Текст книги "Его М.Альвина (СИ)"
Автор книги: Алёна Черничная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 34
На часах половина третьего… ночи? Утра? Я потерялась во времени. Уже несколько часов сижу в одежде, завернувшись в плед на кровати, и смотрю тупо в одну точку, слегка раскачиваясь. Только это помогает не трястись от бьющей по нервам крупной дрожи.
Я ведь не маленькая и теперь прекрасно понимаю, что Данил куда-то вляпался. Когда совесть чиста, ты не пытаешься убежать от четверых амбалов. И в глазах не поселяется животный страх. А в глазах Данила я видела именно это.
В моей голове сумбур из миллионов вопросов, но сейчас меня мучает только один. Что с Даней? Я ведь даже не могу позвонить ему.
Я не знаю, где он? И жив ли вообще… О Боже!
Закрываю лицо ладонями и стараюсь дышать ровнее. Я отгоняю от себя панику, повторяя губами только одно и то же: все будет хорошо.
Ведь будет же? Он же придет? Должен прийти! Громко всхлипнув, я в сотый раз размазываю по щекам влажные дорожки из туши.
Не знаю, сколько еще проходит времени, прежде чем в тишину квартиры, наконец, вмешиваются щелчки замка на входной двери. Мое дыхание, пульс, стук сердца – исчезает все. Остается только слух, который цепляется за каждый звук, доносящийся из коридора.
Словно ударенная током, подрываюсь с кровати, но ватные ноги путаются в краях покрывала. И пока неуклюже пытаюсь освободиться, слышу, как что-то звонкое ударяется о пол в коридоре, тяжелые шаги вглубь квартиры и шум воды из ванной.
Сдернув с себя ненавистное покрывало, я вылетаю из спальни и едва не лечу кубарем, наступив босой ногой на свой клатч, валяющийся на полу в темном коридоре. Но мне уже совершенно плевать на свои вещи, потому что слышу из-за двери ванной глухой протяжный стон.
– Данил! – я врываюсь туда с ходу, без стука.
Мне хватает всего секундного взгляда на сгорбившуюся фигуру у раковины, чтобы твердый пол под моими ногами стал вязким. Опершись обеими руками о столешницу, Данил сплевывает кровь, которая тут же алыми разводами смывается водой из-под крана. Волосы, закрывающие половину лица, взлохмачены и в крови, белая рубашка разрисована багровыми пятнами, брюки в крови. Данил вообще весь в крови.
Вижу, как дрожат его руки, едва удерживая в равновесии шатающееся тело, а через мгновение оно со стоном плавно стекает к полу. Не раздумывая, я кидаюсь вперед, инстинктивно подхватывая Данила в полете. Но для меня он невероятно тяжелый, поэтому, держа его в объятиях, вместе с ним опускаюсь на ледяную плитку.
Данил без сил прислоняется спиной к борту ванны, а я, став перед ним на колени, трясущимися руками скольжу по кровавым следам на рубашке: грудь, плечи, шея. Не дыша, я осторожно обхватываю его опущенную голову ладонями и приподнимаю, чтобы увидеть лицо. И не могу сдержать тот стремительный поток слез, который водопадом рвется по щекам стоит мне только взглянуть на Даню.
На его лице нет живого места. Одни кровоподтеки, разбавленные ссадинами, очерчивающие напряженные скулы. Внутри меня все сворачивается в липкий ком.
– Это они с тобой сделали? – Мои пальцы плохо слушаются, когда касаются спутавшихся волос, прикрывающих рассечённую бровь.
Я хочу откинуть окровавленную прядь с его лба, но Данил дергается от моих рук, как от огня.
– Уйди, – шепчет он разбитыми губами и мотает головой, даже не открывая глаз.
Я вижу, как ему больно, вижу, как дрожат на шее вены. Мне даже страшно прикоснуться к нему. Я все больше захлёбываюсь паникой и своими же слезами. Хаотично скольжу пальцами по его волосам, лбу, побитым скулам. Одно только осознание того, что пока я ждала Данила здесь, дома, с ним творили вот это, пускает выжигающий страх по венам.
– Дань, надо все промыть. Я помогу. Я…
– Аля, вон отсюда! – Его жесткий голос срабатывает для меня, как оплеуха.
Я вздрагиваю, а он, грубо отпихнувшись от меня, распахивает глаза, налитые кровью и пустотой.
– Вон! – Данил рявкает на меня с таким раздражением, что я даже перестаю всхлипывать и растерянно моргаю, смотря в его лицо, разукрашенное чьими-то кулаками. – Уйди, Альвина.
