прайм не станет ценить.

Когда несколько часов спустя мы покидаем библиотеку, у меня кружится голова от противоречий, которые я не могу примирить. Существо, присвоившее меня против моей воли – это тот же самый индивид, который берет древние книги с бережным благоговением. Завоеватель, насаждающий господство Праймов, одновременно с преданной точностью сохраняет человеческие знания. Альфа, который довел меня до мольбы и униженной омежьей покорности, также вступает со мной в интеллектуальный диалог, будто мои мысли имеют ценность за пределами моей биологической функции.

Я не знаю, что делать с этими противоречиями. Не знаю, как ненавидеть того, кто опровергает истории сопротивления, на которых я строила свое понимание мира. Не знаю, как сохранять эмоциональную дистанцию, когда он предлагает то единственное, чего я больше всего жаждала годы подполья – признание моего разума наравне с моим телом.

В ту ночь я засыпаю в окружении книг, которые он позволил мне взять в покои. Запах бумаги и кожи успокаивает меня эффективнее любой запертой двери или стражи. Моя последняя осознанная мысль – самая опасная из всех:

Что, если всё, что я думала о Праймах – и о нем – неправда?

Глава 11

Лихорадочный бред

Библиотека дает мне цель, но лихорадка предает меня.

Все начинается с легкой головной боли – раздражающей пульсации за глазами, которую я списываю на переутомление от каталогизации томов с выцветшим шрифтом. К вечеру начинают ныть суставы, кожа кажется слишком натянутой, а каждое глотание превращается в пытку. Толстые каменные стены библиотеки, которые раньше дарили покой, внезапно начинают давить. Книги выскальзывают из моих дрожащих пальцев.

– Ты больна, – замечает Кайрикс. Его золотые глаза сужаются, когда он видит, как я неуклюже пытаюсь удержать кожаный переплет трактата по астрономии времен до Завоевания.

– Я в порядке, – настаиваю я, хотя по позвоночнику пробегает сильный озноб, опровергая мои слова с ужасающей несвоевременностью.

Прежде чем я успеваю отстраниться, он прикладывает тыльную сторону своей чешуйчатой руки к моему лбу. Я вздрагиваю от контакта – не от чужеродной текстуры его чешуи, а от того, какой чудесно прохладной она кажется на моей пылающей коже. Для дракона, чья естественная температура тела способна вызывать пламя, ощущаться прохладным на ощупь означает лишь одно.

– У тебя жар, – говорит он, и его голос переходит в обеспокоенный рокот. – Это не течка. Настоящая болезнь.

Я хочу это отрицать, хочу сохранить ту хрупкую независимость, которую я по крупицам собирала с тех пор, как восемь дней назад закончилась моя течка. Но мои предательские ноги решают подкоситься именно в этот момент, и я бы рухнула на каменный пол, если бы Кайрикс не подхватил меня своими пугающе быстрыми рефлексами.

– Не надо, – слабо протестую я, когда он поднимает меня на руки. От резкой смены высоты голова идет кругом. – Я могу идти.

Он полностью игнорирует меня и широким шагом выходит из библиотеки, прижимая меня к груди, как ребенка. Коридоры расплываются, зрение то и дело теряет фокус. Пульс слишком громко стучит в ушах, заглушая шепот проходящих слуг и встревоженные вопросы Элары, когда мы достигаем моих покоев.

– Её иммунная система подорвана, – слышу я голос Кайрикса, звучащий откуда-то издалека. – Стресс от захвата, чистка, течка – её тело не выдержало такой нагрузки.

Я хочу поспорить, указать на то, что именно он стал причиной всех трех стрессовых факторов, которые он перечислил с такой клинической отстраненностью. Но слова застревают в горле, когда меня бьет очередной озноб, настолько сильный, что зубы начинают громко стучать. Я сворачиваюсь калачиком, ища тепло, которого не существует.

Время распадается на осколки – руки Элары, снимающие с меня пропитанную потом одежду. Шок от прохладного воздуха на пылающей коже. Мягкость чистой ночной сорочки. Голоса, обсуждающие лекарства, травяные чаи, компрессы. Ничто из этого не имеет значения, когда лихорадка утягивает меня на дно, туда, где реальность смешивается с кошмаром.

В моем бреду комната трансформируется. Каменные стены превращаются в библиотеку Эштон-Ридж, затем в коттедж, где я жила одна годами, затем в дом моего детства до Завоевания. Фигуры из моего прошлого движутся сквозь эти зыбкие пространства – мои родители, улыбающиеся и невредимые до того, как драконы заслонили небо. Члены сопротивления, с которыми я работала, их лица полны решимости, которая сейчас кажется бесполезной. Дариус, смотрящий на меня с разочарованием, видя на моей шее след от укуса другого мужчины… нет, не мужчины.

