Текст книги "Опасна для себя и окружающих"

Автор книги: Алисса Шайнмел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

тринадцать

Санитары выстраивают нас в колонны, как первоклашек, чтобы отвести обратно в палаты. На лестнице и в коридоре шумно, но становится тише с каждой парой соседок, которые исчезают за своей дверью. Коридор длинный, с каждой стороны по восемь палат, хватит на тридцать две пациентки, если жить по двое, хотя, похоже, не у всех есть соседи. Раньше я не осознавала, какие толстые стены между палатами. До меня доносился шум из коридора (звук легче проходит через металлическую дверь), но не из прилегающих комнат. Я размышляю о том, какие голоса ежедневно и еженощно заглушаются стенами. Крики? Стоны? Смех?

Наша палата выглядит меньше, чем утром. Не успевает за нами захлопнуться дверь, как я начинаю считать шаги.

– Что ты делаешь? – интересуется Люси, но я не отвечаю.

Восемь шагов в ширину, семь в длину. Размер тот же. Почему же палата выглядит по-другому?

Люси падает на кровать:

– Фигово, что меня заставляют есть с эрпэпэшницами.

– С эрпэпэшницами? – повторяю я.

– У которых РПП, расстройство пищевого поведения. Будто меня именно поэтому сюда сослали.

Она не называет настоящую причину, и я не спрашиваю. Вместо этого я предлагаю:

– Попроси доктора Легконожку посадить нас рядом. – Тогда мне будет удобнее.

– Легконожку?

Я сажусь на свою кровать, накручивая на палец сальные волосы:

– Так я ее называю. Из-за балеток.

Мою соседку передергивает.

– Ненавижу эти ее балетки. Иногда так и хочется сорвать их с нее и надеть самой, чтобы показать, для чего они придуманы. – Люси встает, скидывает тапочки и босиком начинает вертеться вокруг своей оси: раз, другой, третий. Длинные волосы закручиваются вихрем вокруг лица. Люси поднимает руки над головой, придавая дополнительное ускорение телу, а затем резко останавливается, упершись босой ногой в пол. – Будь у меня правильная обувь, я бы и дальше смогла.

– Интересно, что скажет доктор, если ты попросишь одолжить балетки?

– «Ты здесь не ради танцев, Люси». – Высокий певучий голос совсем не похож на Легконожкин.

– Ни разу не слышала пародии хуже.

– Думаешь, у тебя лучше получится?

Я по-птичьи наклоняю голову, будто размышляю, и невозмутимо отвечаю:

– Нет.

Люси взрывается хохотом, и я тоже.

Когда мы успокаиваемся, я гляжу на металлическую дверь. Вот бы стены были тоньше. Вот бы врачи нас сейчас слышали.

* * *

Позже: отбой, я под одеялом; через крошечное окошко не просачивается ни единого лучика лунного света. Слишком густой туман. Хотя и без того темно, я вытаскиваю из-под головы подушку (тонкую и вонючую) и прижимаю к лицу.

В голове крутятся слова: «легкая как перышко, твердая как сталь», «легкая как перышко, твердая как сталь».

Если бы Легконожка сказала мне, как дела у Агнес, когда мы заговорили о ней в прошлый раз, я смогла бы точнее представить, как она лежит в больнице.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Но мне не удается как следует ее представить, я ведь не знаю, закрыты у нее глаза или нет.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Я не знаю, в коме она или нет. Не знаю, по-прежнему ли у нее из горла торчит трубка.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Я даже не знаю, лежит она в отдельной палате или у нее есть соседка.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь». Ее мама, наверное, сидит рядом и держит Агнес за руку. «Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Перед тем как меня отправили сюда, ее папа говорил мне, что они останутся в Калифорнии, пока не смогут забрать Агнес.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Он говорил, что им будет непросто, ведь младшие дочки остались дома. Может, им с женой придется по очереди мотаться туда-сюда.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Конечно, они ни в коем случае не оставят Агнес одну, говорил он. Пусть доктора и не уверены, что она осознаёт присутствие родителей.

«Легкая как перышко, твердая как сталь». «Легкая как перышко, твердая как сталь».

