Текст книги "Пленница дракона (ЛП)"

Автор книги: Аллегра Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20

Приготовления

У вселенной есть эта раздражающая привычка раскрывать скрытые глубины прямо перед тем, как всё может исчезнуть. Словно приговоренные к смерти, внезапно замечающие изысканную синеву неба, или неизлечимо больные, описывающие цвета с новообретенной яркостью в свои последние дни. Величайшая космическая насмешка: вот то, что ты упускал, за мгновения до того, как это будет отнято.

Именно так культура драконов раскрывается передо мной сейчас – внезапно, ослепительно освещенная на краю возможной катастрофы.

День перед боем наступает с церемониальной точностью, которая застает меня врасплох. Я просыпаюсь и обнаруживаю слуг, скользящих в наши покои с бесшумной эффективностью; они несут сосуды из резного камня, наполненные материалами, которые я не могу сразу распознать. Наша обычная утренняя рутина с завтраком и разговорами растворяется в чем-то древнем и торжественном, что предшествует самой человеческой цивилизации.

– Что происходит? – спрашиваю я Кайрикса, который стоит с необычной неподвижностью, пока слуги расставляют эти таинственные предметы по всем нашим комнатам.

– Подготовка, – отвечает он тоном, полным церемониальной значимости. – Бой между альфами нашего ранга требует соблюдения традиций. Особенно когда на кону стоят права на присвоение.

Слово «соблюдение» оказывается великолепным преуменьшением. В течение нескольких часов наши личные покои превращаются в ритуальное пространство, от которого у антропологов перехватило бы дыхание от научного восторга. Огромный очаг пылает синеватым пламенем, питаемым минералами, с которыми я никогда не сталкивалась. Атмосфера наполняется запахами, одновременно чуждыми и странно притягательными: вулканический пепел, кристаллизованный янтарь, травы без человеческих названий.

Кайрикс разоблачается с торжественным достоинством; его возвышающуюся фигуру тут же окружают чешуйчатые слуги, которые начинают наносить густую черную пасту на его плечи и грудь сложными узорами. Вещество содержит вулканический пепел, как я узнаю позже, добытый глубоко под Пиком Дрейка, где магма все еще течет по первобытным каналам. Узоры не случайны, а глубоко значимы – защитные сигилы, усилители силы, знаки чести, заявляющие о его родословной и территориальных правах.

– Драконий бой выходит за рамки простого физического противостояния, – объясняет он, пока слуги работают; его взгляд следит за моим любопытным наблюдением. – Он представляет собой духовный конфликт между родословными, между философиями правления. Подготовка признает силы, находящиеся за пределами отдельных бойцов.

Я смотрю как завороженная, пока древние слова текут на драконьем языке, слишком сложном для человеческих голосовых связок. С каждым произнесенным звуком черные отметины на его чешуе, кажется, поглощают больше света, темнея, пока не начинают напоминать провалы в безграничную пустоту. Температура заметно повышается по мере того, как усиливаются его способности производить огонь – физиологическая реакция на ритуал, которую разведка сопротивления никогда не документировала и не понимала.

– Поэтому Вортракс бросил тебе вызов через бой? – спрашиваю я, пытаясь осмыслить эти откровения о существах, которых мы, люди, просто классифицировали как разрушительных монстров. – Из-за духовного измерения?

– Частично. – Узоры на плечах Кайрикса едва заметно смещаются, когда слуги наносят еще больше вулканической смеси. – Ритуал боя существовал до нашего появления в этом мире. Среди рода драконов это самое благородное решение, когда территория или пара оказываются под вопросом. Вортракс признает свое техническое преимущество в Совете, но боится, что его аргументам не хватает духовной легитимности после твоей добровольной декларации.

– Значит, он делает ставку на то, что физическое доминирование убедит космические силы даровать то, чего не могут дать юридические маневры?

Одобрение рокочет в его груди.