Меня то бросает в жар, то сковывает льдом; простыни подо мной намокают от пота, чтобы через мгновение превратиться в ледяной плен. Когда чьи-то руки приподнимают мою голову и прижимают к губам чашку с горькой жидкостью, я пью без вопросов, мне уже всё равно – лекарство это или яд.

– Жар растет, – говорит голос, кажется, Элары. – Температура человека не должна подниматься так высоко без риска повреждения мозга.

– Принесите мне лед из северных хранилищ, – следует ответ – глубокий, резонирующий, безошибочно принадлежащий Кайриксу. – И оставьте нас. Я буду следить за ней всю ночь.

Я ожидала, что меня оставят на попечение слуг. Так случается с присвоенными омегами, когда они заболевают, если верить шепоткам – они полезны, только пока здоровы и могут доставлять удовольствие или плодиться, и их выбрасывают, когда они ломаются. Вместо этого я чувствую, как матрас прогибается под значительным весом: Кайрикс устраивается рядом.

– Клара, – говорит он, и его голос звучит мягче, чем я когда-либо слышала. – Ты меня слышишь?

Я с трудом пытаюсь открыть глаза, которые словно засыпаны песком, удается лишь узкая щелка. Комната тошнотворно вращается, но он остается неподвижной точкой в центре, его золотые глаза отражают тусклый свет камина.

– Холодно, – шепчу я, слова царапают воспаленное горло. – Так холодно.

– Ты сгораешь от лихорадки, – поправляет он, прижимая что-то блаженно прохладное к моему лбу. Лед, завернутый в ткань. – Твоему телу кажется, что оно мерзнет, но оно перегрето.

Очередной сильный приступ дрожи сотрясает меня, и я инстинктивно прижимаюсь к единственному источнику тепла поблизости – его массивному телу, излучающему жар, как печь. Обычно этот драконий жар кажется удушающим, особенно во время близости. Сейчас же это спасение от ледяного озноба болезни.

Кайрикс медлит лишь мгновение, прежде чем подвинуться и притянуть меня к своей груди с удивительной осторожностью. Одной рукой он поддерживает меня, а другой продолжает прижимать холодный компресс к моему лбу.

– Лучше? – спрашивает он, и рокот его голоса вибрирует во мне там, где мы соприкасаемся.

Мне следовало бы сопротивляться такой интимности вне течки или спаривания. Следовало бы удерживать эмоциональные стены, которые я пыталась восстановить после того, как биология так жестоко предала меня. Но лихорадка сдирает притворство вместе с силами, и я обнаруживаю, что киваю, зарываясь глубже в его неестественное тепло.

– Не уходи, – бормочу я, слова вылетают без сознательного разрешения. – Пожалуйста.

Его грудь расширяется при глубоком вдохе, затем опускается с выдохом, который кажется почти человеческим в своей усталости.

– Я не уйду.

Лихорадка усиливается с наступлением ночи, уводя меня то в забытье, то обратно. В моменты ясности я осознаю постоянное присутствие Кайрикса – его рука меняет нагретые ткани на прохладные, приподнимает мою голову, чтобы я выпила горькое лекарство, поправляет подушки и одеяла. В моем бреду эта забота смешивается с воспоминаниями о матери, ухаживающей за мной в детстве, создавая путаницу из комфорта и страха, которая растворяет мои тщательно выстроенные барьеры.

– Я была так одинока, – признаюсь я теням, плывущим по потолку, не уверенная, говорю ли я вслух или просто думаю об этом. – Годами. Всегда настороже, всегда прячусь. Никому нельзя верить. Никто не знал меня. Настоящую меня.

Пальцы смахивают пропитанные потом волосы с моего лица, и я, не задумываясь, поворачиваюсь навстречу этому прикосновению.

– Еще до того, как ты нашел меня, – продолжаю я, ведомая развязавшимся от лихорадки языком, – я иногда задавалась вопросом, стоило ли оно того. Весь этот бег. Все эти прятки. Ради чего? Праймы победили. Люди проиграли. Всё остальное – просто… продление неизбежного.

– Это то, во что верит сопротивление? – Голос Кайрикса прорезает мою болтовню, тихий, но отчетливый. – Что вы лишь откладываете поражение?

Я качаю головой и тут же жалею об этом движении: накатывает тошнота.

– Нет. Они верят… мы верим… в восстановление. Возврат. Возвращение человеческой автономии. – Знакомые фразы звучат сейчас фальшиво; произнесенные в этом месте, этому существу, которое опровергает упрощенный образ монстра, на котором я строила свое сопротивление. – Но иногда, в тихие минуты одиночества, я спрашивала себя, не были ли мы просто… детьми, играющими в революцию, пока великаны перекраивают мир.

