Текст книги "Несговорчивый профессор (СИ)"

Автор книги: Алена Невская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

20 глава

Мозг работает на пределе, как перегруженный сервер, который вот-вот выдаст синий экран. Я иду по утреннему коридору института, но не вижу ни стен, ни дверей, ни мелькающих мимо лиц.

Перед глазами – только она.

Мальвина.

Фиолетовые локоны, синяя бархатная маска, губы, вкус которых до сих пор сводит с ума.

Горькая и едкая злость подкатывает к горлу.

Злюсь не на нее.

Злюсь на себя.

На свою медлительность, на эту дурацкую, профессорскую заторможенность, которая не дала мне тут же рвануть за ней.

Стоял, как идиот, с маской в руке, пока она растворялась в толпе, унося с собой единственный за последние месяцы луч света в этом царстве формул и обязательств.

Как наказание – теперь я не думаю ни о ком, кроме нее. Даже Лиза Королева, мой вечный раздражитель, сбой в системе, теперь отошла на второй план. Мальвина заняла все процессорное время.

Ее смех, ее тело, ее запах, ее ответный поцелуй...

А потом меня накрывает пессимизм.

Она убежала. Значит, я ее разочаровал.

А какие еще могут быть варианты?

Увидела мое лицо, не понравился, и сбежала. Все просто.

«Брось свои формулы», – ехидно звучит в голове голос Сергея.

Бросил. И что?

Получил пощечину.

Резко встряхиваю головой, пытаясь стряхнуть этот морок. Надо работать. У меня через час совещание с аспирантами, а я тут, как подросток, переживаю из-за девчонки, которую видел один раз в жизни.

Поворачиваю за угол и замираю.

Впереди, у окна, стоит высокая, стройная девушка. Лица ее я не вижу, но у нее… фиолетовые волосы.

Она что-то листает в телефоне, положив на подоконник сумку.

Сердце совершает в груди один резкий, болезненный кульбит. Кровь приливает к вискам, в ушах начинает шуметь.

«Это может быть совсем не она», – притормаживаю себя.

Ну да, у нас теперь, видимо, все девчонки с фиолетовыми волосами ходят. Мода такая.

И вообще, откуда я знаю, какая она?

Я видел ее в полумраке, в маске.

«Может, лучше и не знать? – шепчет внутренний трус. – Если это она… и если она студентка моего вуза…»

Мысль одновременно пугает и сводит с ума.

Запрет. Табу. Нарушение всех моих же правил, но ноги несут меня вперед сами собой, помимо воли.

Я подхожу уже достаточно близко, но в этот момент незнакомка срывается и несется куда-то.

Не бежать же мне за ней.

Ну да. Но разочарование накрывает, как волна, сбивая с ног.

Весь день я еле живой. На совещании киваю, не слыша, что говорят аспиранты. На лекции автоматически пишу формулы на доске, а сам вижу перед собой синий бархат и манящий взгляд.

К вечеру пессимизм достигает апогея. Ясно одно: нужно все выяснить. Любой ценой. Иначе сойду с ума.

Иду к машине, голова пуста, в груди залегли холодные тяжелые камни.

И тут я вижу ее.

Мальвина идет к хэтчбеку, тому самому, у которого однажды я менял колесо. Стопорюсь.

Это Лиза?

Приглядываюсь и понимаю, что все сходится с пугающей, неотвратимой логикой. Ее походка. Ее жесты. Ее… все.

Мысль ядерным взрывом разрывает сознание: Мальвина – это Королева.

Незнакомка из клуба, целовавшая меня с сумасшедшей страстью – та самая легкомысленная и привлекательная студентка, именно поэтому она сбежала от меня.

Бешенство, стыд, дикое, неконтролируемое желание и щемящая, острая боль – все это сваливается на меня одной лавиной.

Не думая, не рассчитывая маршрут, я ускоряюсь и перегораживаю ей путь к машине.

Она вздрагивает, поднимает голову и застывает.

– Богдан Андреевич? – голос Лизы звучит настороженно.

Я не отвечаю. Вместо этого моя рука сама хватает ее выше локтя.