Я жду, когда голос Агнес скажет мне: «Мы выросли из этих игр», но почему-то слышу смех. Я выглядываю из-под подушки и смотрю на кровать Люси, почти неразличимую в темноте, но дыхание у Люси ровное и спокойное. Она крепко спит.

Кроме того, смеялась не одна, а сразу несколько девочек. И не только девочек. Мальчиков тоже.

Восьмой класс. День рождения Ребеки, ей исполняется четырнадцать. Она гордо заявляет, что вечеринка впервые будет смешанной – девочки и мальчики, – не подозревая, что само упоминание об этом выдает в ней малышню.

«Ребека с одной „к“». Она так и представлялась, будто произношение поменяется от написания. Будто с одной «к» она становилась крутой и интересной, а не обычной серостью, которой она очевидно была.

«Ребека с одной „к“». Три – нет, четыре, считая Агнес, – лучшие подружки назад. Ее родители жили на углу Девяносто четвертой и Парк-авеню, хотя во время вечеринки никаких родителей не наблюдалось. В конце концов, был вечер субботы. Наверняка у них нашлось другое занятие. Кажется, там была домработница, молча прибирала за нами, выбрасывая бумажные тарелки, пропитанные жиром от пиццы, и подсовывая картонные подложки под стаканы, чтобы мы не испортили фамильный кофейный столик.

Пили мы лимонад и сок. Ребека была правильная девочка. Ее родители перед уходом даже не заперли шкафчик со спиртным. Их не тревожило, что дочурка может втихаря попробовать алкоголь.

Я надела узкие джинсы и черный джемпер в обтяжку с длинными рукавами и открытыми плечами. Грудь у меня тогда еще не выросла, так что лифчик мне не требовался. В отличие от Ребеки. Бюстгальтер то и дело вылезал у нее из-под майки. Стоял февраль, но она все равно напялила открытую майку. Думала, это сексуально.

– Я сегодня должна выглядеть сексуально, Хан, – твердила она. Больше меня так никто не называл, потому что имечко дурацкое. А может, всей фразе придавал абсурдности детский голосок Ребеки, без тени иронии произносящий слово «сексуально».

Я помогла ей составить список гостей, но на самом деле вечеринка затевалась с единственной целью: пригласить Гэвина Бейкера, парня, по которому Ребека сохла уже больше года.

– Нельзя приглашать Эйприл, – заявила я.

– Но она же моя лучшая подруга! – Я подняла бровь, и Ребека поправилась: – Бывшая лучшая подруга.

До моего появления Ребека и Эйприл Лу были неразлучны.

Эйприл Лу-у-узер, так я ее называла, и Ребека неизменно хихикала. Поначалу она решительно бросила Эйприл, точно вредную привычку, каковой та и являлась, но по мере приближения вечеринки Ребеку одолели сомнения. Эйприл присутствовала на каждом ее дне рождения. Даже на самом первом, когда Ребека была еще слишком мала, чтобы высказываться по поводу списка приглашенных. Они с Эйприл ходили в одну подготовительную школу, их мамы дружили.

– Гэвина не интересуют девочки, которые водятся с Эйприл, – предупредила я, и Ребека сразу заткнулась.

Она мечтала получить в день рождения поцелуй Гэвина Бейкера. Раньше она ни с кем не целовалась и хотела, чтобы Гэвин стал первым. Я обещала помочь. Даже когда на вечеринку заявилась Эйприл. (Ребека отвела меня в сторону и призналась, что просто не смогла ее не пригласить. Я ответила, что все равно сдержу слово.)

Диван в гостиной родителей Ребеки был старинный, с антикварной цветочной обивкой, и жутко неудобный. Я демонстративно сползла на пол.

– Давайте сыграем в «легкий как перышко», – предложила я, похлопывая рукой по полу.

У Ребеки загорелись глаза. Я заранее предупредила ее, что игры являются частью моего плана, который приведет к поцелую Гэвина. Начнем с «легкий как перышко», а потом перейдем к играм поинтереснее, вроде «бутылочки» и «семь минут на небесах».