– Твое понимание сложных мотивов продолжает впечатлять, маленькая библиотекарша.

Прежде чем я успеваю ответить, подходят служанки с чашами, полными других паст – от глубочайшего алого до золотого, который ловит и усиливает свет огня.

– Тебе тоже требуется подготовка, – объясняет Кайрикс, заметив мое замешательство. – Поскольку ты присвоенная пара, вынашивающая потомство, твоя связь влияет на исход боя.

– Что? – я удивленно таращусь. – Я не сражаюсь.

– Не физически, – признает он. – Но твое тело служит домом для продолжения нашего рода. Твоя сила подкрепляет мою через биологическую и духовную связь. Знаки признают и укрепляют эти узы.

Эта концепция должна была бы оскорбить мою человеческую чувствительность, показаться примитивным суеверием или драконьей манипуляцией. Вместо этого я странно тронута этим утверждением о связи за пределами простого физического контакта. Все брифинги нашего сопротивления, все эти клинические оценки психологии Праймов – и мы ни разу не задумывались о культурных и духовных структурах, лежащих в основе этих существ.

Не бездумные монстры, а сложные существа с эволюционной историей и системами верований, которые мы никогда не пытались понять.

Я сдаюсь ритуалу с неожиданной готовностью, позволяя служанкам рисовать сложные символы на моем беременном животе. Каждая метка чтит близнецов, растущих внутри, связывая их с родословной и силой отца. Самый сложный узор окружает мой след от укуса; серебристая рубцовая ткань служит идеальным холстом для золотых спиралей, которые, кажется, пульсируют в такт моему сердцебиению после нанесения.

– Это символы защиты, – объясняет служанка; её темно-зеленая чешуя выдает принадлежность к другому подвиду, нежели у Кайрикса. – Они оберегают от духовного вмешательства во время боя и укрепляют связь крови.

Часы проходят в этой церемониальной подготовке; традиция ложится на нас слоями, столь же осязаемыми, как и ритуальные субстанции, отмечающие нашу кожу. Когда слуги наносят последние символы, их пение нарастает, пока сам воздух не начинает вибрировать от накопленной силы.

А затем, внезапно, мы остаемся одни.

Кайрикс стоит передо мной, его внушительная фигура преображена ритуальными знаками. Черные геометрические узоры, покрывающие его обсидиановую чешую, кажется, смещаются под определенным углом света, создавая иллюзию невозможной глубины. Его глаза горят ярче, чем я когда-либо видела; зрачки, сузившиеся в тонкие вертикальные щели, выдают, как глубоко на него повлияла церемония.

– Ты прекрасен, – говорю я не думая; слова вырываются с той сырой честностью, которая была бы невообразима всего несколько месяцев назад.

– Как и ты, – отвечает он, его взгляд скользит по сложным узорам, украшающим мою кожу, задерживаясь на округлившемся животе, где растут наши дети. – Символы тебе идут. Человек, но связанный с драконьим родом, какими будут и наши отпрыски.

Солнце садится за горы, знаменуя наш переход к тому, что может стать нашей последней ночью вместе. Слуги возвращаются с вечерней едой – не с нашими обычными блюдами, а с ритуальной пищей, приготовленной с особым умыслом: сила, ясность, связь. Мы едим в дружеском молчании; тяжесть завтрашнего дня висит между нами, невысказанная, но признанная.

Когда тьма опускается окончательно, Кайрикс раздувает огонь до ревущего пламени; языки огня ловят синие блики от минералов, добавленных во время дневных церемоний. Комната наполняется танцующими тенями, которые кажутся защитными, а не угрожающими, создавая святилище, где существуем только мы.

Мои руки очерчивают узоры, нарисованные на моем растущем животе; пальцы следуют за завитками алого и золотого, символизирующими защиту за пределами моего человеческого понимания. Близнецы шевелятся под этими знаками, словно отвечая на древнюю силу, которую они представляют.

