Текст книги "Несговорчивый профессор (СИ)"

Автор книги: Алена Невская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

24 глава

Это было не просто физическое соединение. Это было одновременное и взаимное падение с той высоты принципов и правил, на которой я выстроил всю свою жизнь. И самое удивительное – приземление оказалось не болезненным ударом, а мягким, головокружительным погружением в нечто новое, пугающее и безумно желанное.

И теперь, лежа здесь, с моим «ураганом» в своих объятиях, я понимаю: лучше идти на эшафот, осознавая свою вину, зная, за что именно тебя казнят, чем стоять на плахе, слушая голословные, лицемерные обвинения в том, чего не было.

С усилием воли, будто отрывая от себя часть плоти, осторожно начинаю высвобождать свою руку, на которой она лежит.

– Ты куда?

– В душ.

Направляюсь в ванную, включаю воду, делаю ее прохладной, почти холодной, и подставляю лицо под упругие струи, надеясь, что они хоть немного прояснят мысли.

Не помогает. Голова отказывается выдавать логические цепочки. Мозг, мой верный «процессор», забит одной-единственной, навязчивой картинкой: ее лицо, когда она впивалась ногтями мне в плечи в момент кульминации.

Слышу хлопок двери. Не оборачиваясь, чувствую кожей ее присутствие. А потом вижу акварельный рисунок Лизы в дверном проеме в отражении запотевшего зеркала.

Неожиданно она подходит совсем близко и открывает стеклянную дверь душевой.

Наши глаза встречаются.

– Я тебя помою, – говорит она просто, как будто предлагает чаю.

Все внутри замирает, а потом взрывается шквалом желания. Оно накатывает с такой силой, что я слышу, как у самого в ушах застучала кровь.

Прикрываю глаза, собирая всю свою волю в кулак. Контроль. Дисциплина.

– Лиза, – мой голос звучит хрипло, но твердо. – Я опоздаю. Ты же понимаешь, чем это закончится.

Поднимаю на нее глаза. Уголки ее губ приподнимаются, в глазах мелькает знакомая озорная искра.

– Знаю.

– Вечером, – говорю ей, но обращаюсь больше к самому себе. Сила воли и обещанный пряник. Метод, работающий с аспирантами. Надеюсь, сработает и с самим собой.

Она замирает, изучая мое лицо. Видит решимость и то самое напряжение, с которым я сдерживаю себя, и отступает: поворачивается и выходит из ванной, оставляя за собой шлейф своего запаха, смешанного теперь с запахом моего геля для душа.

Быстро заканчиваю мыться, стараясь не думать о том, что она сейчас все еще в моей квартире. Одеваюсь на автомате: темные брюки, свежая рубашка, пиджак. Это моя униформа, мои доспехи. Только сейчас они кажутся непосильно тяжелыми.

Выхожу в комнату. Лиза сидит на краю дивана, уже одетая. Она смотрит на меня, и в ее взгляде – тревога, которую она пытается скрыть.

– Что ты будешь делать? – спрашивает она тихо.

– Говорить правду, – отвечаю, проверяя, все ли в портфеле. – Насколько это возможно. Отрицать факты бессмысленно. Но и признаваться во всем… тоже.

– Скажешь про нас? – ее голос едва слышен.

Поднимаю на нее взгляд.

– Нет. Не сейчас и не ему. Это наша тайна. Пока что.

Она кивает, потом встает и подходит ко мне. Не обнимает, просто стоит близко.

– Ты можешь остаться здесь, – говорю, глядя поверх ее головы в окно. – Я уеду всего на пару часов.

– Хорошо, – она кивает снова.

На секунду повисает неловкая пауза. Мы стоим, как два сообщника после преступления, не зная, как попрощаться.

– Богдан, – она называет меня по имени, и это до сих пор звучит непривычно, но безумно приятно. – Будь осторожен.

Я наклоняюсь и целую ее. Коротко, сдержанно, но в этом поцелуе – все: и недавняя страсть, и сегодняшняя тревога, и немое обещание вернуться.

Выхожу на лестничную площадку, на автомате спускаюсь, сажусь в машину и только когда выезжаю на улицу, позволяю себе выдохнуть.

