Текст книги "Пленница дракона (ЛП)"
Автор книги: Аллегра Роуз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Глава 23
Новая жизнь
Оказывается, у вселенной ужасное чувство времени.
Мы едва добрались до наших покоев – Кайрикс всё еще в целебном бассейне, его чешуя дымится от ожогов, которые убили бы любого человека мгновенно, – когда ударяет первая настоящая схватка. Не тренировочные Брэкстона-Хикса, которые я испытывала неделями. Не странный прилив силы, случившийся во время боя. Это настоящее – тиски боли, начинающиеся в пояснице и с жестокой эффективностью охватывающие живот.
– Черт, – шиплю я сквозь стиснутые зубы; руки инстинктивно ложатся на раздутый живот, где близнецы, видимо, решили, что пережить смертельную битву драконов недостаточно для веселья одного дня. – Вы серьезно сейчас?
Золотые глаза Кайрикса мгновенно фокусируются на мне, ноздри раздуваются, улавливая изменение запаха. Даже раненый, даже частично погруженный в лечебную жидкость, его инстинкты альфы срабатывают с пугающей скоростью.
– Детеныши идут, – рычит он, уже поднимаясь из бассейна, несмотря на протесты целителей. Светящаяся голубая жидкость стекает с его чешуйчатого тела, испаряясь там, где касается пола, всё еще горячего от его ран. – Зовите акушеров. Сейчас же.
Целительница с изумрудной чешуей, обрабатывающая его ожоги, смотрит на меня широко раскрытыми от шока глазами.
– Но у неё всего лишь…
– Двадцать недель, – подтверждаю я, морщась от нарастающей схватки. Ускоренная драконья беременность должна была дать мне семь месяцев вместо девяти, но даже по этому графику полный срок наступал на двадцать восьмой неделе – еще два месяца впереди. – Слишком рано.
– Бой, – бормочет целительница, понимание проступает на её лице. – Всплеск силы. Это запустило ускоренное развитие.
Замечательно. Магические роды. Потому что обычные роды недостаточно ужасающи.
Дальше следует хаос, облаченный в церемониальную эффективность. Слуги наводняют наши покои, трансформируя пространство отработанными движениями, говорящими о том, что они готовились к такой возможности всё это время. Целебный бассейн, где восстанавливался Кайрикс, осушают и наполняют другим раствором – этот мягко парит, источая землистый запах, который каким-то образом облегчает нарастающую боль в пояснице.
Появляется родильная платформа – не холодный медицинский стол, которого я отчасти ожидала, а нечто похожее на гнездо, с приподнятыми краями и мягким материалом, который поддерживает мое тело, пока схватки учащаются и усиливаются. Мои церемониальные одежды снимают, заменяя простой сорочкой, обеспечивающей необходимый доступ и сохраняющей хоть какое-то подобие достоинства.
Всё это время Кайрикс отказывается отходить от меня. Его массивная фигура, всё еще ближе к дракону, чем к гуманоиду, несмотря на явное предпочтение целителей, чтобы он принял менее устрашающую форму, защитно склоняется рядом с родильной платформой. Раны явно причиняют ему боль – чешуя иногда дымится при резких движениях, – но он занимает позицию между мной и входом, золотые глаза с хищной оценкой следят за каждым, кто приближается.
– Огонь, – выдыхаю я между схватками, вспоминая битву, которая кажется случившейся одновременно часы и секунды назад. – Твои ожоги – тебе нужно отдыхать.
В его рокочущем смехе больше боли, чем юмора.
– Ты рожаешь наших детенышей. Мой дискомфорт не имеет значения.
Прибывает главная акушерка – древняя драконица с чешуей настолько бледной, что местами она кажется полупрозрачной. В её движениях сквозит уверенная грация, говорящая о веках практики принятия новой жизни в этот мир. Когда она приближается к платформе, Кайрикс заметно напрягается; маленький язычок пламени вырывается меж блестящих зубов – инстинкт воюет с разумом.
