Текст книги "Несговорчивый профессор (СИ)"
Автор книги: Алена Невская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
9 глава
Первое, что я чувствую – это тепло. Глубокое, уютное, всепоглощающее, в котором так хочется утонуть и забыться.
Потом до сознания доходит непривычный запах. Чистый, свежий, с легкими нотами чего-то древесного, и дорогого мыла.
Он… мужской?
Начинаю приходить в себя и понимаю, что что-то тяжелое придавливает меня к матрасу.
Я в постели не одна?
Похоже, что чья-то тяжелая рука лежит на моем бедре, будто так и должно быть. Ужас заставляет заспанный и вялый мозг экстренно включиться.
Резко открываю глаза, и передо мной – не моя розовая стена с постером, а здоровое мужское тело в темной футболке.
Мысли паническим вихрем несутся друг за другом.
Где я?
Что произошло?
Кто он?
Память отказывается работать, выдавая лишь обрывки: клуб, огни, коктейль, какой-то парень… А потом… темнота. Абсолютная, беспросветная темнота.
Адреналин ударяет в голову, заставляя сердце бешено колотиться. Я пытаюсь отстраниться, но сильная рука на моем бедре держит, не пуская.
– Отпустите! – вырывается у меня хриплый, испуганный крик, и я начинаю биться, лягаться, отчаянно вырываться из этих железных объятий. Мое тело – один сплошной сгусток паники.
На мгновение в полумраке комнаты я вижу его лицо, и мир замирает.
Это не парень из клуба, это мой профессор…
Никак не могу поверить, как такое может быть.
У меня галлюцинация?
Белая горячка?! Больше никогда не стану пить! Вообще!
Усиленно моргаю, но в одной постели со мной по прежнему лежит мой личный проклятый инквизитор, и его рука лежит на моем голом бедре.
Голом?!
Что за черт?!
– Я же не… Мы не… – блею я точь-в-точь как на экзамене.
– Успокойся, Королева, – его голос хриплый от сна, но в нем та же привычная сталь. Он отпускает меня, но это мало что меняет.
– Объясните наконец, что вы делаете в моей постели? Он кривит губы.
– В твоей?!
Я озираюсь по сторонам, и паника нарастает. Строгая, почти минималистичная обстановка. Книги, стопки бумаг на столе, дорогой, но простой диван-кровать, на котором мы лежим. Никаких девичьих безделушек. Это, скорее всего, его дом.
– Ты сейчас в моей квартире, – отвечает он просто, как будто констатирует научный факт. – И если ты не прекратишь дергаться, мы оба свалимся на пол.
– Почему я в вашей квартире?! И почему я… – я не могу договорить, сгорая от стыда и ужаса.
– Я тебя раздел.
– Вы… вы меня раздели?! – давясь от убивающих эмоций, переспрашиваю я.
Богуш смотрит на меня своими пронзительными, слишком ясными для такого утра глазами. В них нет ни смущения, ни злорадства. Только усталое раздражение.
– Твое платье было испачкано. Ты блевала, – произносит он тем же ровным, бесстрастным тоном, каким говорил, что поставил мне неуд. – Пришлось его снять и сполоснуть тебя, чтобы уложить в постель.
Сполоснуть?!
От этого слова у меня перехватывает дыхание. Картина, которую рисует воображение, настолько унизительна, что хочется провалиться сквозь землю.
– Вы… вы не имели права! – голос мой срывается на визг. Я вся горю, щеки пылают огнем. – Вы не могли просто вызвать такси?! Отвезти меня домой?!
– А адрес твой я откуда должен был знать? – парирует он. – Или, может, тебя нужно было оставить в клубе с тем типом, который явно собирался воспользоваться твоим… состоянием?
В его голосе звучит ледяное презрение. К тому парню. Ко мне. Ко всей этой ситуации.
– Я была в нормальном состоянии! – лгу я, прекрасно понимая, что амнезия просто так с утра не наступает.