Дорога до института занимает двадцать минут. Двадцать минут полной тишины в салоне, если не считать рева мотора и шума шин. Двадцать минут, чтобы попытаться выстроить стратегию.

Вот только мысли не слушаются. Они возвращаются к ней. К ее улыбке, к ее словам…

Я рад, что это случилось. Черт возьми, рад. Это было неизбежно, как закон всемирного тяготения. Мы притягивались друг к другу с первой минуты, с того ее наглого заявления в коридоре. Отталкивались, сталкивались, причиняли боль – но сила притяжения только росла.

И теперь мне предстоит идти и защищать не просто свою репутацию, а это новое, хрупкое, запретное «мы» перед человеком, который имеет власть его уничтожить. Я должен быть холоден, логичен, убедителен. Я должен найти слова, чтобы отвести подозрения, максимально не опускаясь до лжи.

Паркуюсь на своем месте у института. Смотрю на знакомое здание, на окна своего кабинета.

Всю свою взрослую жизнь этот институт был моим храмом, моей крепостью, а сегодня он чувствуется как поле битвы, на котором мне предстоит сражаться за то, что важнее любых званий и грантов.

Делаю последний, глубокий вдох, поправляю узел галстука, глядя в зеркало заднего вида. Мое лицо в отражении – собранное, суровое, что ни на есть профессорское. Ни тени сомнения, ни намека на ту сладостную слабость, что разлилась по всему телу.

Выхожу из машины, захлопываю дверь. Делаю шаг навстречу своему начальнику, своей судьбе, своей новой, безумной жизни.

Вхожу в приемную ректора, настроенный решительно. Секретарша бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд и молча указывает головой на массивную дубовую дверь.

– Заходите, он ждет.

Киваю и направляюсь к цели.

Кабинет ректора – просторный, строгий, с портретами предшественников на стенах, с большим окном, выходящим на главную аллею.

Виктор Сергеевич сидит за массивным столом и смотрит прямо на меня.

– Богдан Андреевич, – говорит он, не предлагая сесть. Его голос ровный, но в нем нет привычной теплоты. – Закрой дверь.

Закрываю. Звук щелчка замка звучит как точка, а мы еще даже не начали.

– Садись.

Опускаюсь в кожаное кресло напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Жду.

Виктор Сергеевич откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и таранит меня долгим, изучающим взглядом.

– Ко мне поступила информация, – начинает он медленно, взвешивая каждое слово. – Крайне неприятная информация. Касающаяся тебя и одной из студенток нашего вуза. Елизаветы Королевой.

Внутри все холодеет. Не ошибся.

И пусть мысленно я уже подготовился к неприятному разговору, но услышать это вслух – все равно что получить удар в солнечное сплетение.

Не показываю эмоций. Мое лицо остается каменным. Все-таки годы защиты диссертаций, отстаивания проектов на жестких комиссиях не прошли даром. Маска непроницаемости уже надевается автоматически.

– Какого характера информация? – спрашиваю я. Мой голос звучит спокойно, даже небрежно.

– О нарушении профессиональной этики, – отвечает ректор. Его взгляд становится тяжелее. – О возможных отношениях, выходящих за рамки "преподаватель – студент". О твоем, Богдан, недопустимом поведении. Вплоть до того, что ты принуждаешь студентку.

Значит, кто-то из "доброжелателей" видели ту самую сцену на парковке и истолковали ее по-своему.

– Виктор Сергеевич, – говорю я все так же ровно. – Все, что происходит между мной и студенткой Королевой в стенах института, укладывается в рамки учебного процесса. Да, была конфликтная ситуация по поводу пересдачи экзамена. Я потребовал от нее знаний. Остальное – слухи.

Ректор молча смотрит на меня. Его взгляд – как рентген. Кажется, он видит сквозь ложь.

– Слухи, Богдан, уже поползли. И в студенческой среде, и, что хуже, среди некоторых коллег. Твоя позиция, твои заслуги – все это может рассыпаться в пыль из-за одного такого скандала. Ты же сам понимаешь. Кодекс профессиональной этики – не пустая бумажка. Даже тень подобных обвинений… – он нервно проводит рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проглядывает усталость, даже что-то вроде сожаления. – Я ценю тебя как ученого. Ты – гордость института. Но институт не может позволить себе такого пятна на репутации. Тебе нужно быть предельно осторожным. Предельно. И разобраться в этой ситуации. Если есть какие-то… недоразумения, их нужно немедленно прекратить. В зародыше. Понятно?