Когда Кайрикс входит в спальню, он уже частично трансформирован – крылья наполовину раскрыты, чешуя распространилась по телу дальше, чем он обычно позволяет вне боя или полета. Его глаза ловят свет огня, придавая ему потусторонний вид, который когда-то привел бы меня в ужас, но теперь вызывает совершенно иную реакцию.

– Если я паду… – начинает он, и его голос грубеет от редко проявляемых эмоций.

Я заставляю его замолчать, прижав пальцы к его губам, чем удивляю нас обоих своей смелостью.

– Ты не падешь, – заявляю я с убежденностью, которая кажется скорее пророчеством, чем ободрением. Символы на моей коже теплеют от этих слов, словно откликаясь на уверенность, стоящую за ними.

Его рука накрывает мою, поднося мои пальцы к своим губам с нарочитой нежностью.

– Ты не можешь этого знать, Клара. Вортракс крупнее и участвовал в большем количестве ритуальных боев. Если бы исходы были предопределены, испытания не имели бы смысла.

– Тогда не говори так, будто поражение вообще возможно, – парирую я; во мне просыпается нечто яростное, превосходящее страх. – Я не для того выживала десять лет в укрытии, не для того перенесла присвоение, течку и беременность, не для того стояла перед Советом, заявляя о принятии всего этого, чтобы потерять тебя из-за какого-то переростка бронзовой ящерицы с территориальными амбициями.

Удивленный смех вырывается у него, дым клубится из ноздрей.

– Твой дух продолжает изумлять, маленькая библиотекарша. Возможно, мне стоит взять тебя в зал для поединков, чтобы ты словесно выпотрошила моего противника.

– И выпотрошила бы, – угрожаю я, шутя лишь наполовину. Мысль о притязаниях Вортракса, о разлуке с Кайриксом, о том, что наших детей заберут – всё это пробуждает во мне нечто первобытное и защитное, не имеющее ничего общего с биологией омеги, но полностью связанное с тем, что выросло между нами.

Не принимая сознательного решения, я встаю со своего места у огня и приближаюсь к нему уверенными шагами. Мои руки тянутся к нему без колебаний, пальцы очерчивают ритуальные знаки, затемняющие его чешую до невозможных глубин. Прикосновение воспламеняет что-то между нами – электричество, не имеющее ничего общего с церемонией, но полностью связанное со связью, которую ни один из нас больше не может отрицать.

Я веду его к нашей постели, инициируя то, что может стать нашим последним соитием, с намерением, не имеющим ничего общего с той пленницей, которой я когда-то была. Его удивление проявляется в мгновенной неподвижности, в коротком расширении глаз, прежде чем голод побеждает осторожность.

– Клара, – выдыхает он мое имя как заклинание; его чешуя меняется от эмоций, слишком сложных для человеческой классификации.

– Больше никаких слов, – говорю я ему, мои руки продолжают исследовать его тело, покрытое церемониальными знаками. – Просто будь со мной. Будь во мне. Что бы ни принесло завтра, дай мне эту ночь, чтобы помнить.

Ему не нужно дальнейшее поощрение. Его рот присваивает мой с жаром, граничащим с ожогом, руки обхватывают мое лицо с осторожной силой, которая всё еще поражает меня – это существо, способное крошить камень, обращается с моей человеческой хрупкостью с такой обдуманной заботой.

Когда наши тела соединяются, нет ни сопротивления, ни периода привыкания. Моя плоть приветствует его двойную длину без колебаний; внутренние стенки, адаптированные за месяцы присвоения, вмещают то, что когда-то казалось невозможным. Растяжение остается – его драконья анатомия гарантирует, что я чувствую каждый гребень, каждый дюйм проникновения, – но теперь это приносит мгновенное удовольствие, а не трансформирующую боль.

– Идеально, – хвалит он, его голос грубеет, когда контроль ускользает еще больше, дым срывается с губ при каждом выдохе. – Принимаешь меня так красиво.