– Именно поэтому ничего сейчас не помнишь? – он поворачивается ко мне, и его взгляд становится острым, как скальпель. – Ты не могла стоять на ногах, Королева. Ты не помнишь, как тебя вырвало в такси? Или как ты плакала, когда я вел тебя сюда?
Каждое его слово – как пощечина. Я не помню. Ничего не помню после того, как мы пошли танцевать. Только обрывки событий, что были вначале.
– Я выпила всего два коктейля! – пытаюсь оправдаться, хотя и сама понимаю, насколько это слабый аргумент. Два коктейля не могли так подействовать. Если только… Меня осеняет. – Он… он, наверное, что-то подсыпал?
– Очень вероятно, – кивает Богуш, и в его глазах на секунду мелькает что-то похожее на… понимание? Нет, не может быть. – Но это не отменяет того, что ты ведешь себя безответственно и легкомысленно.
Начинаю заводиться еще больше оттого, что он читает мне нотацию, как какому-то несмышленому ребенку. Вся моя обида, весь накопленный за эти дни гнев, стыд и беспомощность поднимаются комом в горле и вырываются наружу.
– А вы не имеете права меня судить! – кричу я, вскакиваю с кровати, придерживая чудом оставшееся на мне полотенце. – Кто вы такой вообще?! Мы сейчас не в институте.
– Я человек, который не прошел мимо, когда тебя пытались… – его голос звучит низко и опасно. – Я человек, который отвез тебя к себе, а не бросил на улице.
Я чувствую, как слезы подступают к глазам, но уязвленная гордость, злость на себя, на него, на весь мир находят выход в другом.
Я делаю шаг к тумбе, где лежит мой телефон, беру его дрожащими пальцами и, сдергивая с себя полотенце, поднимаю руку с гаджетом.
Я стою перед профессором совершенно голая, дрожа от ярости и холода, и нисколько не чувствуя стеснения.
– Не двигайтесь, – говорю я, и голос мой звучит хрипло, но твердо.
Он хмурится, не понимая, что я затела. – Что ты делаешь?
Перевожу камеру в селфи-режим. На экране появляется мое бледное лицо, которое я насилую, изображая улыбку, а за моей спиной в постели – профессор Богуш.
Щелчок. Звук затвора камеры разрезает тишину комнаты.
Он замирает. Его лицо становится каменным.
– Что ты делаешь? – повторяет он свой вопрос, а я делаю еще пару снимков, после чего открываю облачное хранилище, загружаю туда только что сделанные фотографии. Они синхронизируются, и я облегченно выдыхаю. Теперь они в безопасности.
Поворачиваюсь к нему, вновь чувствуя себя королевой. Королевой, которая ступила на тропу войныи в данном случае держит в руках козырь.
– Если вы не поставите мне тройку по своему предмету, я покажу эту фотографию всем. Ректору. Вашим коллегам. Разошлю по всем институтским чатам. Скажу, что вы воспользовались моим беспомощным состоянием, привезли к себе и… ну, вы поняли.
Я вижу, как его челюсти сжимаются. В глазах вспыхивает настоящий, ничем не прикрытый гнев.
– Ты с ума сошла? – рычит он и встает с кровати.
– Возможно, – парирую я. Внутри все дрожит от страха и адреналина, но я не показываю вида. – Но это сработает, не так ли? Вы же не захотите такого скандала? Уважаемый профессор. Самый молодой доктор наук. Соблазнил свою глупую студентку. Вы в курсе, что за это выгоняют с работы?
Я знаю, что это подло. Чертовски подло и низко. Но ярость, острая и колючая, что сидит у меня в груди, сейчас заглушает все остальное.
Мы стоим друг напротив друга в гробовой тишине. Я – голая, с телефоном в руке. Он напротив в трусах и футболке.
10 глава
Профессор медленно качает головой. В его взгляде теперь не только гнев. В нем есть что-то другое. Что-то похожее на… разочарование. И почему-то от этого становится в тысячу раз больнее, чем от его ярости.
Его ярость хоть была страшной, но живой, горячей, а от этого ледяного безразличия, смешанного с презрением, пробирает дрожь.