– Эй! Что вы… – она пытается вырваться, но я уже открываю пассажирскую дверь своего внедорожника.

– Садись, – говорю рассерженно.

– Вы с ума сошли?! Я никуда с вами не поеду! – она упирается, ее глаза широко раскрыты от шока.

Во мне что-то щелкает. Все то, что копилось неделями, вырывается наружу.

Я наклоняюсь к ее лицу так близко, что чувствую ее прерывистое дыхание.

– Или ты сама сядешь в машину, – говорю я тихо, отчеканивая каждое слово, – или я тебя туда занесу. Выбирай. Но разговор у нас будет. Здесь и сейчас.

Лиза замирает, смотря мне в глаза. Видит что-то такое, что заставляет ее подчиниться.

Молча, стиснув зубы, она отводит взгляд и, выдернув руку из моей ослабевшей хватки, сама забирается на пассажирское сиденье, хлопая дверью с такой силой, что машина вздрагивает.

Обхожу капот, сажусь за руль, завожу двигатель. В салоне повисает гробовая, давящая тишина. Пахнет кожей, моим парфюмом и теперь еще и ее духами, тем самым сладковатым, дразнящим ароматом.

Как я не догадался сразу?!

Это же было очевидно.

Всему виной алкоголь.

– Ты была вчера в клубе, – говорю я и это не вопрос. Это констатация.

Она не отвечает. Просто сжимается еще больше.

– «Фьюжн». Маскарад. Синее платье и маска, фиолетовые волосы, – продолжаю я медленно.

Поворачиваю голову и смотрю на нее. Она не двигается, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа.

– Это была ты, Лиза?

21 глава

В салоне машины пахнет кожей, его парфюмом и моим страхом. Я сжимаю холодные пальцы на коленях, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков ногтей к горлу.

– Это была ты, Лиза?

Его вопрос повисает в воздухе, тяжелый и острый.

Отрицать?

Сказать «нет»?

Сделать вид, что я вообще не понимаю, о чем он говорит?

Бесполезно.

Он знает правду. Я это чувствую. Он уже все вычислил.

А еще… за эти дни я поняла кое-что гораздо более страшное. Поняла, почему тот незнакомец в черной маске казался мне таким притягательным, таким… желанным. Почему его поцелуй выжег все мысли и оставил только сумасшедшее желание раствориться в нем.

Он был похож на Богуша. Той же скрытой силой, той же уверенностью, которая исходила от каждого его движения. Но главное – я не влюбилась в незнакомца, я просто на каком-то подсознательном уровне узнала в нем того, кто уже давно жил у меня в сердце. Того, кого я одновременно ненавидела и хотела. Того, чье равнодушие жгло душу.

Медленно поднимаю голову и встречаю взгляд профессора. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными, непроницаемыми. Но сейчас в них не гнев, а скорее… ожидание.

Киваю.

– Да, – слово звучит хрипло, будто его выдрали из меня клещами. – Это была я.

Он не двигается. Кажется, даже не дышит. Только пальцы, лежащие на руле, сжимаются вокруг обода, и оттого белеют костяшки.

Тишина становится невыносимой. Она давит на барабанные перепонки, стучит в висках. Мне нужно что-то сказать.

Объяснить.

Оправдаться.

Но слова путаются, натыкаясь на комок в горле.

– Я… я не знала, – начинаю, и голос мой предательски дрожит. – Маска… музыка… Я не думала, что это можете быть вы. Вы же ненавидите такие места. Вы же…

– Я что? – перебивает он. Его голос низкий, ровный, но в нем слышится какая-то новая, опасная вибрация. – Я должен сидеть в кабинете и перебирать формулы? Я не имею права на слабость? На желание забыться?

Он резко поворачивается ко мне, и теперь я вижу усталость в морщинках у глаз, напряжение в скулах. Вижу ту самую человеческую слабость, которую он показал мне в свой день рождения. Только сейчас в ней нет беспомощности, в ней есть сила, которая пугает и притягивает одновременно.

– Незнакомец в клубе очень напоминал вас, потому я не устояла и ответила на поцелуй, – сдаюсь я.

– Тогда зачем ты убежала? – спрашивает он, и вопрос звучит не как упрек, а как требование истины.