Большинство ребят и даже пара девчонок не слышали об игре «легкий как перышко, твердый как сталь», так что я объяснила им правила, точь-в-точь как маме Агнес:

– Одна девочка ложится в центре комнаты, а все остальные встают вокруг. Мы подсовываем под нее руки и начинаем повторять: «Легкая как перышко, твердая как сталь. Легкая как перышко, твердая как сталь».

– То есть мы ее просто поднимем? – уточнил Гэвин. Я закатила глаза. У Ребеки даже сказочный принц был тупицей.

– Увидишь, – загадочно ответила я.

Я настояла, чтобы именинница попробовала первой. Мы отодвинули кофейный столик и окружили Ребеку. Немного похихикали над тем, где встанут мальчики: ведь если выбрать правильное (или неправильное) место, они могут использовать игру как повод ущипнуть Ребеку за попу или пощупать ей грудь. Я заметила, что Гэвин даже не попытался занять выигрышную позицию.

«Ребека с одной „к“». Как главный знаток правил, я встала у нее в головах и подсунула пальцы ей под плечи с обеих сторон от шеи.

Когда Ребека рухнула, ее прямые как палки каштановые волосы разметались по полу. Она приземлилась мне под ноги с мягким шлепком, совершенно не похожим на резкий хруст, с которым упала Агнес. Ведь под Ребекой был ковер, толстый и пушистый, наверное даже мягче матраса, на котором я сейчас лежу.

Некоторые девочки все равно вскрикнули. Мальчишки сгрудились вокруг, чтобы помочь ей встать.

– Расступитесь, дайте ей вздохнуть! – закричала я.

Ребека перевернулась на бок. Я склонилась рядом и положила ей руку на плечо:

– Ты не ушиблась?

Ребека моргнула. Лицо у нее стало пунцовым, а в глазах стояли слезы.

Я помогла ей встать, за руку отвела в ванную и закрыла за нами дверь. Вытирая Ребеке слезы, я понимала, что она плачет не от боли: говорю же, ковер был мягкий. Нет, Ребека плакала из-за того, что праздник бесповоротно испорчен, и хоть я уверяла ее, что все будет хорошо, мы обе знали: Гэвин ни за что не поцелует зареванную дурочку с шишкой на голове и потекшей тушью. В дверь постучала Эйприл и предложила поправить Ребеке макияж, но Ребека крикнула: «Нет!» – она хотела, чтобы ей помогла я.

– Не надо было мне ее приглашать, – злобно прошептала мне Ребека.

Когда мы вышли к остальным, никому уже не хотелось играть. Гэвин обнял меня одной рукой.

– Несчастный случай, – сказал он. – Ты не виновата.

Я на секунду прильнула к нему, а потом сразу отошла. Ребека с тоской глядела на Гэвина, но глаза у нее до сих пор были на мокром месте, щеки пошли красными пятнами, а к губе прилип кусочек туалетной бумаги, в которую она сморкалась.

– Бек у нас крепкий орешек, – добавил Гэвин со смехом, постучав себе по лбу костяшками пальцев.

– Ребека, – поправила я, хотя подозревала, что она не возражала бы против данного ей Гэвином прозвища.

Я тогда осталась у Ребеки на ночь. Закрывая глаза, я видела, как ее длинные волосы рассыпаются по полу. Ее слезы еще жгли мне кончики пальцев. Дыхание Ребеки в спальнике рядом со мной было ровным и спокойным, как сейчас у Люси на другой половине палаты.

Я не виновата.

Несчастный случай.

четырнадцать

– Я измеряла комнату, – говорю я на следующее утро после завтрака.

Люси понимает взгляд от утки:

– Что?

– Вчера, когда мы вернулись с обеда, я ходила по комнате, и ты еще спросила, что я делаю, помнишь?

Люси пожимает плечами:

– Ну да.

– Я считала шаги, чтобы проверить, осталась ли палата такого же размера, как перед уходом.

Люси склоняет голову набок, будто совершенно нормально предполагать, что комната могла поменять размер.

– И как?

Я киваю:

– Все по-прежнему. Но мне она показалась меньше.