– Командор, – обращается она к нему со спокойной властностью, которая каким-то образом пробивается сквозь защитный инстинкт альфы, – я должна осмотреть омегу, чтобы оценить состояние детенышей.
Я никогда раньше не видела, чтобы Кайрикс уступал другому существу. Это зрелище одновременно тревожит и странно успокаивает – доказательство того, что даже высшие хищники признают высший авторитет в определенных сферах. Он слегка сдвигается, позволяя ей подойти к платформе, но сохраняет оборонительную позицию.
Её осмотр одновременно клинический и странный – когтистые руки нежнее, чем я могла представить, движутся по моему животу легкими касаниями, которые каким-то образом видят сквозь кожу и мышцы жизни внутри.
– Детеныши идут быстро, – подтверждает она; глаза сужаются в вертикальные щели от концентрации. – Их развитие ускорено и энергией боя, и биологическим императивом.
– Они в порядке? – вопрос вырывается из горла, когда накатывает очередная схватка, сильнее предыдущей. – Слишком рано – они не могут быть…
– Гибриды дракона и человека развиваются иначе, – объясняет она голосом, несущим спокойную уверенность, которая прорезает мою панику. – Когда условия угрожают носителю или потомству, развитие ускоряется, чтобы обеспечить жизнеспособное рождение. Энергия боя, которую ты провела через себя, дала необходимую силу для этой адаптации.
Мой разум пытается обработать эту информацию сквозь туман нарастающей боли. Видимо, мой магический момент во время боя сделал больше, чем просто отвлек Вортракса – он как-то дал близнецам дополнительный толчок к развитию, подтолкнув их к готовности родиться за считанные часы, а не недели.
Выражение лица древней целительницы сменяется чем-то, близким к изумлению, пока её руки продолжают мягкую оценку.
– Весьма примечательно. Эти детеныши не похожи ни на одних гибридов, что я встречала. Их интеграция… – Она делает паузу, подбирая слова. – Совершенна. Сбалансирована между родословными так, как редко удается достичь.
Прежде чем я успеваю спросить, что именно это значит, ударяет новая схватка – настолько мощная, что выгибает мою спину над платформой, вырывая из горла крик, эхом отражающийся от каменных стен. Боль за гранью всего, что я испытывала – за гранью присвоения, течки, даже ужаса плена. Ощущение такое, будто меня разрывают пополам изнутри.
– Первый подходит, – объявляет акушерка, занимая позицию у изножья платформы. – Дыши, омега. Твое тело знает, что делать, даже если разум не знает.
Легко ей говорить. Не её разрывают на части гибридные драконьи дети, явно жаждущие эффектно появиться на свет. Но инстинкт берет верх там, где отказывает сознательная мысль; тело каким-то образом знает ритм дыхания и потуг, несмотря на отсутствие подготовки к этому моменту.
Кайрикс придвигается ближе, его массивная голова оказывается на уровне моей; золотые глаза впиваются в мое лицо с интенсивностью, прорезающей боль. Одна когтистая рука тянется ко мне с несвойственной неуверенностью. Не думая, я хватаюсь за неё, сжимая чешуйчатые пальцы с отчаянной силой, когда нарастает очередная схватка. Его кожа горячее, чем может вынести человек, но после месяцев адаптации к его драконьему жару это ощущается как якорь, а не как травма.
– Я не могу, – выдыхаю я между схватками; страх наконец пробивает решимость, которая несла меня до сих пор. – Я не могу – это слишком…
– Ты можешь, – рокочет он; уверенность в его голосе поддерживает меня вопреки всему. – Ты самое сильное существо, которое я встречал за столетия. У этих детенышей не могло быть лучшего носителя.
Странный комплимент – признание силы, а не просто биологической функции – почему-то помогает лучше любых банальностей. Я крепче сжимаю его руку, когда накатывает следующая волна, и тужусь с новообретенной целью.