Эти слова буквально колют и заставляют найти в себе силы, чтобы подняться и исчезнуть из ванной. Меня шатает, и я едва держусь на дрожащих ногах. Прислоняюсь затылком к стене в коридоре, глубоко и часто дышу, стараясь отогнать от себя приступ паники. Я не понимаю. Ни того, что происходит сейчас, ни того, что произошло в клубе, а особенно то, что на самом деле творится в жизни Данила.
Несколько минут слышу из ванной только мучительные, пугающие стоны и шум льющейся воды. Я растеряна до полной пустоты внутри себя. Но когда Даня появляется в дверях санузла и, даже не бросив на меня мимолетного взгляда, просто пошатываясь проскальзывает мимо, то четко и однозначно осознаю: я так больше не могу.
– Нам надо поговорить, – громко и уверенно бросаю ему в спину, которая даже не дрогнула от моего оклика, а просто исчезла в гостиной.
Отлипаю от стены и направляюсь за Даней. Может, именно сейчас не время и не место устраивать допросы, но ведь у меня тоже есть чувства. И они далеко не железные.
– Данил! – повышаю голос и сжимаю кулаки.
И пока терпеливо жду его реакции, просто наблюдаю, как он открывает невесть откуда взявшуюся бутылку водки. Как не скривившись, делает несколько жадных глотков прямо из горла, а потом, разливая по полу огненную воду, смачивает ей ладонь и просто протирает лицо. Данил громко шипит, когда водка крупными каплями стекает по его щекам, распухшим губам и подбородку.
– Жду объяснений, – проговариваю так холодно, чтобы дать понять – я не отстану.
И Данил, наконец-таки, удостаивает своим вниманием. Он оборачивается, но смотрит как будто сквозь меня.
– Тебя. Это. Не касается.
Ну, все! Довольно! Подрываюсь к Дане и становлюсь прямо перед его разбитым носом. Впиваюсь взглядом в его, застеленные красной пеленой, глаза и просто выдаю все на одном дыхании:
– Касается, Данил. Хочется тебе этого или нет. Я старалась не лезть в твою душу. Видела, что ты избегаешь всех вопросов и разговоров о себе. Но больше не хочу делать вид, что меня ничего не волнует. Я знаю о твоей прошлой богатой жизни на широкую ногу. Догадываюсь, что в твоей семье что-то не так, потому что ты ютишься здесь, а не в своем доме. И то что было сегодня в клубе… Кто это? Почему ты так испугался? Может, у меня и нет права требовать всех ответов, но я пустила тебя не только в свою постель, но и… Дань, я… – мой голос срывается и приходится сделать глубокий вдох. Приближаюсь к нему еще на миллиметр, касаясь грудью его испачканной кровью рубашки. Несмело обхватив ладонями изрисованные ссадинами скулы, тянусь на носочках к разбитым губам. Не целую, а просто шепчу. Я хочу, чтобы он услышал и понял. – Ты дорог мне. Чтобы не происходило в твоей жизни, я не стану тебя осуждать. Ты можешь мне доверять.
Мы так и стоим посреди кухни. Я почти не дышу, тогда как грудь Дани нервно поднимается и опускается. Слышу, как он тяжело сглатывает и чувствую, как мои запястья обвивают ледяные пальцы. Данил скидывает мои руки со своего лица, а я в полном смятении отшатываюсь назад.
– Ты думаешь, если я тебя трахаю, то должен и душу открывать? – Равнодушие. Безразличие. Холод.
Все это есть в его словах и взгляде, которым выбивается земля у меня из-под ног. В моей груди взрывается боль. И такая, что я невольно обхватываю себя руками, иначе разлечусь на кусочки. Образ избитого, взлохмаченного и всего в кровоподтеках Данила, стоящего передо мной каменной глыбой, расплывается в моих слезах.
Даже не хочу скрывать, что вот-вот разрыдаюсь во весь голос. Мне больше нечего ему сказать, потому что услышала все, что должна была. И теперь понимаю, что я просто влюбленная дура.
Пальцы находят висящую на шее подвеску и одним ненавистным рывком сдергивают ее, швырнув куда-то под диван. И через секунду меня уже нет рядом с Данилом. Я грею собой пол в спальне, подпирая спиной кровать. Приходится зажать себе рот рукой, чтобы заглушить свои же рыдания. Я слышу, как в гостиной с ярким звоном бьющегося стекла что-то влетает в стену, а потом эти же стены вздрагивают от мощного хлопка входной двери.
Но я даже не двигаюсь. Сейчас мне уже все равно, куда ушел Данил.
Глава 35
Данил
Ее нет дома третий день. Третий гребаный день я просто ползаю по углам квартиры, потому что меня разъедает от тоски. Четыре тысячи триста двадцать минут тишины.
