Текст книги "Несговорчивый профессор (СИ)"
Автор книги: Алена Невская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
13 глава
Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Стою перед дверью в подъезд профессора, сжимая в потной ладони телефон, и кажется – каждый нерв во мне оголен и трещит от соприкосновения с влажным воздухом.
Что я вообще здесь делаю?
Это чистейшей воды безумие!
После нашего последнего «свидания» с утренним шантажом и унизительным бегством, после последующего разговора в университете я должна обходить профессора стороной за километр и все свободное время зубрить его предмет, но я, видимо, не от мира сего.
В голове весь день стучала одна мысль: «Надо что-то делать», и именно она привела меня к его подъезду.
Набираю в легкие побольше воздуха и решаюсь приступить к действию. Трудно сказать, что перевесило – отчаяние, упрямство или смутное, колючее чувство, которое я боюсь назвать.
Нажимаю кнопку домофона. В ответ – тишина.
Жму еще раз и вот наконец слышу его голос, но не привычный, ледяной баритон, а какой-то хриплый, нечеткий вопрос:
– Кто?
– Пустите, пожалуйста, – выдавливаю я, чувствуя, как горят щеки, и не уточняя, кого именно пустить, чтобы сразу не получить от ворот поворот.
Пауза. Потом резкий щелчок замка, и дверь открывается.
Поднимаюсь на нужный этаж, подхожу к квартире и решительно нажимаю на кнопку звонка.
Дверь распахивается без вопроса «кого принесла нелегкая?».
Узнал?
Сомневаюсь.
– Вы меня преследуете, Королева? – в его голосе та же сталь, хотя он звучит чуть замедленнее.
Пытаюсь понять, что не так, и с удивлением понимаю, профессор выпивший.
Не может быть.
Точно! В этом нет сомнений.
Ничто человеческое ему не чуждо?! А я-то решила, что он небожитель, по сравнению со мной, смертной.
Смотрю на профессора, что стоит передо мной в одних спортивных штатах, на его голый торс, освещенный мягким светом с лестничной площадки, и зависаю. В пору достать мобильный и сделать новый снимок, но не для того, чтобы шантажировать, а для того, чтобы потом украдкой любоваться.
Еще бы. Он сильный, рельефный, с проступающими на животе кубиками пресса. Одно заглядение.
Обращаю внимание, что сейчас в его позе нет привычной собранности.
Он на раслабоне?
Мужчина даже слегка пошатывается, а в руке зажата пол-литровая бутылка какого-то пива.
В голове предательски всплывают картинки из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар волной накатывает на меня, и я чувствую, как по телу бегут мурашки.
От стыда? Или от чего-то другого?
Вспоминаю, что я так и не ответила на его вопрос, и быстро выдыхаю «нет», а потом так же быстро отвожу взгляд от его груди.
Заглядываю в комнату через его плечо, пытаясь понять, нет ли там сюрприза в лице какой-нибудь женщины, и выдыхаю, убедившись, что, кроме бардака на кухне, все по-прежнему.
– Да что же день сегодня такой дурацкий, – бросает он и, разворачиваясь, идет от двери.
Ничего не скажешь, хорошее начало. Но я не вступаю в разговор и молчу.
– Я дома. Отдыхаю. Или пытаюсь, а меня все достают.
Мне бы уйти. Развернуться и сбежать, пока не стало еще более неловко, но ноги будто вросли в пол.
Я не могу.
Видеть сильного, неуязвимого Богуша в таком состоянии вызывает какую-то едкую, щемящую жалость и еще дикое любопытство.
– У вас… что-то случилось? – осторожно спрашиваю я, делая шаг внутрь.
Он смотрит на меня мутноватым взглядом, будто пытаясь сфокусироваться.
– Нет, – отрезает он резко, и я вздрагиваю, как тогда, когда несла чушь на экзамене.
– А я думала, случилось, – лепечу я, чувствуя себя полной дурой. – Вы же сказали… «дурацкий день».
Богуш проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько усталости, что мне становится не по себе.
– День рождения у меня, – неожиданно говорит он, и его слова повисают в тишине комнаты. – А единственному родному человеку, как выяснилось, на меня пофиг.