То, что следует дальше, существует вне нормального восприятия времени. Часы схлопываются в мгновения, которые растягиваются в вечность; пики боли выходят за пределы измерений, а затем отступают ровно настолько, чтобы успеть вдохнуть перед новым приступом. Раствор в родильном бассейне помогает: его свойства явно разработаны специально для этого, облегчая дискомфорт, но не притупляя необходимых ощущений.
На протяжении всего испытания Кайрикс остается неизменной величиной – его раненая фигура расположена так, чтобы обеспечить и защиту родильного пространства, и прямой контакт со мной. Когда другие целители подходят слишком быстро, из его ноздрей вырываются маленькие предупреждающие языки пламени; послание не требует перевода: подходите с должным почтением или не подходите вовсе.
– Первый детеныш показывается, – объявляет древняя акушерка; её голос прорезает затуманенное болью сознание. – Одно последнее усилие, омега.
Я копаю глубоко, находя резервы силы, о существовании которых не подозревала. С одним последним колоссальным толчком я чувствую безошибочное ощущение того, как что-то – кто-то – покидает мое тело. Облегчение мгновенное и ошеломляющее; слезы брызжут из глаз, когда давление спадает.
– Самец, – провозглашает целительница, её когтистые руки движутся с отработанной эффективностью, очищая крошечные дыхательные пути. – Сильный. Здоровый.
Крик, который следует за этим, не звучит полностью человеческим или полностью драконьим – нечто среднее, что дергает за струны в моей груди, о существовании которых я не знала. Инстинкт пересиливает усталость; мои руки тянутся автоматически, когда древняя целительница кладет крошечный сверток мне на грудь.
От этого зрелища перехватывает те остатки дыхания, что еще сохранились в легких.
Он совершенен. Невероятно, чудесно совершенен. Крошечное личико всё еще сморщено после родового стресса, кожа розовая, за исключением тонких узоров обсидиановой чешуи, идущих вдоль позвоночника, как живая татуировка. Когда его глаза открываются, они золотые – не мутно-голубые, как у человеческих новорожденных, а истинно золотые, с вертикальными зрачками, которые слегка сужаются при свете. Его пальчики заканчиваются ногтями, чуть более заостренными, чем у людей, и когда он снова плачет, маленькие струйки дыма вырываются из его идеального рта-бутона.
– Привет, – шепчу я голосом, сорванным от крика. – Добро пожаловать в мир, малыш.
Времени на дальнейшие приветствия нет. Серия вторых схваток начинается почти сразу же; мое тело уже работает, чтобы родить его близнеца. В этот раз процесс идет быстрее: путь проложен первым рождением, мышцы помнят необходимый паттерн.
– Самка, – объявляет целительница через несколько минут, когда второй крик присоединяется к первому, чуть более высокий, но с тем же нечеловеческим оттенком. – Пара полна.
Когда они кладут мою дочь рядом с братом мне на грудь, симметрия поражает. У неё идентичные узоры обсидиановой чешуи вдоль позвоночника, те же золотые глаза, которые каким-то образом умудряются на миг сфокусироваться на моем лице, прежде чем закрыться в новорожденной усталости. Там, где у брата крошечный пушок волос отливает каштановым, как у меня, у неё волосы кажутся чисто черными, уже показывая текстуру, намекающую на то, что с возрастом там сформируются чешуйчатые гребни.
– Они прекрасны, – выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от чуда этих двух существ, которые не являются ни полностью людьми, ни полностью драконами, а чем-то совершенно новым. Мои дети. Наши дети. Бетонное доказательство того, что началось как насилие, но каким-то образом трансформировалось в то, что я никогда добровольно не отдам.
В комнате воцаряется странная тишина, пока близнецы устраиваются на моей коже. Когда я наконец поднимаю взгляд, я обнаруживаю, что все существа в комнате – драконы-целители, слуги-люди, стражники у входов – смотрят на нас с выражениями от изумления до замешательства и чего-то, граничащего с благоговением.