– Оптическая иллюзия. Ты к ней привыкла, пока тебя не повели вниз.

Мне не нравятся ее слова. Не хочу здесь ни к чему привыкать.

Я встаю и начинаю ходить. Сначала я не замечаю, что Люси идет рядом, но, посмотрев вниз, вижу ее ноги возле моих.

– Девять шагов на восемь, – говорит она.

Я отрицательно качаю головой:

– Восемь шагов на семь.

– Девять на восемь, – настаивает Люси.

– Восемь на семь.

– Девять на восемь. – Люси скрещивает руки на груди.

Внезапно я вспоминаю, что она ниже меня. Ноги у нее чуть короче, так что и шаги не такие длинные.

Везет же Люси. Для нее комната немножко больше, чем для меня.

В тот момент, когда доктор Легконожка приходит на следующий сеанс (утром? днем? разве уследишь?), мы с Люси обе стоим на одной ноге, держа вторую на весу перед собой, чтобы проверить, насколько у меня ноги длиннее.

Движения Люси напоминают танец. Я похожа на человека, который впервые занимается йогой.

– Что тебя так развеселило? – спрашивает доктор Легконожка, заходя в палату. Сегодня ее улыбка выглядит искренней, а не фальшивкой из набора приемов мединститута.

И все равно я не отвечаю. Не хочу ей признаваться, что меня волнует размер палаты.

Так что я сажусь на край своей кровати и молча жду.

Стивен делает шаг в сторону, частично освобождая проход, и доктор Легконожка возвращается в коридор. На секунду я решаю, что сейчас она отведет меня на сеанс к себе в кабинет, что я заработала еще одну привилегию, помимо обеда в столовой. Тут мне приходит в голову, что я не знаю, как Стивен пишет собственное имя – Стивен или Стив, но все это время я думала о нем именно как о Стивене, потому что мне больше нравится имя Стив, а Стивен мне не нравится совсем.

Я уже почти встаю с кровати, когда понимаю, что Стивен освободил дорогу не мне, а доктору. Она возвращается с новым пластиковым стулом.

Наверное, это своего рода жест доброй воли. Способ показать, что она доверяет мне даже при наличии не привинченной к полу мебели. Но все-таки доверяет не настолько, чтобы проводить сеансы у нее в кабинете или хотя бы без сторожа, который стоит в дверях, будто она президент, а он ее охранник.

Я сажусь обратно, пытаясь держать спину прямо, как Люси.

Устраиваясь на стуле, доктор Легоножка моргает. Должно быть, контактные линзы опять мешают.

– Приятно видеть тебя в хорошем настроении. – Она снова улыбается, и снова искренне.

– Когда есть с кем поговорить, сразу становится легче.

Она бросает взгляд на планшет с историей болезни. Моей историей.

– Я слышала, ты вчера за обедом сидела рядом с Анни.

Я киваю. Так вот как на самом деле зовут Рядом-со-мной.

– Мы хорошо поговорили.

– Правда?

– Почти как в нашей школьной столовой. – Я показываю рукой в сторону окна, которое, если я не ошибаюсь, выходит на восток.

Доктор Легконожка довольна моим ответом. Может, еще несколько дружеских обедов, и она придет к заключению, которого я от нее жду: «Это все чудовищное недоразумение».

«Ханне Голд тут не место».

«Ханна Голд и мухи не обидит».

Позади доктора Люси ерзает на своей кровати. Я улыбаюсь ей, чтобы показать Легконожке, что соседка мне совершенно не мешает.

Но вместо ответной улыбки Люси корчит рожицу и шутливо показывает мне язык.

Доктор Легконожка задает следующий вопрос, но я не могу ответить, поскольку слишком занята тем, чтобы не расхохотаться в голос. Не хватало еще, чтобы доктор решила, будто я несерьезно отношусь к сеансам.

– Язык проглотила? – спрашивает доктор Легконожка.

– Не совсем, – выдавливаю из себя я.

– Я спросила, хочешь ли ты и дальше обедать в столовой до конца недели.

– Да, – отвечаю я, хотя представления не имею, какой сегодня день и сколько осталось до конца недели.