Я конченый идиот. Я сказал ей то, чего не должен был. Мне нужно защитить Альку от своих проблем, а не пытаться выпотрошить ее душу обидными словами. Одного бездушника на нас двоих хватает.
И мне сейчас больнее не от расплывшихся синяков по телу и ноющих ребер, а от того взгляда огромных карих глаз, заполняющихся слезами, въевшегося мне на подкорки.
«Ты думаешь, если я тебя трахаю, то должен и душу открывать?»
Блять! Шикарный ответ человеку, который дал понять, что готов меня выслушать. Мне всего лишь хочется уберечь Мальвину оттого, что ей может очень не понравится. Я ничем не лучше труса, потому что боюсь ее реакции. Одно дело знать свои косяки и ошибки самому, другое – признаться в них вслух тому, чей взгляд, полный презрения, загонит меня под плинтус окончательно.
Но, как бы там ни было, мне нужно извиниться за те слова. Поэтому уже третьи сутки в квартире мой компаньон – это слегка увядший букет винных роз. Короче, я чувствую себя имбецилом.
У меня не получается дозвониться Альвине. Она просто не берет трубку и не читает мои сообщения. Я даже не знаю, где она. Пока я бесцельно шатался по улице до самого утра после нашего последнего разговора, Аля исчезла. Но ее вещи все еще на месте, а значит она рано или поздно вернется. Мне остается только ждать и раз за разом терроризировать телефон. Ну и немного прибухивать, прикидывая, откуда и как мне возвращать этот долг. Нужен хоть какой-то план. Я должен все обдумать…
Чем я собственно и занимаюсь, пока вечером, на четвёртые сутки, не вздрагиваю от спасительного щелчка дверного замка. Срываюсь со своей кровати настолько быстро, насколько мне позволяет жуткая ломота в теле. Тех нескольких четких ударов мне по ребрам той ночью хватило, чтобы передвигаться, периодически постанывая. Я слышу шум, доносящийся из кухни и тащусь туда, обхватив свой торс рукой.
Когда вижу знакомую фигурку в свободной толстовке и джинсах скинни, замершую у букета роз, стоящего на кухонном столе, то замираю в проходе сам. Я весь напрягаюсь, наблюдая за реакцией Альвины. А она вышла достаточно предсказуемой. Алька молча вытаскивает цветы из вазы и уже через секунду они вверх тормашками торчат из мусорного ведра, едва помещаясь в нем.
– Привет, – произношу как можно увереннее, подперев плечом угол стены. Все-таки держаться в вертикальном положении немного трудновато.
– Привет, – ровным голосом отвечает она, все еще находясь ко мне спиной.
Замечаю, как Аля цепляется тоненькими пальчиками в манжеты своей толстовки и натягивает рукава ниже, будто бы ей сейчас очень холодно.
– А ты где была все это время? – интересуюсь осторожно, потому что вот здесь не могу и предположить в каком виде получу ответ.
И получу ли я его вообще. По факту, я не особо-то и заслужил…
Но Аля неожиданно спокойно оборачивается и поднимает на меня взгляд. Пиздец! Меня как будто опять жахнули в колена под дых. Хочется сжаться в комок. Под выразительными карими глазами Мальвины светятся темные круги, а на слегка осунувшемся лице четко выделяется напряженная линия скул и бледные губы. Даже несмотря на то, что я придурок, но я в два счета понимаю, что она плакала. Много плакала.
– Я была в общаге. У подруги соседка уезжала на пару дней.
– Ясно. – Мой ответ максимально тупой, как и я сам.
Несколько секунд давящего напряжения между нами, а потом Алька прячет взгляд в пол и собирается проскользнуть мимо. Я на автомате рывком успеваю ухватить ее за запястье. Хочу притянуть к себе и выпалить «прости», но Мальвина дергается от меня, как от прокаженного. Я получаю от нее такой жесткий отпор, что, знатно охренев, отшатываюсь сам, когда ее ладони с размаху бьют мне в грудь.
– Не трогай меня, – всхлипывает она на громком выдохе.
– Черт! Больно же, – со стоном втягиваю воздух сквозь зубы, опять хватаясь за свои ребра. Твою ж мать, откуда в ней столько силы?
– А мне думаешь не больно? – Тихий голос Мальвины оглушает сильнее любого удара по голове.
В прямом смысле теряюсь, когда вижу, как ее глаза заполняются влажным блеском. Я прекрасно понимаю о чем ее слова… Только теперь не могу понять, где моя боль разрастается сильнее: там, где синяки на ребрах или где-то глубоко внутри под ними. Я просто смотрю, как Алька молча разворачивается и, проводя тыльной стороной ладони по щекам, быстрым шагом скрывается у себя спальне.