– Что происходит? – спрашиваю я, инстинктивно прижимая близнецов ближе к себе. – Почему все так смотрят?
Древняя целительница подходит медленно, уважение сквозит в её осторожных движениях.
– Детеныши несут беспрецедентную феромонную подпись, – объясняет она приглушенным голосом, в котором слышится тревожное благоговение. – Она влияет на всех присутствующих – и людей, и драконов в равной мере.
Теперь, когда она сказала об этом, я замечаю странную атмосферу в комнате – напряжение растворилось, видовые барьеры временно пали, пока драконы и люди двигаются вместе с необычной гармонией. Запах близнецов, тонкий для моих измученных чувств, но явно мощный для других, каким-то образом перекидывает мост через эволюционную пропасть, обычно разделяющую хищника и добычу.
– Они создают связь, – продолжает целительница, изумление читается в её древних глазах. – За все свои столетия я никогда не была свидетелем такого феномена.
Кайрикс придвигается еще ближе, его массивная голова опускается, чтобы осмотреть наших детей с тщательной точностью. Когда его морда нежно касается каждой крошечной головки по очереди, близнецы шевелятся, но не просыпаются, каким-то образом узнавая отца, несмотря на его нечеловеческую форму. Его золотые глаза, поднявшись, чтобы встретиться с моими, полны эмоций, которые я никогда не считала возможными для драконьих черт – гордость, изумление и что-то опасно близкое к нежности.
– Наш род продолжается, – говорит он, и в этом простом утверждении скрыты смыслы, выходящие далеко за рамки простого размножения. – В форме более совершенной, чем любая прежде.
Усталость накрывает меня; события дня наконец пересиливают даже адреналин, который нес меня через бой, кризис исцеления и роды. Глаза тяжелеют, пока целители эффективно работают вокруг нас, выполняя необходимые послеродовые процедуры опытными руками. Близнецы остаются на моей груди; их крошечные тела излучают тепло, которое ощущается как идеальный баланс между человеческой и драконьей температурой.
Прежде чем сознание угаснет окончательно, я встречаю золотой взгляд Кайрикса в последний раз. Между нами не произносится ни слова, и всё же понимание течет с кристальной ясностью. То, что началось с насилия и страха – его охота на меня в Эштон-Ридж, присвоение против воли во время течки, изменение моего тела и жизни без разрешения, – трансформировалось через совместную борьбу и неожиданную связь в узы, которых никто из нас не мог предвидеть.
Не любовь, пока нет. Но что-то равное по силе, равное по обязательствам. Что-то, что выходит за рамки категорий захватчика и пленницы, монстра и добычи, завоевателя и завоеванного.
Что-то, что эти два совершенных существа, прижавшиеся к моему сердцу, с их золотыми глазами и обсидиановой чешуей, воплощают полнее, чем когда-либо смогут выразить слова.
Новая жизнь. Новое начало. Новый мир, созданный не через завоевание, а через связь, перекинувшую мост через пропасть между видами, созданными уничтожать друг друга.
Проваливаясь в сон, я защитно сворачиваюсь вокруг близнецов, смутно осознавая, как массивная фигура Кайрикса устраивается рядом с родильной платформой – его тело расположено так, чтобы закрыть нас от любой угрозы; его раны всё еще заживают, но забота о собственном комфорте явно вторична по сравнению с охраной его пары и потомства.
Его пары. Эта мысль следует за мной в сны, больше не вызывая отвращения или сопротивления, а лишь странное принятие. Не стокгольмский синдром, не простая адаптация к выживанию, а подлинная эволюция отношений, начавшихся в плену, но выросших в то, что я теперь выбрала бы, будь у меня действительно право выбора.
И, возможно, каким-то образом, который я только начинаю понимать, оно у меня наконец появилось.