– Хорошо, Королева, – произносит он, и это «хорошо» звучит как приговор, высеченный на граните. – Показывай фото кому хочешь, а «тройку» я тебе все равно не поставлю. «Тройку» нужно заслужить.
Он поворачивается, с безразличным видом поднимает с пола мое полотенце и швыряет его мне прямо в лицо. Удар мягкой ткани ощущается как пощечина.
– А теперь одевайся и убирайся из моего дома. Твое присутствие здесь больше не желательно.
Я стою, сжимая в одной руке телефон, в другой – это дурацкое полотенце, и чувствую еще более жуткое унижение, чем тогда, в аудитории, когда он выносил свой вердикт «неуд».
Тогда была горячая обжигающая злость. А сейчас… Сейчас внутри – бескрайняя мерзлота.
Ну что, вот тебе и победа?
Губы сами кривятся.
Я не добилась ничего своим шантажом, только еще больше опозорилась.
Стою перед ним голая, как последняя шлюха, и на душе так гадко и пусто, словно меня вывернули наизнанку и все самое ценное, пусть и хорошо спрятанное, выскребли до блеска.
Кажется, что я только что проиграла что-то гораздо более важное, чем дурацкий экзамен. Что-то, что даже не успела понять и назвать.
Не говоря ни слова, поворачиваюсь к нему спиной. Руки дрожат так, что я с трудом наматываю полотенце вокруг себя. Одежда, наверное, где-то в ванной, и я надеюсь – она в том состоянии, в котором ее можно надеть на себя.
Прежде чем уйти из комнаты, бросаю взгляд на профессора. Он не двигается, просто делает вид, что меня не существует. Хотя, наверное, для него так и есть.
В ванной нахожу свои вещи и висящее на сушилке скомканное платье.
Морщась от отвращения к себе и своему виду, натягиваю все на себя, после чего выхожу и сразу направляюсь к двери. Дубленка с ароматом вчерашнего вечера служит чудесным дополнением к моему неотразимому образу.
Не сказав больше ни слова, рывком открываю дверь и выскальзываю в подъезд. Несусь по лестнице вниз, спотыкаясь о собственные ноги, словно пытаюсь убежать от всего, что я натворила, но это самообман, с которым мне жить.
Слезы душат, горло сжато в тисках. Я почти не вижу, куда несусь, и только причитаю:
– Какой ужас. Какой кошмар! И это все я. Я сама все это устроила.
Холодный воздух обжигает разгоряченную кожу. Дверь захлопывается за мной с таким финальным, бесповоротным щелчком, что кажется – она навсегда отсекает меня от его жизни.
В кармане начинает вибрировать телефон, но я его игнорирую. Не до разговоров мне. Вот только мобильный звонит снова и снова, настойчиво, как сигнал тревоги.
Наконец, вытирая ладонью слезы с лица, я достаю его и смотрю на имя на экране – Каролина.
– Что?! – срываюсь я.
– Лиза! Ты где, черт возьми?! – ее голос звучит на грани истерики. – Срочно приезжай ко мне! Сию секунду!
– Кари, не сейчас… Я не могу…
– Нет, ты не поняла! – почти кричит она. – Звонили твои родители! Я соврала, что ты у меня, спишь, что ночевала!
– Хорошо. Спасибо.
– Нет, ты не поняла. Твой отец едет ко мне. Он решил забрать тебя! Быстро садись в такси и лети сюда! Прямо сейчас!
В глазах темнеет. Этого не может быть. Увидеть папу, когда я выгляжу и чувствую себя, как последнее дерьмо... Но у меня нет выбора.
– Хорошо… Еду, – выдавливаю из себя и разъединяюсь.
На ходу вызываю такси и почти в полном ступоре еду к Каролине. В голове каша из стыда, отчаяния и дикого страха перед встречей с отцом. Я пытаюсь привести себя в порядок: пригладить волосы, припудрить лицо и нанести блеск. Но в целом… Мое платье мятое, дубленка все еще пахнет… Нет, лучше не думать об этом. Просто не думать.