Я выгибаюсь под ним, встречая каждый мощный толчок с жадным ответом, который шокировал бы меня прежнюю. Мои руки исследуют его трансформированное тело – церемониальные отметины, кажется, поглощают сам свет; частично раскрытые крылья напрягаются при его движениях; всё более драконьи черты знаменуют его приближающуюся боевую форму.

– Мой, – заявляю я, присваивая его так же, как он присвоил меня; слово вырывается без сознательной мысли, но несет в себе неоспоримую истину.

– Твой, – соглашается он, и его глаза пылают интенсивностью, выжигающей притворство. – Как и ты моя.

Когда его узлы начинают раздуваться, сцепляя нас вместе в биологической связи, превосходящей видовые различия и изначальное принуждение, я сдаюсь этому ощущению с энтузиазмом, а не с неохотой. Мои внутренние мышцы намеренно сжимаются вокруг расширяющихся оснований, выдаивая его реакцию с отработанным мастерством, развившимся за месяцы эволюции от невольной пленницы до жаждущей участницы.

– То, что началось между нами как плен, стало выбором, – говорю я ему, пока наши тела остаются соединенными, а его обжигающее семя затапливает мою уже беременную утробу волнами, вызывая дрожь удовольствия в моей сверхчувствительной плоти. – Может, я никогда не выбирала этот мир или эти обстоятельства, но сейчас я выбираю тебя.

Это заявление повисает между нами, весомее любого укуса присвоения или показаний перед Советом. Признание истины, вокруг которой мы оба кружили – что нечто настоящее выросло из ядовитого начала, что связь, выкованная силой и страхом, превратилась в отношения, которых никто не мог предвидеть.

Его крылья окутывают нас, создавая личное убежище внутри нашей и без того изолированной комнаты. Церемониальные знаки на наших телах пульсируют в унисон, драконьи символы соединяют нас за пределами простого физического слияния. Когда он наконец говорит, в его голосе звучит убежденность, равная моей собственной.

– Завтра я сражаюсь не просто за территориальные права или привилегии присвоения, – говорит он, и его рука ложится защитным жестом на наших растущих детей. – Я сражаюсь за то, что мы создали между нами – нечто не драконье и не человеческое, а совершенно новое.

Я провожу пальцами по ритуальным узорам, украшающим его грудь, следуя за их сложными завитками; подушечки пальцев слегка темнеют от церемониального пепла.

– Тогда помни об этом, когда встретишься с ним лицом к лицу. Помни, что ждет тебя после победы.

Его выражение лица смягчается во что-то, что я считала невозможным для драконьих черт при нашей первой встрече – нежность, уязвимость, эмоции, выходящие за рамки простого обладания или биологического императива.

– Я буду носить это как броню, – обещает он, и чешуя теплеет под моим прикосновением. – Сильнее любой ритуальной подготовки.

Мы остаемся переплетенными, пока ночь сгущается к тому, что может стать нашими последними часами покоя. Церемониальные метки слабо светятся в угасающем свете камина – символы защиты и связи, перекидывающие мост через пропасть между нашими видами. Завтрашний день принесет кровавый вызов, который определит наше будущее: победа закрепит хрупкую связь, которую мы построили, поражение разорвет то, что только начало формироваться.

Но сегодня, сцепленные вместе в биологической и эмоциональной связи, которую ни один из нас больше не может отрицать, мы уже выиграли то, чего никто не ожидал найти в этом новом мире завоевателей и завоеванных. Нечто за пределами плена, за пределами присвоения, за пределами простых категорий монстра и добычи.

То, за что стоит сражаться.

Глава 21

Испытание боем

День битвы наступает как рок – неизбежный, безжалостный и облаченный в церемониальную помпу, которая выглядит как губная помада на драконе. Иронично, учитывая, что именно это сегодня и происходит.