Глава 24
Завершенная трансформация
Материнство, как выяснилось, – это самая причудливая форма алхимии в мире. В один момент ты – независимая женщина с революционными амбициями, в другой – лишенная сна «молочная фабрика» с чешуйками, проступающими вдоль вен. Вот уж точно, смена карьеры.
Спустя шесть недель после рождения близнецов я стою на балконе того, что когда-то было моей тюрьмой, и наблюдаю, как рассвет окрашивает пики Аппалачей в оттенки золота, напоминающие мне глаза моих детей. Прохладный горный воздух вызывает мурашки на руках, но я не тянусь за накидкой. Температура моего тела теперь на несколько градусов выше человеческой нормы – еще один сувенир от вынашивания драконьего потомства.
– Тебе стоит отдыхать.
Голос Кайрикса доносится сзади, глубокий и рокочущий, как далекий гром.
– Малыши истощили твои силы во время ночного кормления.
Я поворачиваюсь к нему, глядя на массивную фигуру, которая когда-то олицетворяла всё, чего я боялась, но теперь… больше нет. По любым объективным стандартам он всё еще монстр – семь футов чешуйчатых мускулов и древней мощи, золотые глаза с вертикальными зрачками, которые никогда не сойдут за человеческие, рога, изящными дугами уходящие назад от лба и ловящие утренний свет. Его крылья остаются частично раскрытыми даже в наших покоях; обсидиановые мембраны едва заметно колышутся на горном ветру.
И всё же «монстр» теперь кажется неподходящим словом. Неточным. Недостаточным.
– Я в порядке, – говорю я, и мои губы кривятся в улыбке, которую я даже не пытаюсь скрыть. – Они наконец-то уснули одновременно. Я наслаждаюсь моментом покоя.
Он подходит и встает рядом со мной; жар, исходящий от его чешуи, накатывает волнами, похожими на физическое объятие. Ожоги от бесчестной атаки Вортракса почти зажили, оставив на обсидиановой коже новые узоры, которые мерцают едва уловимой переливчатостью под прямыми лучами. Боевые шрамы, которые почему-то делают его красивее, а не уродливее.
Когда это произошло? Когда я начала находить красоту в драконьих чертах? Когда чешуя, крылья и нечеловеческие глаза перестали восприниматься как нечто ужасающее и стали просто… им?
– Твои мысли сегодня громкие, – замечает он; его когтистая рука ложится мне на поясницу.
Прикосновение легкое, осторожное, но в то же время оно передает чувство обладания эффективнее, чем любая грубая хватка.
– Я почти слышу их даже без связи крови.
Связь крови. Та самая неожиданная связь, что сформировалась во время боя и усилилась во время рождения близнецов. Еще одна трансформация, к которой я всё еще адаптируюсь – способность чувствовать его эмоции, когда они особенно сильны, случайные вспышки чужих воспоминаний, сны, полные полетов и пламени, принадлежащие драконьему, а не человеческому опыту.
– Просто думаю о переменах, – признаюсь я, невольно прижимаясь к его руке. – О том, как всё изменилось с тех пор, как ты впервые привез меня сюда.
Его чешуя рябит тонкими узорами, которые я научилась читать как задумчивость.
– Жалеешь?
Вопрос повис между нами, отягощенный всей нашей непростой историей – его охотой на меня в Эштон-Ридж, присвоением против воли во время течки, изменением моего тела и жизни без спроса. Жестокость нашего начала невозможно стереть, невозможно задним числом превратить в то, чем она не являлась.
И всё же то, что существует сейчас, столь же неоспоримо.
– Нет, – отвечаю я честно. – Больше нет. Я поняла, что нет смысла жалеть о том, что нельзя изменить. Теперь важно только то, что будет дальше.
Он издает тот самый рокочущий звук глубоко в груди, который я теперь узнаю как одобрение, удовлетворение, удовольствие от моего ответа. Полгода назад этот звук запустил бы реакцию «бей или беги». Теперь он успокаивает что-то мятежное внутри меня: биология омеги откликается на довольство альфы на уровне более глубоком, чем сознательная мысль.