Отвожу взгляд, уставившись в темное окно, где отражаются огни фонарей и его профиль.

– Испугалась, – шепчу честно. – Увидела вас… и все внутри перевернулось. В маске все было проще. Ты – не ты, я – не я. Можно целоваться с незнакомцем и не думать, что завтра он будет смотреть на тебя на экзамене, как на пустое место.

– Я никогда не смотрел на тебя как на пустое место, – говорит Богуш тихо, и мое сердце замирает.

– А как вы на меня смотрели?!

– По-разному. Но не так, как ты сказала.

От его слов по коже бегут мурашки.

– Вы издеваетесь?

– Нет, – он качает головой, и в его глазах вспыхивает что-то похожее на горькую усмешку. – Я констатирую факт. Ты – катастрофа. Ты – ураган. Ты без спроса ворвалась в мой мир, в мою жизнь, отлаженную до мелочей, в мое расписание. Сломала все мои принципы, довела до состояния, когда я начинаю путать сон и явь…

Он замолкает, проводя рукой по лицу, и я, похоже, перестаю дышать.

Что это, если не завуалированное признание в любви?!

– Черт. Ты даже в маскараде умудрилась меня найти.

Это уже не диалог профессора и студентки. Это разговор мужчины и женщины. Напряженный, взрывоопасный, полный всего невысказанного, что копилось между нами все эти недели.

– Я вас не искала, – шепчу я, и голос звучит чужим. – Я пыталась вас забыть.

– Почему?

Воздух в салоне становится густым, обжигающим. Я чувствую, как горят щеки, как бешено колотится сердце. Признаться сейчас – все равно что прыгнуть в пропасть без страховки, но я устала держать это в себе.

– Потому что я вас люблю, – вырывается у меня, но слова звучат искренне. – Не говорите, что это абсурд. Я знаю, что вы – профессор, я – студентка, но чувства не отбирают человека по тому, кого он из себя представляет.

– Я и не говорю, – произносит Богдан, и его рука вдруг протягивается через разделяющее нас пространство, но так и не касается меня. – Я пытаюсь тебя не желать и терплю в этом полное фиаско.

От его слов перехватывает дыхание. Мир замирает. Остаются только его темные глаза, замершая рука в воздухе да гул крови в ушах.

– Вы… хотите меня? – глупо переспрашиваю я, все еще не веря услышанному.

– Я не могу думать ни о чем другом, – признается он с той же беспощадной честностью, с какой когда-то ставил мне «неуд». – Только о тебе. О том, как ты танцевала. Как ответила на мой поцелуй. Это сводит с ума, Лиза. Это противоречит всему, во что я верил. Всему, что строил.

Он убирает руку, сжимая кулаки, будто боясь сделать что-то необратимое.

– И что теперь? – шепчу я, чувствуя, как по мне бегут мурашки страха и дикого, запретного возбуждения.

– Я не знаю, – говорит он, и впервые за все время слышу в его голосе растерянность. – Это… запрещено. Если узнают – это конец всему. Моей карьере. Моей репутации.

– Я никому ничего не скажу, – быстро говорю я, и сама ненавижу себя за эту надежду, которая вдруг вспыхнула, как маяк в кромешной тьме.

– Не в этом дело, – он резко качает головой. – Дело во мне. Я не умею так. Половина на половину. Тайком. Для меня или все, или ничего. Так что я должен обо всем подумать.

Богуш заводит двигатель. Звук кажется оглушительным в тишине салона.

– Я отвезу тебя домой, – говорит он, и его голос снова становится профессорским, отстраненным.

Машина трогается с места. Я прижимаюсь к сиденью, смотрю в окно на проплывающие огни. Внутри – хаос. Его слова звучат в ушах, смешиваясь со стуком сердца.

«Я пытаюсь тебя не желать. И терплю в этом полное фиаско».

Это признание обжигающее любого «люблю».

Улыбаюсь краешками губ – пока он думает, я буду перебирать и наслаждаться сладкими моментами, которые припасены у меня в памяти.