Он не требует признаний. Он дает шанс. Последний предупредительный выстрел.

– Понятно, – киваю я. В горле пересохло. – Никаких недоразумений нет. Я сам заинтересован в чистоте репутации института и своей собственной.

– Хорошо. На этом пока все. Но, Богдан… Будь умнее. Ты – гений в науке. Не будь идиотом в жизни, – ректор отводит взгляд к бумагам на столе – явный знак, что разговор окончен.

Выхожу из кабинета. В приемной воздух кажется густым, спертым. Киваю секретарше и иду по коридору обратно. Шаги отдаются в пустой голове гулким эхом. Хочу обратно к Лизе в ее объятья.

25 глава

Дверь моей квартиры закрывается за мной с глухим, окончательным щелчком, отрезая меня от институтского коридора, от тяжелого взгляда ректора, от этого липкого клубка слухов и полуправд.

Воздух в прихожей прохладный, пахнет тишиной и… ее духами.

Сбрасываю пальто, пристраиваю на вешалку. Пиджак летит следом.

Чувствую, что рубашка прилипла к спине, и оттого я ощущаю себя не профессором, а боксером после десяти раундов на ринге. Все мышцы напряжены до дрожи, в ушах звенит от адреналина, но самый страшный удар уже принят.

Из глубины комнаты доносится шорох, потом быстрые шаги. Лиза появляется и останавливается в дверном проеме. Она в моей футболке с каким-то забытым логотипом конференции и голыми бесконечными и невероятно красивыми ногами.

Светлые волосы растрепаны, лицо без макияжа. В огромных глазах – целая вселенная страха, ожидания и той самой хрупкой надежды, которую я сегодня утром сам туда поселил.

– Ну что? – вырывается у нее. Голос тихий, сдавленный, будто она боится его повысить и разбудить какую-то спящую катастрофу.

Делаю шаг навстречу, снимаю очки, протираю переносицу. Усталость наваливается внезапно, тяжелым грузом.

– Как и думал, – произношу я. – Кто-то донес. Анонимно.

Она замирает и, кажется, перестает дышать.

– О чем именно?

– О нарушении этики. О «возможных отношениях», – я делаю паузу, давая словам осесть в тишине комнаты. – И… приплели, что я тебя принуждаю. Видимо, кто-то увидел нашу сцену у твоей машины и сделал свои, весьма живописные, выводы.

«Принуждаю».

Это слово повисает в воздухе, ядовитое и абсурдное.

Лиза ошарашенно таращится на меня, но вскоре ее взгляд становится решительным и целеустремленным.

– Я переведусь, – говорит она, чеканя каждое слово. – В другой институт.

Теперь я таращусь на нее. Мозг, только что работавший на низких, уставших оборотах, резко взвинчивается до предела.

– Что? – вырывается у меня.

– Я не хочу, чтобы тебя из-за меня уволили, – продолжает она скороговоркой. – Твоя работа, твоя лаборатория, твои проекты… Это же все твоя жизнь. Я не могу позволить этому рухнуть.

Она стоит передо мной – эта милая трогательная девочка, и говорит такие слова, от которых у меня внутри все сжимается от какой-то дикой, необъяснимой гордости и нежности, которая растекается по жилам горячей и сладкой субстанцией.

Мои губы сами собой расползаются в улыбке.

– Так сильно любишь? – спрашиваю, и в голосе слышится то самое непозволительное для профессора удивление и… счастье.

Она смотрит на меня, и ее серьезное, напуганное лицо постепенно смягчается.

– Очень, – выдыхает она, и это одно слово звучит искреннее любой клятвы.

Я не могу больше стоять на расстоянии. Делаю два шага, и мои руки сами обвивают ее талию, прижимают к себе так крепко, что она взвизгивает, а потом безвольно обмякает, уткнувшись лицом в мою шею.

Ее дыхание горячее, прерывистое. Я чувствую, как ее сердце бьется в том же бешеном, лихорадочном ритме, что и у меня.