Крик из детской прерывает момент – высокий и требовательный, за ним почти сразу следует второй, чуть ниже тоном, но столь же настойчивый. Близнецы проснулись и снова проголодались – синхронные потребности, которые постоянно напоминают мне, что я в меньшинстве.
– Твои отпрыски зовут, – говорит Кайрикс, и в его тоне слышится явное веселье.
– Наши отпрыски, – поправляю я, направляясь в детскую шагами, к которым в последние недели вернулась былая сила. – И не притворяйся, что ты не слышишь их идеально своим превосходным драконьим слухом.
Его смех следует за мной, теплый дым клубится в воздухе между нами. Еще одна перемена – его готовность проявлять юмор, раскрывать эмоции за пределами доминирования и обладания. Оттепель жесткого контроля, который когда-то казался таким же незыблемым, как сама гора.
Детская, примыкающая к нашим покоям, преобразилась с появлением близнецов. Изначально спроектированная с расчетом на человеческих младенцев, она эволюционировала, чтобы соответствовать уникальным потребностям драконьих гибридов. Температура здесь выше, чем предпочли бы человеческие дети; специально сконструированные колыбели выложены материалом, который не воспламенится, когда из крошечных ротиков во время сна иногда вылетают облачка дыма. Мобиль, висящий сверху, состоит из фигурок, которые ловят свет так, что это завораживает глаза с вертикальными зрачками, еще только учащиеся обрабатывать визуальную информацию.
Николай и Лайра – имена, которые мы выбрали вместе в редкий момент абсолютного согласия – смотрят на меня одинаковыми золотыми глазами. Их крошечные личики уже демонстрируют различия в характерах, которые изумляют меня ежедневно. Николай, родившийся первым и чуть более крупный, наблюдает за всем с интенсивностью, которая поразительно напоминает мне его отца. Лайра, поменьше, но каким-то образом неистовее, требует внимания с имперской уверенностью; я иногда подозреваю, что это наследство с моей стороны генофонда, хотя никогда не признаюсь в этом вслух.
– Снова проголодались, маленькие драконы?
Я поднимаю их с привычной легкостью, по одному на каждую руку, поражаясь тому, как быстро они растут. Их вес уже почти удвоился; развитие идет быстрее человеческих норм, но не совсем совпадает с драконьими темпами роста – нечто новое, гибридная жизненная сила, которую целители документируют с академическим восторгом.
Узоры чешуи вдоль их позвоночников слабо светятся, когда я устраиваюсь в кресле для кормления; обсидиановые отметины озаряются мягким светом, пока дети едят. Еще одна уникальная черта, не полностью человеческая и не драконья, а нечто новое, возникшее из этого союза. Когда они особенно голодны или возбуждены, их золотые глаза переключаются между круглыми человеческими зрачками и вертикальными драконьими щелками, меняясь туда-сюда, будто их тела еще не решили окончательно, какая система визуальной обработки работает лучше.
Живые мосты между мирами, в которых их родители живут по отдельности. Бетонное доказательство того, что связь может сформироваться даже из самого принудительного начала.
Кайрикс наблюдает из дверного проема; его массивная фигура умудряется выглядеть неловко – высший хищник, временно не уверенный в своем месте в этом самом интимном из моментов. Шесть недель, а он всё еще подходит к времени кормления со смесью очарования и неуверенности, будто не зная, желанно его присутствие или навязчиво.
– Входи, – говорю я ему, поправляя Лайру, которая сосет со своим обычным нетерпением. – Они знают, что ты здесь. Николай постоянно тебя ищет.
Это правда. Золотые глаза нашего сына то и дело косятся на дверной проем; он отвлекается от еды, чувствуя присутствие отца. Связь крови, по-видимому, работает во всех направлениях, создавая семейные узы, которые выходят за рамки обычных отношений родителя и ребенка.