Я просыпаюсь до рассвета, свернувшись калачиком вокруг своего раздутого живота; близнецы беспокойно ворочаются под кожей, словно чувствуя ставки грядущего. Церемониальные знаки, нанесенные на мою плоть вчера, высохли до мерцающей корки, которая ловит тусклый свет, просачивающийся сквозь шторы балкона. Золотые и алые символы защиты, рода, связи с миром, который я только начинаю понимать.

Кайрикс уже на ногах, стоит у балкона с частично раскрытыми крыльями; его массивная фигура вырисовывается на фоне серого горного рассвета. Ритуальные знаки, покрывающие его чешую, поглощают, а не отражают растущий свет, отчего он кажется высеченным из глубочайшей пустоты, а не просто из обсидиана. Когда он оборачивается на мое движение, его золотые глаза горят с хищной сосредоточенностью, которой я не видела с тех первых ужасающих дней плена.

– Пора, – говорит он голосом, несущим грубый скрежет драконьих связок, которым он позволяет проявиться, пока его тело готовится к полной трансформации.

Я киваю, не доверяя своему голосу. Что сказать тому, кто может быть мертв к ночи? Какие слова адекватно опишут ту причудливую реальность, в которой существо, лишившее меня свободы, теперь стало тем, чьей победы я отчаянно жажду? У вселенной действительно самое извращенное чувство юмора.

Церемониальные одежды, разложенные для меня, не похожи ни на что, что я носила раньше – богатая ткань, которая переливается от глубочайшего черного к полуночно-синему при движении, расшитая символами, совпадающими с теми, что на моей коже. Крой учитывает мою беременность с элегантной точностью, подчеркивая, а не скрывая доказательства успешного присвоения и оплодотворения. Когда я одета, слуги завершают церемониальные приготовления, нанося последние штрихи на мое лицо и руки, вплетая в волосы маленькие обсидиановые бусины, которые тихо постукивают при каждом движении.

Трансформация Кайрикса прогрессирует с каждой минутой – чешуя распространяется дальше, черты лица удлиняются, когти вырастают из пальцев, которые с каждым часом становятся всё менее человеческими. Месяцы назад это зрелище привело бы меня в ужас. Теперь я ловлю себя на том, что мои пальцы тянутся, чтобы проследить изменения, запоминая текстуру чешуи, которая рябит под моим прикосновением.

– Ты вернешься ко мне, – говорю я, удивляя саму себя яростью в голосе. – Мы зашли слишком далеко для любого другого исхода.

Его смех – скорее рык, чем человеческий звук – посылает теплый дым, клубящийся вокруг моего лица.

– Такая уверенность от моей некогда сопротивляющейся пленницы.

– Больше не пленницы, – поправляю я, положив руку на близнецов. – Совершенно чего-то иного.

Его когтистая рука накрывает мою, жар проходит сквозь мои церемониальные одежды.

– Чего-то, для чего нет адекватного названия ни в человеческом, ни в драконьем языке.

Путь к вулканической пещере глубоко внутри Пика Дрейка ощущается как процессия на казнь. Слуги выстраиваются вдоль коридоров, склонив головы в торжественном почтении, когда мы проходим. Воины в церемониальных доспехах стоят по стойке смирно, оружие блестит в свете факелов, отбрасывая тени, танцующие на каменных стенах. Сама гора, кажется, вибрирует от предвкушения, или, возможно, это просто мое разыгравшееся воображение лепит знамения из обычной сейсмической активности.

Впереди вырисовывается вход в пещеру, его массивная арка испещрена драконьей вязью, пульсирующей слабым свечением. Изнутри веет жаром, несущим запахи серы и расплавленного камня. Два стража в церемониальной обсидиановой броне охраняют проход; их чешуйчатые фигуры крупнее обычных солдат, явно отобранные как за размер, так и за устрашающий вид.

– Претендент прибыл, – сообщает один из них Кайриксу; в его тоне слышится и уважение, и что-то вроде сочувствия. – Свидетели собираются.