Его золотые глаза изучают меня с неуютной проницательностью, видя слишком многое за моим блестящим от лихорадки взглядом.

– Чего ты боишься больше всего, Клара Доусон? Помимо очевидной потери свободы. Что по-настоящему ужасает тебя?

Вопрос бьет прямо сквозь защиты, ослабленные болезнью и истощением. Мне следовало бы уклониться, сказать что-то бессмысленное или промолчать. Вместо этого правда срывается с моих губ.

– Нигде не быть своей, – шепчу я. – Оказаться ни здесь, ни там. Уже не быть по-настоящему человеком после того, как меня присвоили, но никогда не быть принятой кем-то другим. Просто… дрейфовать. Одиночество в ином обличье.

В его выражении лица что-то меняется – удивление, возможно, или узнавание, – прежде чем он маскирует это привычной нейтральностью. Его массивная ладонь накрывает мою, большой палец чертит круги на моей ладони – жест, который кажется на удивление успокаивающим.

– Даже высшие хищники знают, что такое изоляция, – бормочет он, прижимая свежую прохладную ткань к моему лбу. – Драконы по природе одиночки, а территориальность – плохая компания.

Это признание поражает меня, прорезая лихорадочный бред неожиданной ясностью. Впервые я слышу что-то за властным присутствием, за уверенным альфой, за монстром из кошмаров сопротивления. Что-то почти… уязвимое.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, и мой голос едва слышен мне самой.

Его взгляд перемещается на тени за кроватью, профиль четко очерчен затухающим светом камина.

– Драконы держат дистанцию друг от друга. Мы обязаны – слишком большая близость провоцирует демонстрацию доминирования, вызовы, насилие. Даже союзники встречаются редко, общаются скупо. Это биологическая необходимость, а не выбор. – Его голос падает еще ниже, выдавая то, чем он, возможно, не поделился бы, верь он, что я вспомню этот разговор позже. – Лидерство усиливает изоляцию еще больше. Командор. Военачальник. Император. Впечатляющие титулы, которые, по сути, означают «неприкасаемый».

Я смотрю на него сквозь пелену жара, видя – по-настоящему видя – Кайрикса Эмберскейла, возможно, впервые. Не просто монстра, который меня присвоил, не просто альфу, который довел меня до мольбы, а существо, пребывающее в своем собственном виде одиночества.

– Поэтому ты хранишь человеческие книги? – Вопрос вырывается, когда сознание снова начинает угасать, а тьма обступает края зрения. – Связь с разумами за пределами твоего собственного?

Выражение его лица меняется на нечто, что я не могу истолковать сквозь искажение лихорадки.

– Возможно, – признает он. – Или, возможно, драконы просто признают ценность знаний, которые переживают цивилизации. – Его рука касается моей щеки, прикосновение нежное на пылающей коже. – Теперь спи. Борись с лихорадкой, а не со мной. Хотя бы сегодня.

Затем тьма забирает меня окончательно, утягивая в сны, полные огня и полетов, чешуйчатых крыльев, которые защищают, а не угрожают. Лихорадка выжигает мою систему, очищая нечто большее, чем физическая болезнь – возможно, последние стены между женщиной, которой я была, и женщиной, которой я становлюсь.

Когда сознание возвращается, тусклый рассветный свет пробивается сквозь шторы балкона. Жар спал, оставив меня слабой, но с ясной головой, промокшей от остывающего пота, от которого я морщусь с дискомфортом. Я пытаюсь пошевелиться и осознаю, что в постели не одна.

Массивное тело Кайрикса обвивает мое, одно крыло частично раскрыто и укрывает меня, как живое одеяло. Его дыхание остается глубоким и ровным во сне, лицо расслаблено так, как я никогда раньше не видела; вечная настороженность хищника временно отключена.

Мне следовало бы чувствовать себя в ловушке, следовало бы чувствовать отвращение к этой близости вне акта присвоения или течки. Вместо этого меня накрывает пугающее чувство безопасности, будто я под защитой, а не во владении. Его крыло слегка вздрагивает, подстраиваясь под мое движение, не пробуждая его; кожистая мембрана теплее и мягче, чем кажется на вид.

Осознание бьет с тихой сокрушительностью: в своей болезни, прижавшись к груди того самого существа, которое разрушило мою тщательно выстроенную жизнь, я чувствую себя в большей безопасности, чем за десять лет отчаянной независимости.

Вот она – истинная опасность. Не заживающий след укуса на горле, не физическое владение моим телом, а это коварное чувство принадлежности, которое угрожает самой сути того, кем я себя считала.