Кайрикс приближается с той тщательной осторожностью, которую он всегда проявляет рядом с близнецами – его движения выверены так, чтобы казаться менее пугающими, менее подавляющими для столь крошечных существ. Он опускается на корточки рядом с креслом для кормления, оказываясь лицом на одном уровне с нашими детьми. Его золотые глаза изучают их с интенсивностью, которая была бы ужасающей, если бы я не понимала её природы.
– С каждым днем они становятся сильнее, – замечает он, осторожно проводя когтистым пальцем по щеке Николая. Наш сын тут же поворачивается к прикосновению, и его крошечная ручка тянется вверх, чтобы обхватить массивный палец с удивительной силой. – Их драконьи черты развиваются хорошо.
– Целители говорят, что они идеально сбалансированы, – отмечаю я, до сих пор поражаясь этому факту, несмотря на то, что слышу его постоянно с момента их рождения. – Ни одна из родословных не доминирует слишком сильно.
В отличие от меня. Мое тело несет на себе явные следы трансформации – тонкие узоры чешуи, проступающие вдоль вен и светящиеся слабым люминесцентным светом при сильных эмоциях; повышенная температура тела, которая никогда не возвращается к человеческой норме; обостренные чувства, улавливающие запахи и звуки за пределами обычного человеческого диапазона. Физические изменения зеркально отражают внутренние: я больше не боец сопротивления, скрывающийся в страхе, не пленница, борющаяся со статусом присвоенной, а нечто, существующее в пространстве между человеческим обществом и обществом Праймов.
Нечто новое. Нечто беспрецедентное.
– Твои изменения тоже продолжаются, – замечает Кайрикс, переводя взгляд туда, где люминесцентные узоры вен слабо просвечивают под кожей. – Целители хотят задокументировать твою адаптацию. Ни одна присвоенная омега раньше не демонстрировала столь полной интеграции.
Я тихо фыркаю, стараясь не потревожить близнецов, которые наконец вошли в ритм кормления.
– Повезло мне. «Мать года» и научная диковинка в одном флаконе.
– Ты недооцениваешь значимость происходящего, – возражает он, оставаясь серьезным, несмотря на мой сарказм. – То, чего добилось твое тело – успешное рождение близнецов, физическая адаптация, формирование связи крови, – меняет всё наше понимание совместимости людей и Праймов.
– Так вот почему у нас в последнее время так много посетителей? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь об ответе. Последние две недели на Пик Дрейка потянулся непрерывный поток присвоенных омег – одни на поздних сроках беременности, другие только что захваченные, и у всех на шеях характерные следы укусов различных драконьих альф. – А я-то думала, ты решил организовать группу поддержки.
Его чешуя темнеет от веселья.
– Они приходят за советом. За надеждой. За доказательством того, что статус присвоенной не обязательно означает простое выживание. – Его золотые глаза впиваются в мои с неуютной интенсивностью. – Ты стала символом возможности, которую многие уже похоронили.
Эта мысль вызывает во мне неловкость. Полгода назад я была сторонницей сопротивления, помогала переправлять подавители омегам, отчаянно пытавшимся избежать именно этой участи. Теперь я каким-то образом стала послом «успешной навигации в жизни присвоенной» – омегой, которая не просто выжила, но и расцвела после захвата.
Стокгольмский синдром в комплектации «люкс», с бонусной чешуей и гибридными младенцами.
Вот только это объяснение кажется пустым, недостаточным для описания сложной реальности случившегося. Жестокость нашего начала остается правдой, но правдой является и то, что выросло из этого начала – связь, превосходящая биологический императив; партнерство, которое признает дисбаланс сил, но не определяется только им.
– Я разговаривала с тремя из них вчера, – признаюсь я, перекладывая Лайру, которая уснула у моей груди, пока Николай продолжает есть с однонаправленным упорством. – У них были вопросы о беременности, о родах. О том, как справляться с физическими изменениями.