– Женщине? – уточняю я по глупой привычке все усложнять.
– Брату, – объясняет он, и в его голосе слышится горькая усмешка. – Ну что, Королева, довольна? Увидела профессора в его естественной, человеческой слабости? Можешь идти и рассказывать подружкам. Или хочешь снова попросить «тройку» для соблюдения конфиденциальности?
Отрицательно мотаю головой. Я очень хорошо помню его слова про то, что ее нужно заработать.
– Дверь захлопни и уходи, – бросает профессор и допивает свое пиво.
Не ухожу. Вместо этого мой взгляд снова скользит по комнате, по этому беспорядку, такому нехарактерному для него.
– Я… я могу прибраться, – вдруг предлагаю я, и сама не верю своим ушам, что я сказала это вслух.
Он хмурится, отрицательно качая головой.
– Не надо.
– Надо, – упрямо говорю я и, сняв дубленку, вешаю ее на вешалку. – Должна же я как-то отблагодарить вас за мое спасение, и к тому же у вас такой день.
Профессор ничего не отвечает, а плюхается на диван и, подпрыгнув на пружинах, больше не шевелится. Обхожу предмет мебели с другой стороны и убеждаюсь, что у него закрыты глаза, а потом раздается храп, и я, выдохнув, начинаю свой крестовый поход против хаоса.
Первым делом собираю пустые бутылки и прочий мусор. Дальше убираю оставшиеся продукты после его «пира» в холодильник и финальным аккордом подметаю пол.
Когда все кругом преображается, в голове рождается новая, еще более безумная идея.
Он же ничего не ел. Остаток того студенческого пайка, что я убрала, не в счет. А у него день рождения. И пусть его брат оказался козлом, но я-то не такая.
Вытаскиваю мобильный, открываю приложение, где можно заказать еду, и выбираю тортик. Небольшой, но шоколадный. И еще пару салатиков, если захочет подкрепиться основательнее, и апельсиновый сок. Он по мне куда лучше пива.
Через полчаса курьер приносит мой заказ.
Забираю, раскладываю еду по тарелкам, аккуратно расставляю на столе. Получается почти празднично.
Глупо, конечно. Но мне почему-то очень хочется, чтобы он проснулся и увидел не только порядок, но и… ну хоть каплю заботы.
Теперь нужно ждать, потому что он все еще спит.
Сажусь на край дивана, совсем рядом с ним. Профессор лежит на боку, повернувшись ко мне лицом. Спящий, он кажется моложе. Исчезла привычная строгость, разгладились морщинки у глаз. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Он… красивый. Реально.
Вздыхаю.
Сколько он еще проспит – неизвестно, но уходить, не увидев его реакцию на мой подарок, не хочется, и я решаю прилечь рядом и подождать, когда он выспится.
Осторожно, чтобы не разбудить, укладываюсь на подушку, на самый краешек. Снова смотрю на его лицо, на расслабленную линию губ, на сильные руки, брошенные поверх одеяла. Теперь он катастрофически близко – так, что внутри все замирает.
Нет ни злости, ни обиды, ни желания что-то доказать, есть только странное, щемящее чувство покоя и какая-то тихая, почти невыносимая нежность.
Не знаю, как долго я так лежу, но понимаю, что засыпаю под ритм его дыхания, в этом теплом, пахнущем им воздухе, чувствуя себя на своем месте.
Решаю, что вздремну минуточку и проснусь вместе с ним, и уплываю в лапы Морфея.
14 глава
Глубокое, обволакивающее, абсолютное тепло...
Я тону в нем, как в густом меду, не желая шевелиться и открывать глаза.
Мое сознание медленно плывет из царства снов в реальность, и первое, что я ощущаю помимо тепла, – это прикосновение к моим губам.
Оно мягкое, но настойчивое.
М-м-м…
Во сне его губы были такими же.
Во сне.
Наверное, я все еще сплю. Это новый сон.