– Наверное, приятно время от времени разнообразить режим дня, – замечает она, будто не сама придумала мне такое жесткое расписание.

– Вообще-то, – начинаю я, – мне тут пришло в голову, что время, проведенное здесь, можно потратить с пользой. Например, пусть учителя пришлют мне список книг на лето или еще что-нибудь.

– Но ты и так проводишь время с пользой, – возражает доктор. – Ты же разговариваешь со мной.

Люси ложится на спину и поднимает над головой книгу. Какой-то любовный романчик. Учителя его не одобрили бы.

– Я имею в виду такие занятия, которые пригодятся мне в обычной жизни. Знаете, чтобы не слишком отстать, когда я вернусь домой.

Доктор Легконожка качает головой:

– Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на работе, которой мы сейчас заняты. Учеба будет тебя отвлекать.

– Я могу сосредоточиться на нескольких задачах одновременно. Иначе как я, по-вашему, получала круглые пятерки и по математике, и по истории, и по французскому, и по английскому? – Я опять улыбаюсь, но Легконожка остается серьезной:

– Боюсь, за учебой ты слишком отстранишься от наших с тобой занятий.

– Так отвлекусь или отстранюсь?

Доктор не отвечает. Отлично. Я поймала ее на вранье. На самом деле ей все равно, отстраняюсь я или отвлекаюсь. Учеба – всего лишь очередное право, которое у меня отняли, еще одна привилегия, которую мне придется заслужить, как обед в столовой, душ или сеансы в кабинете.

Ну уж нет, доктор Легконожка. Я не допущу, чтобы в этих рвотно-зеленых стенах мозги у меня превратились в кашу.

Любой университет, куда я подам заявку, примет меня с распростертыми объятиями.

Может, я даже решу получить степень магистра.

Может, стану психиатром и докажу, что методика доктора Легконожки яйца выеденного не стоит.

А может, даже потребую отобрать у нее лицензию, раз она держит в таком месте совершенно нормальных людей вроде меня.

пятнадцать

В книгах и фильмах о тюрьмах, больницах или взятии в плен (книгах, которые мне теперь не разрешают читать, и фильмах, которые не дают смотреть, поскольку доступ к ним контролирует Легконожка) никогда не говорят вот о чем: взаперти невыносимо скучно. Монотонность может свести с ума даже самого здорового человека.

Вот почему мы с Люси решаем устроить книжный клуб.

Да, знаю, я только что говорила, что мне не разрешают читать, но позвольте объяснить. Мне не разрешают читать те книги, которые я хочу прочитать. Научные издания, на основе которых можно сделать доклад и получить дополнительные баллы, когда я вернусь в школу; или великие романы, вроде «Отцов и детей», что поможет мне на факультативе по русской литературе, который я планировала посещать в Нью-Йоркском университете каждый вторник начиная с сентября.

Впрочем, не исключено, что сентябрь уже наступил.

Нам разрешают читать только отвратительные издания из «библиотеки», которая якобы находится в здании клиники. (Я почти уверена, что это всего-навсего шкаф с ненужными книжонками, оставшимися от персонала. Нет там никакого мудрого библиотекаря, который следит за поступлением новинок, расставляет тома по алфавиту, по теме или даже по цвету, чтобы полки выглядели презентабельно. Может, и самих полок нет. Ручаюсь, книги просто валяются кипой рядом со швабрами и вениками.)

Все книги в мягкой обложке – никаких твердых углов. Каждая не больше трехсот страниц. (Видимо, даже в мягкой обложке толстые тома считаются опасными.) Страницы засаленные, с загнутыми уголками, корешки разваливаются, обложки в пятнах.

Дома я держу книги в идеальном состоянии. Никогда не перегибаю переплет, а строчки подчеркиваю только карандашом с грифелем не толще 0,5 миллиметра. На полках книги расположены в хронологическом порядке: те, которые я читала в школе, сгруппированы по годам обучения.

Шестой класс: «Маленькие женщины», «Дневник Анны Франк».

Седьмой класс: «Убить пересмешника», «Сон в летнюю ночь».

Восьмой класс: «Джейн Эйр», «Ромео и Джульетта».