Кайрикс коротко кивает, затем поворачивается ко мне. В мерцающем свете факелов, когда чешуя покрывает уже почти всё его тело, а золотые глаза светятся нечеловеческой сосредоточенностью, он выглядит больше монстром, чем парой. И всё же, когда его когтистая рука касается моего лица, в этом жесте столько нежности, что сердце болезненно сжимается в груди.

– Что бы ни случилось, – говорит он голосом, упавшим до регистра, вибрирующего в моих костях, – знай, что ты разобрала меня на части, Клара Доусон. Кусочек за кусочком, день за днем, ты превратила тюремщика в спутника так, как никто из нас не ожидал.

Слезы щиплют глаза, внезапные и непрошеные.

– Не говори так, будто прощаешься.

– Не прощаюсь, – поправляет он, когти осторожно стирают влагу с моей щеки. – Лишь признаю истину, которая слишком долго оставалась невысказанной между нами.

Эскорт, ожидающий, чтобы проводить меня на смотровую платформу, приближается с осторожной почтительностью, явно не зная, как взаимодействовать с присвоенной омегой, которая каким-то образом стала чем-то большим, чем спорной собственностью. Я выпрямляю спину, защитно обхватив руками живот, где растут наши дети, и следую за ними, не оглядываясь. Некоторые расставания слишком болезненны, чтобы на них смотреть.

Вулканическая пещера перехватывает дыхание в тот момент, когда я вхожу – не только от сернистого жара, который тут же лепит церемониальные одежды к влажной от пота коже, но и от чистого чуждого величия этого пространства. Массивная природная формация, расширенная и облагороженная мастерством драконов; ее грубо круглая форма простирается на сотни футов, а куполообразный потолок поднимается почти на пятьдесят футов над полом. В центре находится активная магма, ее расплавленная поверхность иногда прорывается пузырями, выпускающими ядовитые газы в атмосферу.

Вокруг этого смертоносного бассейна поднятые платформы из жаропрочного камня служат зонами для участников церемонии. Самая большая платформа, расположенная на северном краю пещеры, украшена резным троном, где восседает Верховный Император Тайвериан; его золотая чешуя отражает свечение магмы, как живое пламя. Меньшие зоны вмещают свидетелей в соответствии со статусом: самые низкие ранги находятся дальше всего от центрального источника тепла.

Мой эскорт ведет меня к платформе, стоящей особняком – зона наблюдения для омег, понимаю я с мрачной ясностью. Достаточно близко, чтобы видеть каждый момент боя, который решит мою судьбу, но надежно изолирована и от участников, и от зрителей. Символизм не ускользает от меня – достаточно ценная, чтобы защищать, но всё же фундаментально остающаяся оспариваемой собственностью. Как лестно.

На платформе уже находятся две другие женщины – обе человеческие омеги с характерными метками драконьих альф на шеях. Их округлые животы говорят об успешном размножении, хотя ни у одной срок не кажется таким большим, как у меня. Их глаза расширяются при моем приближении; узнавание и что-то вроде благоговения мелькают на лицах, в остальном приученных к совершенной нейтральности.

– Омега Эмберскейла, – шепчет одна другой, голос едва слышен за бурлением магмы. – Та, что говорила перед Советом.

Я игнорирую их, сосредотачиваясь на собравшихся, пока занимаю место на мягкой скамье, явно поставленной для моего комфорта – потому что ничто так не говорит «мы заботимся о твоем благополучии», как удобное сиденье для наблюдения за тем, как два дракона сражаются насмерть за право оплодотворять тебя. Драконы всех мыслимых цветов заполняют смотровые платформы – обсидианово-черные, полированно-бронзовые, изумрудно-зеленые, сапфирово-синие, рубиново-красные, янтарно-золотые. Их чешуя ловит свет магмы, создавая рябь узоров на стенах пещеры, словно живой витраж. Совокупный жар стольких драконьих тел делает и без того душную пещеру почти невыносимой, но холодный ужас собирается в моем желудке, пока я сканирую пространство в поисках знакомой бронзовой чешуи.