И в этот момент, держа ее в объятиях, вдыхая запах ее волос, смешанный с запахом моего геля для душа, я понимаю окончательно и бесповоротно, что все логические цепочки, все взвешенные «за» и «против», все эти жалкие попытки найти рациональный выход не нужны.

Есть только одна логика.

Жениться.

Это не капитуляция. Это стратегическое решение. Блестящее в своей простоте. Элегантное, как доказательство сложной теоремы. Оно снимает все вопросы, обрубает все сплетни в корне.

Кто что скажет, если она будет моей женой?

Профессор женился на студентке?

Да, женился. Но это не интрижка и тем более не принуждение. Это чувства.

Что дальше?

Останется только поздравить нас.

– Не надо, – говорю я ей в волосы, и мой голос звучит твердо, уверенно, как в той аудитории, когда я ставил ей «неуд». Только сейчас в нем нет льда. – Никуда ты не переведешься. Все решено.

Она отрывается от моей шеи, смотрит на меня, моргая мокрыми от слез ресницами.

– Что решено?

Я отпускаю ее, беру за руку.

– Пойдем, – говорю я, веду ее на кухню. – Приготовим ужин. Я жутко голодный. А на пустой желудок такие решения не объявляют.

Она идет за мной, послушная, сбитая с толку.

– Что будем готовить? – спрашиваю, открывая холодильник. Внутри – полупусто. Я так и не доехал до нормального магазина. Зато есть кусок говядины, пара помидоров, луковица и зелень в пакете.

– Мясо и салат, – автоматически отвечает Лиза, подходя ко мне и заглядывая в железный холодящий ящик через плечо. Ее тепло снова обволакивает меня. – Я могу пожарить.

– Жарь, – киваю, доставая продукты. – А я нарежу салат.

Мы движемся на маленькой кухне, как два элемента в отлаженной, но новой химической реакции. Избегаем столкновений, передаем друг другу ножи, доски, соль. Между нами молчание, наполненное невысказанным, но оно не триггерит.

Лиза сосредоточенно стучит отбивным молотком, я режу лук. Едкий запах щиплет глаза, но я даже не морщусь. Мой мозг наконец работает четко. Выстраивает план. Финальный акт.

Я откладываю нож, беру подходящее кольцо и зову:

– Лиза.

– Да?

Оборачивается.

Нахожу ее глаза и подхожу к ней.

– Ты готова прожить со мной всю свою жизнь? До глубокой старости, – спрашиваю, не ходя вокруг до около. – Терпеть мои нравоучения, мои вечные споры с самим собой, мои ночи за статьями, мой перфекционизм, который сводит с ума всех вокруг. Терпеть меня, когда я уставший и злой. Делать вид, что тебе интересны мои графики и формулы. Слушать, как я буду читать лекции нашим будущим детям вместо сказок на ночь.

Лиза таращится на меня. Ее глаза становятся огромными, в них мелькает паника, непонимание, а потом – медленное, изумленное прозрение. Щеки заливаются густым румянцем. Она опускает взгляд на кольцо лука в моей руке, потом снова поднимает его на меня.

– Это… – ее голос срывается. – Это что, предложение?

– Да или нет, – говорю я, не позволяя себе улыбнуться. Внутри все замерло. Весь мой мир сейчас висит на этом хрупком, пахучем кольце.

Лиза смотрит на меня долго-долго, а потом на лице расцветает та самая обезоруживающая, солнечная, полная беззаботной уверенности улыбка, с которой она когда-то заявляла в коридоре, что сдаст мне экзамен. Только сейчас в ней нет наглости. Есть только чистое, безудержное счастье.

– Да, – выдыхает она. Одно слово. И для меня его достаточно.

Я беру ее левую руку. Осторожно, стараясь не раздавить, надеваю луковое кольцо на холодный безымянный палец. Оно сидит нелепо, сползает, но это лучшее, что я придумал.

– Оно такое же невыносимое, как я порой, – говорю я, не отпуская ее руку. – Но оно полезное. А я… я умею быть нежным и заботливым.