Когда мои веки медленно, лениво приподнимаются, в глазах стоит дымка, и я вижу только размытые черты лица мужчины. Он так близко, что я чувствую его дыхание, смешанное с легким запахом вчерашнего алкоголя и чего-то мужского, знакомого.
Темные глаза смотрят на меня, они мутные, несфокусированные, полные того же сна, из которого я только что вынырнула.
Неожиданно, словно удар молнией, приходит осознание, что это не сон!
Этот поцелуй – не сон.
И это… Богуш…
Мама дорогая…
Сердце замирает, а потом обрушивается бешеным, хаотичным стуком где-то в горле. Вся кровь приливает к щекам, и я чувствую, как горю изнутри.
Меня целует мой профессор.
Мой личный инквизитор.
И это... боже, это так...
В этот момент его глаза резко фокусируются. Секунда – и в них проступает чистейший шок. Он отдергивается так стремительно, будто его ударило током. Откатывается на край дивана, и его взгляд становится острым, пронзительным, тем самым, от которого у меня подкашивались ноги на экзамене. Теперь в них нет и намека на мягкость, только лед и камень.
– Королева? – его голос хриплый, но в нем уже прорезаются знакомые стальные нотки. – Что вы делаете в моей постели?
Я приподнимаюсь на локте, чувствуя себя абсолютно оголенной под этим взглядом, хотя на мне джинсы и бадлон. Мозг лихорадочно проигрывает вчерашний вечер: его пьяное состояние, беспорядок, уборку, торт... И мое решение прилечь на «минуточку».
– Я... – мой голос звучит сипло. – Вы заснули. А я... убиралась. И ждала, когда вы проснетесь, чтобы попить чай с тортом. Все-таки день рождения. Потом решила прилечь... и тоже уснула.
Он проводит рукой по лицу, снова тем же жестом усталости, что и вчера. Но сейчас в нем больше раздражения.
– Идеально. Просто великолепно, – он издает короткий, безрадостный звук, похожий на смех. – Можете уходить.
Эти слова звучат не как приказ. В них нет прежней мощи, а скорее, усталая просьба, но от этого я не чувствую себя лучше.
Мое сердце, только что бешено колотившееся от удовольствия и чего-то еще, что я боюсь назвать, медленно и тяжело опускается куда-то в пятки.
Да, конечно, выгоняет. А что я хотела? Чтобы он проснулся и обнял меня?
Наши отношения запрещены априори.
Пусть вчера он и показал свою человеческую, уязвимую сторону, сейчас все вернулось на круги своя.
– Хорошо, – тихо говорю я, срываясь с дивана. Ноги ватные, в голове пустота, а на сердце обида. Недооцененные старания лежат неприятным грузом.
Иду в прихожую, к вешалке, где висит моя дубленка. Каждое движение дается с трудом. А еще и в воздухе висит тяжелое, гнетущее молчание.
Натягиваю сапоги, чувствуя его взгляд на своей спине. Он жжет, как раскаленное железо.
Моя рука тянется к ручке двери. Щелчок замка кажется невероятно громким в этой тишине.
– Подождите.
Замираю, не оборачиваясь. Сердце снова делает попытку выпрыгнуть из груди.
– Спасибо.
Прирастаю к полу.
Я не ослышалась?! Оборачиваюсь.
– И извини за поцелуй. Я…
– Я поняла, – перебиваю его, не желая услышать объяснения типа «я вас перепутал».
– Может... чаю? – его голос звучит тише и мягче.
Вглядываюсь в профессора. Богуш стоит, прислонившись к косяку, его поза все еще напряженная, но взгляд уже не такой острый.
– И... торт. Вчерашние салаты, я думаю, есть не стоит, а торт я выбросить не могу.
– Вы любите сладкое?
Вопрос настолько неожиданный, настолько бытовой и неуместный после всего, что было между нами, что я не могу сдержать нервный, сбивчивый смешок, выдохнув его.
– Представьте себе, – отвечает профессор и снова спрашивает: – Ну так что насчет чая? Или вы не едите сладкое?
– Ем. Буду.
Он коротко кивает и отходит на кухню. Я, все еще находясь в легком ступоре, снимаю дубленку и снова вешаю ее на вешалку, будто совершаю какой-то священный ритуал.