Подъезжаю к дому Каролины, выпрыгиваю из машины и бегу вдоль дома к подъезду, пока не стопорюсь, увидев, что рядом с подъездом стоит знакомый темный Mercedes, и, опираясь на него, с лицом, выражающим скучающее ожидание, стоит мой отец.
Сердце проваливается в пятки. Ноги становятся ватными.
– Папа? – тихо произношу я, подходя. – Ты… что ты здесь?
Он медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по мне с ног до головы. Он видит мое помятое состояние, растрепанные волосы, заплаканное лицо.
– А ты откуда? – спокойным, но оттого еще более опасным тоном спрашивает он. – Каролина сказала, что ты у нее спишь.
Мозг лихорадочно ищет выход, и отчаянная и дурная ложь вылетает сама собой.
– Я… я в магазин бегала за кофе, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– У Каролины нет кофемашины?
– Зерна закончились.
Он молча смотрит на меня. Секунда растягивается в вечность. Я вижу, как он обдумывает мои слова, вижу тень недоверия в его глазах.
– За кофе? – переспрашивает он. – А где он, этот кофе?
– Он… он закончился, – лепечу я, чувствуя, как горит все лицо.
– Во всем магазине?
– Она любит специальный. Робусту.
Он издает короткий, неверящий звук.
Кажется, вот-вот он скажет: «Ну что ж, пойдем, проверим, что в магазине нет кофе», и все рухнет. Но, видимо, он не хочет ползти со мной в магазин и, открыв дверь, он командует:
– Садись в машину. Поедем домой.
Я безропотно залезаю на пассажирское сиденье.
В машине пахнет дорогим кожаным салоном и его одеколоном. Этот запах с детства ассоциировался у меня с силой, властью и непререкаемым авторитетом.
Отец заводит двигатель, и мы плавно трогаемся. Давление в висках нарастает. Я знаю, что будет дальше.
– Ну что, – начинает он, не глядя на меня. – Как успехи? Экзамены все сдала?
Я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок. Я не могу вымолвить ни слова, лишь киваю, глядя в стекло, за которым проплывает утренний город.
– Отлично, – говорит он, и в его голосе слышится удовлетворение. – Потому что если будут хвосты, то в Роза Хутор ты не летишь.
«В Роза Хутор ты не летишь», – звучит в голове как насмешка, а перед глазами, как наказание, всплывает образ несговорчивого профессора, его ледяные глаза и голос, произносящий: «Тройку надо заслужить».
С ужасом понимаю, что я не пойду против него. Не покажу никому эти чертовы фотографии. Не подставлю его, даже если больше всего на свете хочу полететь в Сочи. Эта мысль возникает сама собой, четко и ясно, словно ее кто-то вложил мне в голову. После всего, что произошло, после той гадости, что я совершила, я не могу опуститься еще ниже.
Но как же тогда сдать этот дурацкий экзамен? Должен же быть способ!
11 глава
Его губы касаются моих с такой нежностью, что по телу разливается тепло. Они мягкие, чуть влажные и не торопятся, будто все их предназначение – доставлять мне наслаждение. Богдан словно пьет меня медленно, как редкое вино, и я таю, растворяюсь в этом моменте.
Пальцы скользят к пуговицам моей блузки. Каждое его движение – обдуманное, неторопливое.
Слышу тихий шелест ткани, падающей на пол, и чувствую, как его ладонь прикасается к обнаженному плечу, и кожа тут же вспыхивает от этого прикосновения, будто по ней пробежали тысячи искр.
Он ласкает меня, изучает каждый изгиб, и я горю. Мне так нравится это сладкое, томное головокружение, когда мысли расплываются, и остается только ощущение его рук на моей коже.
Когда Богдан расстегивает бюстгальтер, я на секунду замираю, но его взгляд, полный такого обожания, смывает всю робость. Он смотрит на меня, как на произведение искусства, и от этого взгляда внутри все сжимается в тугой, сладкий комок.