Девятый класс: «Грозовой Перевал», «Великий Гэтсби», «Возлюбленная».

С десятого класса в нашей школе можно выбрать продвинутую программу по английской литературе. У меня есть полка для факультативных занятий по короткому рассказу (полное собрание рассказов Эрнеста Хемингуэя, сборники Джона Чивера и Бернарда Маламуда), по женской литературе («Гордость и предубеждение», «Женщина в белом», «Желтые обои», «Их глаза видели Бога»), латиноамериканским писателям («Сто лет одиночества», «Поцелуй женщины-паука», собрание сочинений Хорхе Луиса Борхеса).

И вот после такого уровня я скатилась к пошлому дамскому чтиву, над которым трепетали здешние медсестры.

Но это лучше, чем ничего. Книга есть книга, а читать куда лучше, чем пялиться в потолок и в миллионный раз считать трещины. И говорить о прочитанном куда интереснее, чем о том, когда в последний раз мыли наш линолеум или когда в последний раз мы носили брюки на молнии. (Мы с Люси успели обсудить обе темы.)

Так что, как я и говорила, мы решили устроить книжный клуб. Мы читаем по одной главе каждой книги – сначала я, потом Люси, – а дальше меняемся и делимся впечатлениями. Мы разбираем сюжеты так подробно, как до нас их еще не разбирали. Люси закладывает страницу, где мы остановились, и передает книгу мне, чтобы я прочла следующую главу.

– Как по-твоему, автор задумывал скомканные простыни как метафору…

– По-моему, автор вообще ничего не задумывал, тем более метафору.

Когда Люси читает, у нее слегка подрагивают губы: верный знак сосредоточенности.

К нам заглядывает санитарка, заливаясь традиционной трелью: «Проверка!» Мы закатываем глаза и хохочем. (Отлично. Пусть видят, как мы вместе смеемся.)

– Вот бы у меня был карандаш, записать мысли.

(Нам не дают никаких пишущих принадлежностей.)

– Зачем? Думаешь, будет контрольная?

Новый взрыв хохота.

Джона говорил, что свежий воздух полезен для мозгов. Он обещал до конца лета обязательно свозить нас в Санта-Круз, чтобы целый день проваляться на пляже.

– Научу тебя серфить, – объявил он однажды, когда мы лежали в постели. (Агнес была на занятиях.)

– Не знала, что ты умеешь.

Солнце так ярко светило на нас через открытое окно над моей кроватью, что приходилось жмуриться.

Джона ухмыльнулся, неотразимо прищурившись:

– Я и не умею, но уверен, что быстро научусь.

– А потом научишь меня?

– Угу.

Я перевернулась на живот и приподнялась на локтях:

– А с чего ты решил, что я не сумею первой освоить серфинг, а потом научить тебя?

Джона снова ухмыльнулся:

– Не задавайся, горожаночка. – Он положил руку мне на затылок и наклонился поцеловать.

Сейчас вокруг горы и небо, но окно не открывается, и наружу меня не выпускают. Я представляю, как мозг атрофируется в циркулирующем через кондиционер воздухе, пока Джона поднимается на гору Рейнир и мозг у него крепнет с каждым шагом.

Меня словно заперли в самолете, вот какой здесь воздух.

Конечно, Джона мог и не отправиться в поход по всему штату Вашингтон. Он мог остаться здесь, всего в нескольких милях отсюда: сидит у постели Агнес, ждет, когда она выйдет из комы (если она еще в коме), и дышит таким же холодным переработанным воздухом, как и я.

После приезда родителей Агнес к ней в больницу, но еще до того, как меня привезли сюда, я вернулась в общежитие, но Джону не видела. Наверное, он был на занятиях, в спортзале или в библиотеке. Или рванул на выходные в Санта-Круз, чтобы научиться серфить, прежде чем мы поедем туда вместе. Мне так и не удалось рассказать ему, что произошло. Так и не удалось попрощаться.

А может, родители Агнес позвонили ему уже после того, как меня увезли. И он помчался в больницу прямо с пляжа. Может, когда он туда явился, ноги у него еще были в песке, а влажные волосы потемнели от соленой воды.