Через несколько минут мы сидим за его чистым, моими стараниями, кухонным столом. Между нами – шоколадный торт, от которого исходит сладкий, соблазнительный аромат, и две чашки черного чая.
Атмосфера все еще неловкая. Мы избегаем смотреть друг другу в глаза, но прогресс на лицо.
Я отламываю крошечный кусочек торта и кладу его в рот. Он тает на языке, сладкий и горький одновременно, прямо как наша ситуация.
Профессор молча пьет чай, его взгляд уперся в стену позади меня. Я вижу, как он собирается с мыслями, как внутренний процессор, который я когда-то сравнила с мощным компьютером, снова запускается на полную катушку.
Потом неожиданно поднимает на меня прямой, тяжелый взгляд.
– Вы реально хоть что-нибудь учили?
Не «выучили», а «учили». В этом одном слове – целая пропасть между прошлым и настоящим.
Вопрос обрушивается на меня не как упрек, а как констатация факта, и что-то внутри меня заставляет ответить честно. Без флирта, без попыток увильнуть.
– Да, – говорю я, и мой голос звучит тихо, но уверенно.
Откладываю вилку и, глядя ему прямо в глаза, выдаю то самое определение, которое вбивала в себя вчера. Оно выходит ровно, четко, без единой запинки. Как по учебнику.
Профессор слушает, не перебивая. Его лицо не выражает никаких эмоций. Когда я заканчиваю, в воздухе повисает пауза. Он делает глоток чая, ставит чашку на блюдце с тихим звонким стуком.
– Хорошо, – произносит он наконец. – В среду. После четвертой пары.
Сначала мой мозг отказывается обрабатывать эти слова. Потом до меня доходит. Это не «нет». Это не «вы свободны». Это... согласие. Конкретное время и место. Пересдача.
– Спасибо, – выдыхаю я, и в этом слове – вся моя искренность, все облегчение, которое волной накатывает на меня.
Допив чай, я споласкиваю посуду и больше не задерживаюсь. Встаю, киваю ему и снова иду к двери. На этот раз он меня не останавливает.
Выхожу в подъезд, спускаюсь по лестнице, не чувствуя под ногами ступенек. Распахиваю тяжелую парадную дверь и вываливаюсь на улицу. Утренний холодный воздух бьет в лицо, но я его почти не чувствую. Прислоняюсь спиной к холодной двери подъезда, закрываю глаза и... улыбаюсь. Широко, по-дурацки, во все тридцать два зуба.
Это не просто улыбка облегчения. Это улыбка победы. Маленькой, хрупкой, но победы. Не над ним. Над самой собой. И впервые за долгое время я чувствую не злость и обиду, а странную, трепетную надежду.
15 глава
Ее губы.
Они касаются моих с такой нежностью, что по телу бегут мурашки. Не похоть, нет. Трепет, благоговение. Это слово кажется мне чужим, вырванным из какого-то другого лексикона, не моего, но другого определения я не нахожу.
Они мягкие, чуть влажные, и движутся медленно, будто все их предназначение – доставлять наслаждение, изучая мою реакцию и запоминая ее.
Я чувствую ее дыхание, смешанное с легким, едва уловимым ароматом духов – тех самых, что витали вокруг нее в аудитории.
Рука сама ложится на талию, ощущая под тонкой тканью платья гибкий, податливый изгиб. Кожа под моими пальцами кажется обжигающе горячей.
Она издает тихий, сдавленный стон, когда мои пальцы скользят к пуговицам ее блузки.
Каждое мое движение – обдуманное, четкое. Я не тороплюсь. Я хочу растянуть этот момент до бесконечности.
Слышу шелест ткани, падающей на пол. Моя ладонь прикасается к обнаженному плечу, и кожа тут же вспыхивает под прикосновением, будто по ней пробежали тысячи искр.
Она вся горит, и я горю вместе с ней. Это сладкое, томное головокружение, когда мысли расплываются, и не остается ничего, кроме ощущения ее тела под моими руками, ее кожи, ее дыхания.