22 глава

Мозг работает постоянно, безостановочно, как перегруженный сервер, который давно превысил все допустимые температуры, но не имеет права отключиться. Мысли как хаотичные импульсы, короткие замыкания в отлаженной схеме, которые выжигают логические цепи одну за другой.

Я сижу в своем кабинете, в кресле, которое стало за эти годы продолжением моего позвоночника, и смотрю не на монитор с трехмерной моделью новой горелочной установки, а в окно. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня кажется безжизненной декорацией к моей ставшей слишком эмоциональной жизни.

Варианта у меня два.

Я раскладываю их перед внутренним взором, как чистые листы перед экспериментом.

Первый вариант – поменять место работы. Свернуть свою лабораторию и начать все с нуля в другом вузе. Сложить в коробки годы труда, разорвать связи с коллегами, которые стали почти семьей, отказаться от оборудования, которое мы собирали по винтику, от налаженных процессов, от аспирантов, чьи диссертации я веду.

Это – рационально. Это – логичный выход из уравнения с запретной переменной под названием «Лиза Королева».

Удалиться от проблемы – классический метод ее решения. В науке так часто поступают: если реакция идет неконтролируемо и грозит взрывом, установку глушат, среду нейтрализуют.

Но это бегство.

Признание собственного поражения.

Капитуляция перед обстоятельствами, перед набором биологических и социальных инстинктов, которые оказались сильнее кристаллической решетки моих принципов.

Второй вариант – сделать Лизе предложение.

Сама мысль заставляет меня усмехнуться горько, беззвучно. Уголки губ дергаются в странной, не свойственной мне гримасе.

Это вообще безумие чистейшей воды, не имеющее аналогов в природе. Я – человек, который привык все просчитывать на десять шагов вперед, и поступить так… спонтанно.

Это как прыжок в пропасть с завязанными глазами.

Это – безумие, хотя бы потому, что мы даже не попробовали пожить вместе.

А вдруг у нас тотальная несовместимость?!

Закрываю глаза, давлю пальцами на переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсирует в висках.

Это не моя область. Я – не литературный герой, не персонаж мелодрамы. Я – ученый. Моя стихия – формулы, графики, гипотезы, которые можно подтвердить или опровергнуть экспериментом. Здесь же нет четких условий, нет контрольных образцов. Только хаос чувств, которые я не могу идентифицировать, как неизвестное вещество без спектрального анализа.

Внезапно тишину кабинета разрывает резкий, требовательный звонок телефона на столе. Не мобильного, а стационарного, институтского.

Вздрагиваю, будто меня ударили током. Взгляд падает на дисплей. Внутренний номер. Ректорат.

Ледяной холодок пробегает по позвоночнику. Сердце, которое только что размеренно, хоть и тяжело, билось в груди, делает один болезненный, сбивающийся удар.

Поднимаю трубку. – Богуш. – Богдан Андреевич, – голос секретарши, обычно деловито-приветливый, сейчас звучит натянуто, почти сочувственно. – Ректор просит вас зайти. Около семнадцати.

– В чем дело? – мой собственный голос кажется мне чужим. – Он не сказал. Но… я слышала тут про вас и… В общем, говорят разное...

Я кладу трубку. Звук щелчка невероятно громкий в оглушительной тишине.

Мозг, только что блуждавший в тумане личных терзаний, мгновенно переключается, выстраивая логические цепочки с привычной, пугающей скоростью.

Кто-то сдал?!

Кадры проносятся перед глазами с кинематографической четкостью: наша вчерашняя случайная встреча у ее машины, когда я требовал сесть и говорить.

Нас мог кто-то увидеть?

Да. Парковка институтская, люди ходят постоянно.

Но там не было ничего особенного.

Может, в клубе?

Мы были в масках.

Не знаю, но сплетни в студенческой среде разносятся со скоростью света. Достаточно намека, полуправды, чтобы слух долетел до ушей кого-то из администрации.

Но кто? И зачем?

И тут, самая страшная, самая ядовитая мысль впивается в сознание: неужели Лиза?

Нет. Не может быть.

Я отбрасываю ее мгновенно, с почти физическим усилием. Такое было бы слишком… низко.

Вспоминаю шантаж с фотографиями.

Тот поступок был рожден отчаянием, унижением, детской попыткой взять реванш.