Вортракс стоит на платформе прямо напротив трона, его массивная фигура уже трансформирована сильнее, чем когда я видела его в последний раз. Бронзовая чешуя блестит с металлическим напряжением в вулканическом свете, красно-золотые глаза устремлены на бассейн магмы с хищным предвкушением. Его губы кривятся в том, что с большой натяжкой можно назвать улыбкой, когда он замечает меня через весь зал; в этом выражении нет ничего, кроме жестокого триумфа, будто победа уже обеспечена.

Звучит рог – глубокий, резонирующий, его вибрация, кажется, исходит из самого камня, а не от какого-то физического инструмента. Собравшиеся драконы замолкают, внимание переключается на северную платформу, где Тайвериан встает со своего трона.

– Мы собрались согласно древнему закону, – его голос разносится по пещере с неестественной четкостью, – чтобы засвидетельствовать испытание боем за спорные права присвоения.

Официальное объявление продолжается с ритуальной точностью, очерчивая условия, которые и так известны всем присутствующим: полная форма дракона, никакого вмешательства извне, бой до подчинения, а не до смерти.

Пока он говорит, из самой магмы поднимается платформа – не камень, а нечто кристаллическое, каким-то образом сопротивляющееся всепоглощающему жару под ней. Это, понимаю я с нарастающим ужасом, и есть боевая арена. Окруженная расплавленной породой со всех сторон, не оставляющая путей к отступлению, как только начнется битва.

Движение у восточного входа в пещеру привлекает все взгляды. Появляется Кайрикс; его трансформация почти завершена. Лишь его размер выдает, что полная драконья форма еще не достигнута – он всё еще огромен по человеческим меркам, но не достиг тех гигантских пропорций, которые примет его боевая форма. Ритуальные знаки, покрывающие его чешую, поглощают свет, а не отражают его, отчего он кажется высеченным из глубочайшей пустоты, когда приближается к краю зала.

Вортракс движется ему в противовес, занимая позицию у западного входа. Его бронзовая чешуя ловит и усиливает вулканический свет, создавая иллюзию живого металла в движении, пока он завершает свою трансформацию. Он уже выглядит крупнее Кайрикса: его фигура массивнее, крылья при частичном раскрытии более обширны.

Очередной звук рога сигнализирует о следующей фазе церемонии. Оба бойца ступают на небольшие платформы, выдвигающиеся в сторону кристаллической арены и нависающие над бассейном магмы, как шаткие мосты. По мере их движения трансформация ускоряется – конечности удлиняются, шеи вытягиваются, человеческие черты исчезают полностью, уступая место истинной драконьей природе.

От этого зрелища перехватывает дыхание.

Кайрикс в полной драконьей форме великолепен сверх всякого описания. Массивные черные крылья простираются шире, чем у любого земного хищника; их мембраны, кажется, поглощают, а не отражают свет пещеры. Его удлиненное тело рябит обсидиановой чешуей, создавая узоры из глубочайшей тени и полуночной переливчатости при движении. Золотые глаза, теперь пропорционально меньшие на его драконьей морде, но не менее пронзительные, осматривают арену с хищной оценкой, говорящей о столетиях стратегического ума, скрытого за звериной мощью.

Напротив него Вортракс завершает свою трансформацию. Бронзовая чешуя создает скульптуру из живого металла, когда его форма расширяется до размеров, затмевающих даже внушительные габариты Кайрикса. Его масса превосходит массу противника с очевидным отрывом – более толстая шея, более широкая грудь, более массивный хвост, который хлещет по каменной платформе с силой, достаточной, чтобы расколоть её поверхность. Его красно-золотые глаза горят садистским предвкушением, когда он разворачивает крылья, создавая потоки ветра, достаточно сильные, чтобы достичь даже моей удаленной смотровой площадки.