Когда я расстегиваю бюстгальтер, она на секунду замирает, но взгляд, полный такого обожания и доверия, смывает всю робость. Она смотрит на меня, как на что-то невероятное, и от этого взгляда внутри все сжимается в тугой, сладкий комок.
Мои пальцы снова на ее коже, теперь на животе, на бедрах, снимая последние преграды.
Она остается передо мной обнаженная, дрожащая и прекрасная. Совершенство линий и форм. Длинные стройные ноги, тонкая талия, упругая грудь. Фарфоровая кожа, сияющая в полумраке.
Ее руки тянутся ко мне, дрожащие и нетерпеливые. Она расстегивает мою рубашку, прикасается ладонями к груди, и я чувствую, как бьется мое сердце – в том же бешеном ритме, что и ее.
А потом я вхожу в нее, и мир сужается до этого единственного места, где мы соединены. Все начинается нежно, медленно, будто я хочу запомнить каждую секунду, но с каждым движением страсть нарастает. Ощущение такое острое, что перехватывает дыхание. Внутри все наполняется жаром, который растекается из самого центра, покалывает в кончиках пальцев, пульсирует в висках.
Я тону в ней, в этом ритме, в шепоте ее имени на моих губах.
Ее руки впиваются в мою спину, цепляясь за реальность, которая уплывает вместе с нарастающей волной. И когда она накрывает нас с головой, я просто исчезаю. Исчезаю в ослепительной вспышке, в немом крике, в абсолютном, всепоглощающем падении и… просыпаюсь. Резко. С разрывающимся от адреналина сердцем и оглушительной тишиной в ушах.
Глаза сами собой распахиваются и таращатся в знакомый потолок моей студии. Утро. Бледный свет пробивается сквозь жалюзи, и я в кровати один.
Из всего, что мне только что приснилось, только твердый, налитый кровью член остается со мной. Он пульсирует в такт отступающему эху сна, напоминая о каждом нежном прикосновении, каждом вздохе, каждом провале в сладкое безумие.
– Что это сейчас было? – мой собственный хриплый голос разрывает тишину.
Проводя влажной ладонью по лицу, усмехаюсь. Я потный, будто и вправду сейчас занимался сексом. Да и кожа горит, словно она и правда только что касалась ее.
Может, это был не сон, а галлюцинация?
Явь, порожденная сбитым с толку мозгом и возбужденным телом.
Недотрах.
Организм, черт побери, напоминает, что я не просто профессор и раб расписания, но и мужчина половозрелого возраста с гормонами, инстинктами и этой примитивной, животной потребностью.
В голове тут же всплывает утро после той ночи. Она, голая, с телефоном в руке. Ее дерзкий, полный ненависти и отчаяния взгляд. Ее попытка шантажа. Унизительная, жалкая, отвратительная.
И поверх этого воспоминания накладывается вчерашний вечер. Ее смущенная улыбка, когда она расставляла тарелки с тортом. Ее тихое «спасибо». И тот поцелуй. Тот дурацкий, пьяный, спросонья поцелуй, который я ей отдал, перепутав сон и явь.
«Ну да, – с горькой усмешкой цежу я сквозь зубы, вставая с кровати и направляясь в ванную остудить свой утренний позыв. – Я накинулся на девчонку просто потому, что утром в моей постели могут быть только девушки низкой социальной ответственности».
Включаю прохладную воду и забираюсь в душ, стараясь смыть с себя остатки сна и это липкое, противное чувство, что я бы не отказался, чтобы сон был действительностью. При других обстоятельствах, правда.
Выхожу на коврик и, вытирая тело, ловлю свое отражение в зеркале.
Осунувшееся лицо, с темными кругами под глазами, с жесткой линией губ.
Профессор Богуш. Самый молодой доктор наук. Ученик Гения. Человек-кристаллическая решетка.
А в голове – ее губы, ее стоны, ее тело, подернутое легкой испариной.
Смаргиваю высветившуюся перед глазами картинку и спрашиваю у своего отражения:
– К чему я качусь?!
Оно молчит. Никаких ответов. Только пустота в глазах и отголоски безумного сна в каждом нерве.