Его пальцы снова на моей коже, теперь на животе, на бедрах, снимая последние преграды. Я остаюсь перед ним обнаженная, дрожащая и беззащитная.
И это ожидание, этот нарастающий пульсирующий ком внизу живота, становится невыносимым. Мне нужно чувствовать его так же, как он чувствует меня.
Руки сами тянутся к нему, дрожащие и нетерпеливые. Я расстегиваю его рубашку, прикасаюсь ладонями к горячей груди, чувствую, как бьется его сердце – в том же бешеном ритме, что и мое.
А потом он входит в меня, и мир сужается до точки. До этого единственного места, где мы соединены. Все начинается нежно, медленно, будто он хочет запомнить каждую секунду. Но с каждым движением волна нарастает. Ощущение такое острое, что перехватывает дыхание. Внутри все наполняется жаром, который растекается из самого центра, покалывает в кончиках пальцев.
Я тону в нем, в этом ритме, в шепоте моего имени на его губах.
Руки впиваются в спину, цепляясь за реальность, которая уплывает вместе с нарастающей волной. И когда она накрывает с головой, я просто исчезаю в ослепительной вспышке, кричу в его плечо, а он, замирая, держит меня, не отпуская, и шепчет что-то очень тихое и ласковое. А я просто дышу, вся еще трепещущая, и понимаю, что целая вселенная поместилась в эти несколько минут.
Вздрагиваю. Вскакиваю и, тяжело дыша, смотрю на свою комнату. Это был всего лишь сон?! Вытираю пот со лба и вздыхаю, падая на подушку. Жесть!
Почему-то голой видел меня он, а эротические сны снятся мне.
Не в состоянии дальше лежать в кровати, отправляюсь под холодный душ тушить пламя своего эротического сновидения.
В кармане джинсов назойливо вибрирует телефон. Это общий чат с девчонками. Они уже засыпали меня вопросами. Приходится отвечать. Пишу, что жива, и через полчаса мы уже сидим в нашем угловом кафе, за столиком у окна.
– Ну и где тебя носило вчера? – сразу же набрасывается Каролина, сгребая ложкой воздушную пенку с капучино. – Мы тебе звонили, ты не брала. Потом взяла и сбросила. Испугались, честно говоря.
Вера смотрит на меня с тихим, понимающим сочувствием. Она всегда чувствует, когда мне плохо.
Я делаю глоток своего латте. Он кажется мне горьким, хотя сахара я положила с избытком.
– Я… у Богуша была, – выдыхаю я и зажмуриваюсь, готовясь к взрыву.
Эффект, конечно, ошеломляющий. Вера поперхнулась своим какао, а Каролина замерла с поднятой ложкой, ее глаза стали просто круглыми.
– У кого?! – хором выдают они.
Приходится рассказывать сжатую, куцую версию.
Клуб, тот тип, подозрение, что мне что-то подсыпали, и… его внезапное появление. Как он вынес меня оттуда, как отвез к себе, как… мыл. Щеки пылают огнем, когда я произношу это. Единственное, я пропускаю момент с фотографиями и шантажом. Это слишком стыдно, чтобы признаваться. Заканчиваю на том, что утром я просто ушла.
– Офигеть, – медленно выдыхает Каролина, отодвигая чашку. – Это просто что-то с чем-то. Это уже не рыцарство, когда он поменял колесо, это что-то личное.
Морщу нос, показывая, что я с ней не согласна.
– Он просто поступил как порядочный человек, – тихо вставляет Вера.
– Мне тоже кажется, что это ближе к правде.
– Настаиваю на своей версии, – Кари качает головой, и в ее глазах зажигаются знакомые огоньки устроительницы теорий заговора. – Порядочный человек вызвал бы такси и отправил ее домой к папочке. А не тащил к себе, мыл и укладывал в свою собственную постель.
– Он не знал моего адреса.
– Захотел бы – узнал.
Я молчу, глядя на кружку. Ее слова попадают точно в цель, в ту самую смутную мысль, которую я сама гоняла в голове, но боялась озвучить.