И чтобы доказать это, я наклоняюсь и целую ее. Медленно, глубоко, без той отчаянной страсти, что была утром. Сейчас этот поцелуй – обещание. Печать на договоре. Скрепление союза.

Ее губы под моими мягкие, отзываются без колебаний. Лиза бросает лопатку на стол, обвивает мою шею руками и отвечает, и в ее ответе – вся ее душа, вся ее дерзкая, бесстрашная любовь.

Поцелуй затягивается. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до ее вкуса, до стука двух сердец. Мои руки скользят под ее – мою – футболку, находят горячую, гладкую кожу спины. Она вздрагивает, прижимается ближе, и где-то на заднем плане сознания до меня доходит шипение и треск на плите.

– А как же ужин? – бормочет она, отрываясь на секунду, ее дыхание горячее у меня на губах.

– Потом, – цежу я, прижимая ее к кухонному столу. Стопка тарелок звякает в ответ.

Хихикает.

– У нас мясо сгорит.

– Выключай плиту, – приказываю я, целуя ее шею, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей.

Лиза тянется одной рукой, не отпуская меня другой.

Шипение стихает. На кухне становится тихо, если не считать нашего сбивчивого дыхания.

– Ты же голодный, – напоминает она, запрокидывая голову, давая мне доступ к ключице.

– Очень, – соглашаюсь я, и мои губы находят впадинку у ее горла. – Я хочу съесть тебя всю. Целиком. Без остатка.

Лиза смеется, тихо, счастливо, и этот звук для меня дороже любой симфонии.

– А что насчет обещания любить меня всю ночь? – шепчет она мне на ухо, и ее зубы слегка задевают мочку, посылая разряд по всему позвоночнику.

– Обещаю, – говорю я, поднимая ее и сажая на край стола. Тарелки грохочут, откатываясь в сторону. – С небольшими паузами на еду и отдых.

– А как ты завтра пойдешь на работу? – спрашивает она, уже помогая мне стаскивать с нее футболку.

Я смотрю на нее – распустившиеся светлые волосы, запрокинутое лицо, полузакрытые глаза, полные желания и доверия. Моя катастрофа. Мой ураган. Моя будущая жена.

– Сейчас каникулы, – напоминаю я, снимая с себя рубашку. – А я, как заведующий лабораторией и профессор, имею право устроить себе пару дней выходных. По семейным обстоятельствам.

Лиза открывает глаза. В них вспыхивает понимание, а потом – тот самый вызов, который я помню с самого начала.

– И это значит? – переспрашивает она, обвивая меня ногами.

Я наклоняюсь к ней так близко, что наши губы почти соприкасаются.

– Это значит, – говорю я тихо, отчетливо, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся страсть, всю нежность, всю безумную решимость, – что ты моя. Полностью. Безоговорочно. На ближайшие сорок восемь часов… и на всю оставшуюся жизнь.

Лиза не отвечает словами. Ее ответ – это поцелуй, в котором нет уже ни страха, ни неуверенности. Только согласие. Только «да». Только мы.

А за окном темнеет зимний вечер, и где-то там, в большом мире, еще копошатся сплетни и интриги, но здесь, в этой маленькой вселенной из нас двоих, все только начинается. И для начала – у нас есть целых двое суток.

Эпилог

Мой мир больше не кристаллическая решетка. Он – аморфная, динамичная, постоянно меняющаяся структура, но в этом нет ничего страшного. Бывает странно и неожиданно. Иногда неудобно, но точно не страшно.

Утро начинается не с мысленного построения маршрута дня, а с ее дыхания на моей груди. Тихого, ровного, иногда прерывистого, когда ей что-то снится.

Потом с совместного завтрака и поцелуев, грозящих перейти в нечто более откровенное.

В институте же я до сих пор ловлю колкие взгляды и слышу шепот за спиной. «Женился на студентке». «Скандал замял». «Удивительно, а казался таким принципиальным».

Раньше бы это въелось под кожу, как кислота, разъедая изнутри. Сейчас – отскакивает, как мячик пинг-понга от стола, потому что я не зацикливаюсь на мелочах, потому что вечером я возвращаюсь не в тихую студию состопками бумаг, а в квартиру, где пахнет ее духами, моим кофе и чем-то новым, общим – смесью наших жизней. Где на моем рабочем столе рядом с чертежами новой горелки лежит забытая ею фиолетовая заколка для волос, где она вечно таскает мои ручки, а потом так мило извиняется.