– Ритуальный бой начинается, – объявляет Тайвериан, поднимая одну когтистую руку, прежде чем опустить её с решительной окончательностью. – Огонь и кровь решат то, что не может решить закон.

Драконы бросаются к кристаллической арене с одновременным ревом, сотрясающим всю пещеру; камни срываются с далекого потолка и падают в магму внизу. Они встречаются в воздухе с ударом, создающим слышимую ударную волну; тела сталкиваются с силой, которая раздробила бы более слабых существ. Когти ищут уязвимые места, зубы щелкают у открытых шей, хвосты хлещут с костедробительной мощью.

Зрелище двух массивных драконов, сражающихся за право обладания, когда-то ужаснуло бы меня как высшая степень объективации – два монстра дерутся за то, кто оставит меня в качестве племенного скота. Теперь же, наблюдая, как Кайрикс трансформируется в свое полное драконье величие – обсидиановая чешуя блестит в вулканическом свете, массивные крылья раскрываются во всю ширь, – я испытываю сложную смесь эмоций: тревогу за его безопасность, гордость за его силу и глубокую связь с отцом моих детей, которую я никогда не могла предвидеть, когда он впервые охотился на меня в Эштон-Ридж.

Больший размер Вортракса дает ему немедленное преимущество. Когда они обрушиваются на кристаллическую платформу, именно Кайрикс опасно скользит к краю; обсидиановые когти оставляют глубокие борозды в загадочной поверхности, пока он борется за опору. Бронзовая туша прижимает черную чешую к кристаллу; массивные челюсти Вортракса щелкают у открытого горла Кайрикса с явным намерением убить, несмотря на якобы существующий запрет на смерть в ритуале.

Жестокость ошеломляет даже мой подготовленный разум. Это не церемониальное представление или символическое состязание – это борьба не на жизнь, а на смерть, едва сдерживаемая рамками ритуала. Драконы сшибаются с силой, которая продолжает сотрясать пещеру; их рев оглушает в замкнутом пространстве, их движения почти слишком быстры для человеческого глаза.

Мои руки защитно сжимают раздутый живот, пока ужас скручивается внутри меня. Близнецы трепещут под ладонями, словно чувствуя мое отчаяние. Или, возможно, они узнают рев своего отца, звуки существа, о существовании которого они никогда не узнают, если Вортракс победит сегодня.

– Не смотри, если тебе больно, – шепчет одна из омег рядом со мной; в ее голосе звучит неожиданное сострадание. – Конец будет тем же, независимо от того, увидят его твои глаза или нет.

– Я должна видеть, – отвечаю я, взгляд прикован к разворачивающейся битве. – Что бы ни случилось, я должна это видеть.

На кристаллической арене Кайрикс каким-то образом выскальзывает из-под туши Вортракса; его меньший размер обеспечивает маневренность, которой не хватает противнику. Он не отступает, а разворачивается с удивительной скоростью; хвост описывает дугу и врезается в бронзовые ребра с ударом, эхом отдающимся в пещере. Вортракс пошатывается, на мгновение теряя равновесие, давая Кайриксу возможность для контратаки.

То, чего ему не хватает в размере, он компенсирует точностью. Обсидиановые когти бьют по уязвимым местам – чувствительному соединению крыла и плеча, более мягкой чешуе под челюстью, глазам, которые светятся яростью, когда Вортракс понимает, что его добыча не поддается доминированию так легко, как ожидалось.

Кровь темнит бронзовую чешую там, где когти Кайрикса находят цель, черное на металле, создавая макабрические узоры на живом холсте. Но Вортракс платит той же монетой – его массивный хвост перехватывает Кайрикса в движении, отправляя черного дракона скользить по кристаллической платформе, опасно близко к расплавленной смерти внизу.