– Ладно, с этим понятно, – Каролина делает паузу для драматизма. – А теперь самое главное. Где ты спала? У него большая квартира? Он уступил тебе свою кровать?
Тут меня окончательно переклинивает. И вместо того, чтобы отшутиться или соврать, я, краснея еще пуще, бормочу правду.
– В одной кровати… Он… он просто лег рядом.
В воздухе повисает гробовая тишина. Даже Кари на секунду теряет дар речи.
– В одной кровати, – повторяет она ошеломленно. – И что? Просто лег и уснул, рядом с тобой?
– Ну… да, – я чувствую себя полной идиоткой. – А что должно было случиться?
– Лиза, детка, – Каролина смотрит на меня, как на несмышленого ребенка. – Красивая голая девушка в постели половозрелого мужика – это не «что должно было случиться», это обязательно должно было случиться. Мужская логика в таких вопросах проста, как пять копеек. Так что либо он импотент, либо… – она многозначительно замолкает.
– Либо что? – не выдерживаю я.
– Либо у него проблемы с ориентацией.
Я фыркаю, но внутри все сжимается. В голове всплывает его крепкое, спортивное тело в одной футболке, его сильные руки… Нет, проблемы с потенцией и ориентацией у него явно нет.
– Он профессор, Кари! У него есть принципы, репутация! – пытаюсь я защитить его, сама не понимая, зачем.
– Ага, а еще у него есть гормоны, – парирует она. – Думаешь, нормальный мужик в постели с тобой не захочет переспать?
Я пожимаю плечами, отводя взгляд. Хочу сказать «нет», но почему-то язык не поворачивается.
– Но ты же знаешь про запреты на отношения со студентами, – вступает Вера. – Его же уволят, если узнают.
– Именно! – восклицаю я, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.
– И что? – Каролина сводит брови. – Думаешь, зассыт из-за этого?
Я замираю. Смотрю на ее уверенное лицо и медленно качаю головой.
– Нет…
Как-то не вяжется у меня это слово с ним.
Вспоминаю его на экзамене – непоколебимого, как скала, и утром, когда я попыталась его шантажировать. Он был холодный, презрительный, но точно не испуганный.
Нет, он не из тех, кто «зассыт».
Вздыхаю. Больше всего меня волнует не это. Меня волнует экзамен. Как бы заключить перемирие и все-таки его сдать?!
Я смотрю в окно на спешащих людей.
Перемирие? После всего, что было?
Это звучит как фантастика. Но и выучить этот чертов матанализ тоже на грани сверхспособностей, вот только иного выхода у меня нет.
12 глава
Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я стою перед дверью кабинета Богуша, и кажется – каждый нерв во мне оголен и трепещет. Моя ладонь, влажная от холодного пота, сжимает ручку двери так крепко, что костяшки белеют.
Вдох. Выдох.
Лиза, соберись, черт возьми!
Это безумие. После всего, что было – после моего позорного шантажа, после той ночи – я сама приползла к нему, вымаливающая подачку, как последняя нищенка, но выбора у меня нет. Совсем нет.
Резко толкаю дверь, прежде чем страх заставит меня развернуться и бежать куда глаза глядят, и вхожу.
В кабинете пахнет старыми книгами, кофе и чем-то неуловимо мужским, строгим.
Им.
Богуш сидит за столом, уткнувшись в монитор, и долю секунды я могу просто смотреть на него. Темные, слегка взъерошенные волосы, сосредоточенное лицо, тень от длинных ресниц на щеках.
Он не замечает моего присутствия, полностью погруженный в работу.
Мой мозг предательски тут же услужливо подкидывает картинку из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар окатывает с головы до ног, и я чувствую, как горю от стыда и чего-то еще, что не хочу признавать.
Кашляю, чтобы привлечь к себе внимание, и он поднимает взгляд. Его глаза, темные и пронзительные, останавливаются на мне. В них нет ни удивления, ни злорадства. Просто холодная констатация факта: «А, это ты».