Одеваюсь на автомате. Темные брюки, рубашка. Пиджак. Это мои доспехи. Каждый элемент одежды – это слой защиты, возвращающий меня к привычной роли, но сегодня они кажутся непосильно тяжелыми.
Кофеварка шипит, наполняя комнату горьковатым ароматом. Я пью кофе черным, без сахара, пытаясь прижечь этой горечью остатки сладости, застрявшей на языке.
План на день выстраивается в голове с привычной четкостью: утренняя планерка в лаборатории, разбор данных по новому проекту, встречи с аспирантами, вечерняя экспертиза для РНФ.
Но сквозь этот безупречный, как кристаллическая решетка, план прорываются трещины. Вспышками. Отрывками.
…ее пальцы, разжимающие пуговицы моей рубашки… …ее голос, тихо произносящий мое имя… …ощущение полного растворения, падения…
– Довольно, – отрезаю я сам себе вслух, ставя пустую чашку в раковину с таким звоном, что вздрагиваю.
Нужно работать. Уйти в цифры, формулы, гипотезы. В мир, где все подчиняется логике, а не этим животным инстинктам.
16 глава
После четвертой пары аудитория пуста, и меня окутывает тишина, если не считать назойливого жужжания люминесцентной лампы где-то под потолком.
Этот звук обычно сливается с фоном, но сегодня он режет слух. Я сижу за преподавательским столом, пальцы сжаты в замок. Передо мной – стопка зачеток и ведомость с единственной оставшейся фамилией. Королева Елизавета.
Внутри – раздрай. Четкая, отлаженная система моих мыслей, мой внутренний «процессор» дал сбой. Вместо того чтобы в последний раз пробежаться по ключевым темам курса, которые я планировал затронуть, мозг предательски прокручивает обрывки.
Тот поцелуй спросонья, что случился сам собой, будто вырвался из самых потаенных глубин, где я давно похоронил все «лишнее».
Ее губы... Теплые, чуть влажные, нежные.
Ощущение ее кожи под моими пальцами, когда я снимал с нее запачканное платье.
Картина ее обнаженного тела, когда она с телефоном в дрожащей руке делала селфи. Ее глаза полны ненависти и отчаяния.
Я с силой трясу головой, пытаясь стряхнуть наваждение.
Соберись, Богуш. Ты – профессор. Ничего личного!
Не получается.
В голове по новой калейдоскоп эпизодов, а еще ладони становятся влажные. Я вытираю их о ткань брюк, чувствуя себя нелепо. Это непривычно. Это – слабость.
Дверь скрипит, и я, не поворачивая головы, боковым зрением отмечаю, как она входит.
Мое сердце совершает резкий кульбит.
– Здравствуйте.
Оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка в простых джинсах и свитере, ее светлые волосы убраны в небрежный хвост. На лице – ни грамма косметики. Оно кажется уставшим, но сосредоточенным. В руках – конспект, и ее пальцы так крепко сжимают потрепанные листы, что костяшки белеют.
Она не смотрит на меня с вызовом. Ее взгляд скорее испуганный, но с искоркой решимости. Та самая искра, которую я, к своему удивлению, заметил в тот момент, когда она уходила из моей квартиры после утреннего чая.
«Она реально учила», – проносится в голове первая трезвая мысль, пробиваясь сквозь хаос.
– Садитесь, – говорю я, и мой голос звучит предательски хрипло. – Готовы?
Она молча кивает, подходит к столу и тянет билет. Ее движения лишены прежней театральности. Все просто.
Пока она готовится, я делаю вид, что проверяю почту на планшете. Но буквы пляшут перед глазами, сливаясь в кашу.
Краем глаза вижу, как она что-то быстро пишет на листке. Рука движется уверенно.
Хорошо. Очень хорошо, – мысленно отмечаю я, и чувствую удовлетворение. Как у тренера, который видит, что его самый безнадежный подопечный все-таки начал делать упражнения.
– Можно начинать? – ее голос вырывает меня из оцепенения.
– Да, – откладываю планшет. – Первый вопрос.
Она начинает говорить.