– И какой мудростью ты поделилась? – спрашивает Кайрикс; в его тоне слышится искреннее любопытство. Еще одна эволюция – его готовность узнавать мое мнение, а не просто навязывать свое.
– Правдой, – я слегка пожимаю плечами. – Что всё это сложно. Что связь может возникнуть даже из принудительного начала. Что то, что начинается как плен, может превратиться в нечто иное, если обе стороны это позволят.
Его выражение лица меняется на нечто, что трудно прочесть на драконьих чертах, не предназначенных для человеческих эмоций.
– И ты веришь в это? Искренне?
Вопрос бьет в самое сердце всего, что есть между нами – в фундаментальную истину о том, что я не выбирала это начало, не давала согласия на первоначальное присвоение, не сдавала свободу добровольно ради его обладания. Основание остается принудительным, построенным на завоевании и силе, а не на свободной воле.
И всё же то, что выросло на этом основании, всё больше кажется выбором. Реальным выбором, который делается день за днем, момент за моментом, во всех тех мелких решениях, которые создают отношения за рамками простого биологического владения.
– Я верю, что это возможно, – осторожно отвечаю я. – Не гарантировано. Не легко. Но возможно, когда обе стороны признают в другом личность, а не просто вещь или владельца.
Николай наконец отрывается от груди; его крошечное личико расслаблено в «молочном опьянении», что заставляет меня улыбнуться, несмотря на серьезный разговор. Я устраиваю обоих спящих близнецов у себя на плече; их маленькие тельца излучают тепло, которое ощущается идеальным для моей адаптированной кожи.
– Мне пора вернуть их в колыбели, – шепчу я, осторожно поднимаясь, чтобы не разбудить их. Послеобеденная вялость делает их драконьи черты более заметными – крошечные чешуйки вдоль позвоночников слабо светятся, изредка при мирных выдохах вырываются струйки дыма.
Кайрикс помогает мне; его массивные руки удивительно нежны, когда он берет Николая, прижимая нашего сына к своей чешуйчатой груди с защитной заботой, которая до сих пор иногда застает меня врасплох. Вид огромного драконьего альфы, держащего крошечного младенца с такой нежностью, создает когнитивный диссонанс, который никогда не разрешится до конца – противоречие, которое каким-то образом олицетворяет всю нашу новую реальность.
Когда мы укладываем близнецов в колыбели, его крыло слегка раскрывается, окутывая меня – этот жест стал уже привычным. Не удержание, не обладание, а связь – признание уз, существующих вне физического присвоения. Вне связи крови. Вне даже тех детей, которых мы создали вместе.
– Трансформация тебе идет, – тихо замечает он, пока мы смотрим на наше спящее потомство. – Не только физические изменения, но и то, что под ними. Ты стала… экстраординарной.
Этот комплимент согревает меня сильнее, чем должен, вызывая улыбку, которую я не пытаюсь скрыть.
– Льстец. Скоро начнешь говорить мне, что моя чешуя красивая.
– Так и есть, – подтверждает он с полной серьезностью, проводя когтистым пальцем по люминесцентному узору на моем предплечье. – Самая прекрасная адаптация, которую я видел за столетия существования.
В этом ведь вся суть монстров, верно? Они по-настоящему монстры только тогда, когда ты их не знаешь, когда они остаются «другими», отдельными, непостижимыми в своем отличии. Но как только ты видишь то, что скрыто под чешуей, крыльями и нечеловеческими глазами, как только узнаешь сознание, которое может быть иным, но не менее реальным, чем твое собственное… ярлык перестает подходить.
Это не значит, что дисбаланс сил исчез. Он всё еще возвышается надо мной со своей нечеловеческой силой. Его власть всё еще проистекает из Завоевания, а не из согласия. Фундаментальное неравенство остается – хищник и добыча, альфа и омега, Прайм и человек.