Но донести ректору!

С холодным расчетом уничтожить мою карьеру!

Нет. В ее глазах в машине была не злоба, а та самая растерянная, испуганная искренность.

Или это я просто хочу верить в ее невиновность?

Я встаю, на автомате надеваю пиджак, скинутый на спинку кресла. Поправляю воротник рубашки. Мои движения точны, выверены, но внутри – пустота. Та самая, что бывает перед важным, решающим экспериментом, когда все подготовлено, и остается только нажать кнопку «пуск» и наблюдать, к какому результату – прорыву или катастрофе – это приведет.

Иду по коридору. Студенты, аспиранты, коллеги – их лица мелькают, как тени. Кто-то кивает, кто-то улыбается. «Профессор Богуш. Бог в квадрате». Они не знают, что их «Бог», возможно, уже падает с Олимпа, и причина падения – не научная ошибка, не провал эксперимента, а… студентка-блондинка, в которую он влюбился без памяти.

В кармане пиджака лежит телефон. Я достаю его, пальцы сами находят ее номер в истории вызовов. Набираю. Подношу к уху.

Длинные, бесконечные гудки, и наконец ее голос.

– Алло.

– Лиза, – говорю я, и в моем голосе звучит та самая сталь, от которой, я знаю, она вздрагивает. – Где ты?

– Богдан Андреевич? Что случилось? – Где ты? – повторяю я, не отвечая на вопрос.

Пауза. – Дома. В своей комнате. – Я к тебе приеду. Спускайся через десять минут. – Но почему… Что-то произошло? – Через десять минут, – отрезаю я и разъединяюсь.

Не даю ей возможности отказаться, задать вопросы. Потому что если я начну объяснять по телефону, то, возможно, передумаю. А передумывать мне нельзя.

23 глава

Разъединяю вызов, смотрю перед собой, но не вижу ни стен, ни предметов. В ушах звучит его голос: «Где ты?.. Через десять минут».

Что случилось?

В его тоне была та же опасная вибрация, что и вчера в машине.

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь неровными ударами в висках. Я быстро переодеваюсь и почти бегу к выходу, на ходу надевая дубленку.

Ступеньки, дверь – и морозный воздух бьет в лицо, но не охлаждает внутренний жар. Его слишком много.

Замечаю внедорожник Богдана, уже стоящий у тротуара, и направляюсь к нему.

С трудом сглатываю комок в горле, что мешает дышать, и забираюсь внутрь.

Он не смотрит на меня. Руки сжимают руль.

Однозначно что-то произошло.

Жду, что он объяснит, но профессор рывком трогается и направляется к дороге.

– Что случилось? – не выдерживаю я.

Он не отвечает. Смотрит на дорогу, но вижу, как напряжена его челюсть.

– Богдан Андреевич…

– Давай доедем до дома.

Да, разговор однозначно будет серьезным, если он не хочет говорить в машине.

Отворачиваюсь к окну и просто жду, когда мы минуем расстояние от моего дома до его.

Вскоре машина замедляет ход, сворачивает во двор Богуша. Он заезжает на свое место и глушит двигатель. Тишина в салоне становится оглушительной.

Я сижу, сжавшись в комок, и жду распоряжений.

– Пойдем, – выдыхает он.

Молча выхожу из машины и следую за ним к подъезду. Поднимаемся по лестнице. Профессор открывает дверь и пропускает меня вперед.

Вхожу.

В квартире пахнет кофе и одиночеством. Все так же чисто, как после уборки, но теперь в воздухе висит новая напряженность.

Он скидывает пальто, вешает его, потом так же медленно снимает пиджак. Движения размеренные, но в них нет прежней уверенности. Он будто измотан.

– Хочешь чаю? – спрашивает, не глядя на меня.

– Не надо, – бормочу останавливаясь посреди комнаты, не зная, куда деться, куда приткнуться.

Богдан поворачивается. Стоим и смотрим друг на друга. Он – в рубашке с закатанными до локтей рукавами, я – в дубленке, которую еще даже не сняла. Между нами – целая вселенная невысказанного и этого дикого, не утихающего притяжения.

– Теперь скажешь, что случилось?!