Так. Определение дала верно. Формулировки точные. Видно, что не просто зазубрила, а вникла.
Внезапно она запутывается на сложном моменте. Ее брови сдвигаются к переносице, взгляд уходит в пол. И в этой секунде неуверенности она снова становится той беззащитной девчонкой, которую я вынес из клуба, которую мыл в душе, которая плакала у меня на плече. Той, что приснилась мне в том безумном, сладком сне.
Жаркая волна приливает к лицу. Кровь стучит в висках. Я хочу подойти, прижать ее к себе.
Звездец!
Это непрофессионально. Это – крах всех моих принципов.
– Продолжайте, – слышу я свой собственный голос, и он кажется мне чужим, приглушенным. – Вы на верном пути.
Она поднимает на меня глаза, и в них я читаю удивление. Я никогда не подсказываю. Никогда. Но сейчас это вырвалось само собой.
Она кивает и, собравшись с мыслями, выдает правильное продолжение.
Второй вопрос она раскрывает уже увереннее. Видно, что это ее сильная тема. Она даже приводит собственный, пусть и простой, пример.
Я слушаю. Вернее, моя профессиональная половина слушает, а вторая продолжает вести свою подрывную работу. Воспоминания накатывают, как приливы: ее тело в лучах утреннего солнца в моей постели... ее смех, когда она пробовала торт... ее тихое «спасибо»...
Она заканчивает. В аудитории повисает тишина. Она сидит, сложив руки на коленях, и смотрит на меня. В ее взгляде – не надежда на халяву, не флирт, а ожидание. Чистое, незамутненное ожидание вердикта.
Я медленно беру ведомость и ручку. Мой палец сжимает ее так, что вот-вот треснет пластик.
Что она заслужила?
Она знает базу. Не блестяще, не глубоко, но перешла от полного нуля к удовлетворительному уровню. Она совершила рывок. Для кого-то – крошечный, для нее – колоссальный.
Но ставить «удовлетворительно» – значит, признать, что я... ошибался в ней? Или, что страшнее, признать, что между нами что-то изменилось?
Что эта пересдача – не просто формальность, а некий рубеж, после которого все станет иным.
Мысленно слышу свой же голос, сказанный ей в кабинете: «Знания – не валюта. Их нельзя купить, выпросить или выменять».
Она не выпрашивала. Она не пыталась меня обольстить. Она пришла и продемонстрировала тот самый минимум, который позволяет закрыть предмет.
И я понимаю, что любой другой студент на ее месте уже давно получил бы свою тройку и с облегчением выбежал за дверь.
Любой другой.
Но она – не «любой другой». Она девушка, которая ворвалась в мою жизнь, как ураган, и перевернула в ней все с ног на голову.
Поднимаю взгляд и встречаю ее глаза. Они широко открыты, в них читается такой накал эмоций, что мне становится трудно дышать.
Мое перо с скрипом выводит в ведомости: «удовлетворительно». А затем я переворачиваю зачетку и ставлю туда же свою размашистую подпись.
– Все, – говорю я, отодвигая от себя документы. Голос снова обретает стальную твердость, но внутри все вывернуто наизнанку. – Свободны.
Она не двигается секунду, словно не веря. Потом ее лицо озаряет медленная, неуверенная улыбка. Она не сияющая, не победная. Она... смущенная. Искренняя.
– Спасибо, – шепчет она, забирая зачетку. Ее пальцы слегка касаются моих, и по моей руке пробегает разряд. Она этого не замечает. Разворачивается и почти бежит к выходу.
Дверь закрывается за ней. Я остаюсь один в гробовой тишине, нарушаемой лишь противным жужжанием лампы. Откидываюсь на спинку стула, провожу рукой по лицу. Чувствую дикую усталость, будто только что провел многочасовой бой.
Она сдала. Я поставил тройку. Справедливо.
Но почему тогда у меня такое ощущение, что я только что проиграл куда более важное сражение?
Или, может быть, наоборот – открыл врата в войну, которая будет куда страшнее и беспощаднее, чем все наши предыдущие стычки? Войну с самим собой.