– Королева, – произносит он своим ровным, лишенным эмоций голосом. – Что вы хотите?
Я подхожу к столу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок.
– Я… насчет экзамена, – начинаю я, и мой собственный голос кажется мне чужим, слабым. – Я хочу его пересдать.
– Не раньше, чем на следующей неделе, – бросает он одну фразу и снова утыкается в свой монитор, всем своим видом показывая, что на этом разговор завершен.
– Но мне надо сейчас! – срывается у меня, и в голосе слышится отчаянная мольба. – Пожалуйста.
Он откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и смотрит на меня изучающе. Этот взгляд, будто рентген, просвечивает меня насквозь.
– «Надо»? – переспрашивает он, и в одном этом слове звучит легкая, почти незаметная насмешка. – Объясните, Королева, почему ваше «надо» должно стать моей проблемой и нарушать установленный график?
Я молчу, кусая губу. Как я могу ему объяснить?
Сказать, что мой отец, который и так считает меня легкомысленной куклой, устроит очередной показательный скандал?
Он не из тех, кто кричит и швыряет вещи. Нет. Его методы тоньше и больнее. Легкое, унизительное презрение в голосе. Фраза, брошенная за ужином: «Ну что, Лизавета, опять твои «трудности»? Я же говорил, тебе надо было идти в фотомодели, зачем ты позоришь мое имя в этом институте?».
Для него моя учеба – это еще одна площадка, где он может демонстрировать свою власть и значимость. Где он может указывать мне на мою несостоятельность.
– Мой отец… – выдыхаю я, ненавидя себя за эту слабость. – Я не хочу, чтобы он узнал про… мой хвост.
Я жду. Может быть, тень понимания?
Может, хоть капля человеческого участия?
Но его лицо не меняется. Оно остается каменным, непроницаемым.
– Проблемы в ваших взаимоотношениях с родителями – это ваши личные проблемы, Королева, – произносит он, и каждое слово падает, как капля ледяной воды. – Они не имеют никакого отношения к учебному процессу и уж тем более ко мне. Я не намерен под них подстраиваться.
– Но я учила! – лгу я, потому что учила я от силы два дня, и в голове от этого месива осталась лишь горстка разрозненных фактов.
– День? Два? – парирует он, и его спокойствие выводит меня из себя лучше любой злости. – Я хочу, чтобы вы подготовились. Основательно. А не принесли мне тот же винегрет, что и в прошлый раз.
Отчаяние подкатывает к горлу, горьким и знакомым комом. Внутри все кричит: «Уходи! Не унижайся! Ничего не поможет!», но я прошу:
– Профессор, пожалуйста…
Он медленно поднимается из-за стола. Его рост, его уверенная поза – все это давит на меня, заставляя почувствовать себя букашкой.
– Нет, – говорит он тихо, но так, что это «нет» будто отпечатывается у меня в мозгу. – Вы чего-то не поняли, Королева?! Я не меняю своих решений. Я не торгуюсь. Я не меняю оценки на услуги. Знания – не валюта. Их нельзя купить, выпросить или выменять. Их можно только иметь. Или не иметь. У вас, на данный момент, их нет.
Я стою, не в силах пошевелиться, смотря ему в глаза. В них нет ни капли жалости. Только твердая, непоколебимая уверенность и… разочарование. И от этого разочарования больнее всего.
– Свободны, – произносит он, указывая взглядом на дверь.
Это слово звучит как приговор. Окончательный и бесповоротный.
Не помню, как выхожу из кабинета. Ноги несут меня сами по бесконечному коридору, а в ушах гудит лишь одно слово, повторяемое с ледяной четкостью: «Нет. Нет. Нет».
Он сказал «нет». И я знаю – это не просто отказ в досрочной пересдаче. Это отказ в моей методе существования. В моей попытке пройти по жизни на халяву. Он сломал мой жизненный устой, и теперь мне не на что опереться.
Кроме самой себя. И этого чертового матанализа, который нужно выучить, чтобы доказать ему, что я не дура.