– Ректор вызывал. Кто-то, видимо, донес про нас.

Мир на секунду уплывает. В глазах темнеет. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

– Про нас? Но у нас ничего не было!

Пожимает плечами.

– Видимо, хватило того, что было.

– Но кто?!

– Вот именно. Кто? – он резко поворачивает голову, и его взгляд впивается в меня. – Кому ты рассказывала, Лиза?

– Я… Я никому ничего не говорила! – вырывается у меня, голос срывается на высокой, обиженной ноте. Мне неприятно, что он меня подозревает. – Ни Каролине, ни Вере! Ни слова!

Наступает тяжелая пауза.

– Значит, не ты.

– Не я, – подтверждаю шепотом.

Богдан коротко кивает, потом проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько беспомощности, что мое сердце сжимается.

– Извини, что наехал, – говорит неожиданно. Голос тихий, низкий. – Просто… я должен был услышать это от тебя.

Я замираю, и мой гнев и обида куда-то испаряются, сменяясь щемящей, острой нежностью.

– Я бы никогда так не поступила.

Он смотрит на меня. Его темные глаза в полумраке комнаты кажутся бездонными. В них теперь нет ни гнева, ни подозрения. Только глубокая, беспросветная усталость, и что-то еще… Что-то похожее на ту же нежность, что сковала и меня.

Богдан делает шаг ко мне. Потом еще один. Я не отступаю. Стою, затаив дыхание, чувствуя, как бешено бьется сердце.

Он останавливается совсем близко. Его руки медленно поднимаются и ложатся мне на плечи. Через ткань дубленки я чувствую тепло его ладоней, их легкую дрожь.

– Лиза, – произносит профессор мое имя, и оно звучит на его губах как-то по-новому. Не «Королева». Не «студентка». Просто – Лиза.

Я поднимаю на него глаза. Вижу каждую морщинку у глаз, каждую черточку. Вижу ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывает от всего мира, и больше не могу сдерживаться.

Мои руки сами находят его лицо. Ладони прикасаются к щекам, к жесткой щетине. Он замирает, его глаза темнеют.

– Богдан, – шепчу я, и это первый раз, когда я называю его по имени.

Что-то срывается и внутри него, и его руки скользят с моих плеч, обвивают талию, прижимают к себе. Я чувствую его твердое, горячее, живое тело через все слои одежды.

А потом его губы находят мои.

Этот поцелуй не похож ни на один из предыдущих. Он не властный, не пьяный, не отчаянный. Он… нежный, медленный, исследующий. Будто он впервые касается меня и хочет запомнить каждую деталь.

Его губы мягко скользят по моим, теплые и чуть влажные. Богдан не торопится, не требует, а просит, и я отвечаю. Открываюсь ему полностью, позволяя ему вести, позволяя себе раствориться в этом ощущении.

Руки запутываются в его волосах, тянут его ближе. Он издает тихий, сдавленный стон, и его язык осторожно касается моей губы, просит входа. Приоткрываю рот, и наши языки встречаются. Медленно, почти лениво, мы изучаем вкус друг друга. Кофе, его особенный привкус, и что-то еще, сугубо мужское, от чего кружится голова.

Профессор отрывается от моих губ, чтобы оставить горячий, влажный поцелуй в уголке рта, на щеке, на линии челюсти. Его дыхание обжигает кожу, его руки скользят под мою дубленку, находят молнию и медленно расстегивают ее.

– Можно? – шепчет прямо в губы, и в его голосе – хриплая, едва сдерживаемая страсть, прикрытая слоем нежности.

Я могу только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он стягивает с меня дубленку, она падает на пол с глухим стуком. Потом его пальцы находят подол моего свитера, забираются под него, касаются кожи на животе. Я вздрагиваю от прикосновения, от электрического тока, который пробегает по всему телу.

– Ты такая красивая, – шепчет, глядя мне в глаза, и в его взгляде нет привычной оценки, только восхищение и что-то похожее на благоговение.

Прозвучавшие слова заставляют меня сгорать изнутри. Я тянусь к рубашке Богдана, дрожащими пальцами расстегиваю первую пуговицу, потом вторую. Ладони ложатся на его горячую, твердую грудь. Чувствую биение его сердца – такой же бешеный ритм, как у меня.