Лиза больше не моя студентка. Она все-таки не выдержала повышенного внимания к нам и перевелась в другой вуз.

– Не хочу искушать судьбу и твоих завистников, – заявила она с той самой моей любимой улыбкой и добавила, глядя мне прямо в глаза: – И не хочу, чтобы кто-то когда-нибудь решил упрекнуть меня, что ты поставил мне тройку из жалости, и вообще я учусь с помощью твоих преференций.

Гордая. Упрямая. Моя.

Иногда ночью я просыпаюсь от ее беспокойного движения. Она ворочается, бормочет что-то, и тогда я просто притягиваю ее ближе, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях.

В эти моменты я думаю о том, что моя прежняя жизнь, мои диссертации, звания, графики, кристаллические решетки – все было лишь подготовкой. Сложной, изматывающей, но подготовкой к единственному, самому важному и совершенно неконтролируемому эксперименту. К ней.

Она до сих пор не умеет готовить нормально. Пересаливает суп, сжигает тосты. Но теперь на нашей кухне висит огромная доска, и на ней выжжены ее корявые, но точные формулы пересчета граммов в ложки, которые я для нее нашел.

Рядом – мои дифференциальные уравнения, которые она обвела розовой ручкой и подписала: «Красиво. Объяснишь позже».

Мы учимся. Не только она у меня, но и я у нее. Учусь спонтанности. Учусь смеяться просто так. Учусь тому, что можно отложить срочный отчет на РНФ, потому что она, с мокрыми от слез глазами, принесла бездомного щенка и смотрит на меня так, будто я решаю судьбу вселенной.

Щенка мы оставили. Назвали Интегралом. Лиза хохотала до слез, когда я пытался объяснить псу основы матанализа. Теперь у меня дома живет жена-ураган и собака, грызущая мои научные журналы.

Ректор больше не вызывает. Оказалось, мир не рухнул. Он просто… накренился. И пошел по новой орбите. Более хаотичной. Более живой.

Иногда, когда она засыпает, я лежу и смотрю в потолок. Мой мозг, тот самый «мощный процессор», по-прежнему работает, но теперь он прокручивает не только алгоритмы и гипотезы, а считает частоту ее дыхания. Анализирует оттенок ее смеха в течение дня. Строит прогнозы, какое лицо она сделает завтра утром, когда я разбужу ее поцелуем вместо будильника. И это – самая сложная, самая захватывающая научная задача из всех, что у меня когда-либо были.

Иногда просто вспоминаю наши «лучшие» моменты. Знакомство с ее отцом, его допрос с пристрастием, букет невесты, который погрыз пес.

Или перехожу к нежнятине. Наш недельный отпуск в Крыму, наши эксперименты с плоскостью для секса.

О чем бы я ни подумал – все вызывает улыбку.

А так я все еще Бог. Бог в квадрате. Для аспирантов, для студентов, для самого себя в лаборатории, но дома, в пространстве между ее объятьями и сопением спящего на моих ногах Интеграла, я – просто Богдан. Человек, который нашел свою главную теорему. Доказал ее не формулами, а каждым прожитым вместе днем. И принял как аксиому: любовь – это не погрешность в расчетах, это та самая искомая переменная, которая придает всем остальным уравнениям смысл.

Завтра у меня важный доклад, у Лизы начинается сессия. Мы, как всегда, не будем ничего успевать. Но мы успеваем главное – быть вместе. И когда она, зарывшись носом в конспект, бормочет что-то про «проклятые пределы», я подхожу, забираю учебник, целую ее в макушку и говорю то, что для меня когда-то было немыслимо:

– Забей. Пойдем есть мороженое. Объясню на пальцах.

И вижу, как в ее глазах, в этих бездонных голубых омутах, где когда-то плавали лишь наглость и страх, теперь живет любовь. Та самая, за которую не жалко никаких званий, никаких графиков, никаких идеально выстроенных, но таких пустых кристаллических решеток.

Да, мой мир больше не идеален, но теперь он общий. Наш. И я точно знаю – единственно верный.