Может, он тоже застрял у постели Агнес, совсем как я здесь. Может, он наконец решил порвать с ней, но у него никак не получается, ведь она до сих пор без сознания, а он порядочный парень, вот ему и приходится торчать рядом с Агнес и утешать ее, хоть она его и не слышит.

Может, он прокручивает в голове варианты расставания с Агнес, пока она не очнулась. Например, пусть ее родители (которые тоже сидят рядом) передадут дочери сообщение, когда она придет в себя. Или лучше оставить ей письмо, хотя так тоже не получится: сейчас никто уже не пишет писем. Я представляю, как Агнес, очнувшись, просматривает кучу сообщений на телефоне, в основном с разнообразными пожеланиями поскорее выздороветь, но в одном Джона объявляет о разрыве отношений.

От такой картины я чуть не начинаю смеяться.

Знаю, вы думаете: какой же Джона порядочный парень, если он изменил своей девушке (Агнес) с ее лучшей подругой (со мной).

Ну да, он и правда изменил. Но очень страдал.

И ведь все получилось не сразу. В смысле, не то чтобы он начал встречаться с Агнес и тут же переметнулся ко мне. События развивались постепенно. Он ненавидел своего соседа, поэтому часто зависал у нас в комнате, даже в отсутствие Агнес. К тому же мы оба посещали лекции по истории Америки по вторникам и четвергам, поэтому вместе ходили до кабинета и обратно.

Ну хорошо, признаю: я с ним флиртовала. Но я ведь первая его увидела. Мне первой он понравился. Тут уж ничего не поделаешь.

Я не говорила Агнес, что он мне нравится, до того как они начали встречаться. Может, тогда она дала бы ему от ворот поворот. Голос Джоны: «Такая милая». Достаточно милая, чтобы отказать парню, который нравится ее лучшей подруге? Впрочем, какая разница. В конце концов он все равно достался мне. Даже не знаю, согласилась бы я с ним встречаться после отказа Агнес, – как вариант на крайний случай, утешительный приз. А так я хотя бы знаю, что была не просто запасным плацдармом: ведь он уже встречался с Агнес, но выбрал меня.

Поначалу во время наших прогулок до кабинета истории и обратно он не отвечал на мой флирт. Я, честно говоря, думала, что он меня недолюбливает: избалованная городская девица, не то что Агнес, славная девушка («такая милая») из провинции. Идеальная пара для парня, который вырос у подножия горы Рейнир и каждые выходные отправляется в поход с палаткой.

Но однажды во вторник после занятий на полпути между кабинетом и общежитием Джона взял меня за руку.

Он ничего не сказал, и я тоже промолчала. Боялась его спугнуть. Мы держались за руки всего несколько шагов – может, полквартала, – а потом он мягко отпустил мою ладонь.

То же самое произошло в четверг. И в следующий вторник.

Но когда снова наступил четверг, Джона крепко сжал мою руку и потянул за собой за спортивный центр кампуса.

Он прижал меня к стене; его лицо было чуть выше моего. Чтобы посмотреть ему в глаза, мне пришлось закинуть голову.

Сначала он поцеловал меня в шею возле ключицы. Потом провел руками по бедрам и вдоль спины; его прикосновения были легкими как перышко, почти неощутимыми. Я боялась шевельнуться или сказать хоть слово, поэтому замерла в ожидании поцелуя – не в шею, не за ухом, а в губы.

Наконец, когда я уже решила, что ничего не будет, его губы нашли мои.

Посреди бела дня. Под ярким солнцем. Правда, мы стояли за спортзалом, но особенно не прятались.

И все-таки не остановились.

Когда Джона в следующий раз пришел к нам в комнату в отсутствие Агнес, я знала: дело не в том, что он ненавидит своего соседа.

Ну или только в том, что он ненавидит своего соседа.

Однако Джона не бросил Агнес. Сказал, что не может так поступить. Сказал, что она не такая сильная, как я. Ей будет слишком больно. Я не спорила, потому что иначе он мог все прекратить, а я этого не хотела.

Я же говорю, он порядочный парень.