Он помогает мне, скидывает рубашку через голову. И вот передо мной сильный, рельефный и… реальный мужчина. Шрамы на костяшках, все те детали, что сводили меня с ума издалека, теперь здесь, под моими пальцами.

Я прикасаюсь к ним, провожу ладонью по его груди, чувствую, как напрягаются мышцы под кожей. Он закрывает глаза, его лицо искажает гримаса наслаждения.

– Лиза… – снова шепчет, и это звучит как молитва.

Его руки возвращаются ко мне, снимают свитер, осторожно, как что-то хрупкое. Потом лифчик. Холодный воздух комнаты касается кожи, но я не чувствую холода. Я горю.

Горю от его взгляда, который медленно скользит по моему обнаженному телу, полный такого обожания.

Богдан опускается на колени передо мной. Его губы касаются кожи на животе, оставляют горячий, влажный поцелуй. Потом ниже.

Его пальцы ловко расстегивают мои джинсы, стягивают их вместе с трусиками. Я стою перед ним совершенно голая, дрожа от волнения и ожидания, но точно не от стыда. В его взгляде нет осуждения, только желание и та самая нежность, которая размягчает все внутри.

Он поднимается, берет меня на руки так легко, будто я ничего не вешу, и несет к дивану. Кладет, сам ложится рядом, опираясь на локоть, и снова смотрит.

Его рука медленно, как бы не решаясь, ложится мне на бедро, скользит вверх, к талии, к груди. Каждое прикосновение – обжигающее, но такое бережное.

– Я так давно этого хотел, – признается он тихо, его губы снова находят мои в нежном, долгом поцелуе.

– Я тоже, – выдыхаю, обвивая его шею руками и притягивая к себе. – Все время. Во сне. Наяву.

Больше слов не нужно. Его тело накрывает мое. Оно тяжелое, теплое, желанное. Мы двигаемся медленно, неторопливо, как будто у нас впереди целая вечность. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох выстраиваются в единую, совершенную симфонию.

Когда он входит в меня, мир сужается до точки соприкосновения. Это не яростное соединение, а медленное, глубокое погружение, от которого перехватывает дыхание.

Богдан замирает, глядя мне в глаза, и я вижу в них все: и остатки страха, и усталость, и облегчение, и ту самую всепоглощающую страсть, которая наконец вырвалась на свободу.

– Ты моя, – шепчет он, начиная двигаться. – Моя катастрофа. Мой ураган. Моя Лиза.

И я отдаюсь этому движению, этому ритму, этому человеку. Вся моя злость, обида, претензии – все растворяется в волне нарастающего удовольствия. Я чувствую только его тело, его запах, его движения. Цепляюсь за его сильные плечи, впиваюсь губами в его кожу, тону в этом ощущении полного единения, которого так не хватало все эти недели вражды.

Богдан ведет нас к краю, медленно, не торопя, давая мне время почувствовать каждую секунду. А когда наконец накрывает, я кричу, зарывшись лицом в его плечо, а он, содрогаясь, прижимает меня к себе так крепко, будто боится отпустить.

Мы лежим, сплетясь, тяжело дыша. Его рука не отпускает мою талию, голова покоится у меня на груди. В комнате тихо, лишь слышно наше дыхание да далекий гул города за окном.

Я глажу его темные, мягкие волосы, чувствую, как под моими пальцами постепенно отпускает напряжение в его теле.

– Что теперь будет? – тихо спрашиваю я, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.

Профессор поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза теперь спокойные, ясные. В них читается решение.

– Не знаю, – говорит он честно. – Но теперь я знаю точно, чего не хочу.

– Чего?!

– Не хочу терять тебя.

Он целует меня снова – мягко, нежно, как бы запечатывая это обещание. А я закрываю глаза и просто чувствую его тепло, его вес на себе, его сердцебиение в такт моему.

Проблемы не закончились или, может быть, только по-настоящему начались, но сейчас это неважно. Сейчас есть только мы и эта тишина после бури, сладкая, хрупкая и бесконечно дорогая.