Мне хочется приложиться с размаху башкой о стену. Расшибить свои конченые мозги, потому что я не знаю, как поступить правильно. Мне одновременно хочется и приползти к ней, и отгородиться. Не дать ей погрязнуть во всем моем дерьме. Я и с ней не могу, а без нее… Блять, да я тупо подохну.
Не придя ни к какому соглашению с самим собой, плетусь в свою комнату. И как ни странно, я жду, что вот-вот квартира наполнится звуками фортепиано. Обычно Мальвина каждый день погружала все вокруг в бесконечный поток мелодий. Я иногда жалел, что не родился глухим, потому что три-четыре часа домашних репетиций, и у меня начинал дергаться глаз.
А сейчас я хочу слушать эти долбаные этюды-сонаты, но только не тишину между нами. Усаживаюсь на свой диван и подпираю затылком стену. Ну же… Только не молчи! Но Алька не играет, а я ведь знаю, что ей надо готовиться каждый день.
Она так и не села за инструмент.
***
Весь следующий день проходит в точно таком же напряженном беззвучье. Мы не разговариваем. Стоит только мне выползти из спальни, как Альвина в прямом смысле сбегает от меня к себе. Она оставляет недоеденный завтрак на столе, когда я появляюсь на кухне утром. Разворачивается на полпути в коридоре, если пересекается со мной там.
Это тотальный игнор. И она с ним мастерски справляется.
А вот я совсем с собой не справляюсь. Кто-то там сверху походу решал, что пиздеца на мою голову как-то маловато. И подкидывает мне всего лишь один звонок.
– Даниил Олегович, это главврач клиники.
Я тут же настороженно привстаю с дивана. Блять. Сейчас точно будет разговор не про ромашки и фантики.
– Я вас слушаю.
– Извините за беспокойство, но, к сожалению, мы уже около недели не можем выйти на связь с Олегом Ивановичем, а вопрос назрел просто очень щепетильный… – Мужчина по ту сторону динамика замолкает.
А я напрягаюсь еще больше. Имя моего отца – так себе услада для ушей и настроения.
– В чем дело? Что-то с мамой? – сердце ухает куда-то в желудок.
– Если вы про состояние, то ничем порадовать не могу. Сами понимаете, что все будет только ухудшаться. Дело здесь в другом. Уход за вашей матерью оформлен у нас по контракту на год…
– И когда он истекает? – грубовато перебиваю врача, а телефон в ладони, зажатый так сильно, едва не трещит.
– Контракт уже истек. Мы и так держим вашу маму дольше положенного бесплатно, – врач четко выделяет последнее слово. – И это лишь из уважения к вашему отцу, он немало сделал для нашей клиники, но здесь не благотворительный фонд. Я думаю, вы меня понимаете. Может, вам стоит подъехать, и мы как-то решим этот вопрос…
«…из уважения к вашему отцу…».
Все. Дальше я ничего не контролирую. Перед глазами пелена из ярких вспышек, а в ушах только собственный крик:
– Сука! Тварь!
Телефон и мои кулаки летят в стену. Я не вижу почем и куда замахиваюсь. Мне наплевать, что мое тело все еще жутко ноет после побоев чужими ногами. Боль внутри однозначно сильнее, ее даже не глушит дикое жжение от костяшек, стесанных за пару нокдаунов стене. Из меня когтями наружу рвется то, что так долго подавлялось.
И я не знаю, чем бы это все закончилось, если бы не дрожащий голос, словно откуда-то из-за тумана, и хрупкие руки, которые с силой обхватывают меня за талию.
– Пожалуйста, прекрати! Я прошу тебя.
Она утыкается носом куда-то между моих лопаток и прижимается ко мне так, что по телу шарашит ток. Резко развернувшись, я сгребаю Мальвину в объятия. Зарываюсь лицом и разбитыми в кровь пальцами в ее волосы и остервенело дышу. Дышу запахом сладкой жвачки, пока сердце хреначит по всей грудной клетке.
– Не молчи, Дань. Расскажи мне. Я же вижу, что тебе плохо. И вижу, как тебе плохо, – Альку невероятно колотит, но она упорно прижимается ко мне, обвивая ладонями мою шею.
А мне реально пиздец как плохо. Я который раз думаю, что хуже быть не может и который раз утверждаюсь: может. И еще понимаю, что уже не справляюсь. На одного меня всего происходящего слишком много…
– Вызови такси. И я очень прошу тебя поехать со мной, – хриплю Альке в висок и обнимаю ее так, чтобы между нами не было и гребаного миллиметра расстояния.
– Опять клуб? Или казино? – От этой просьбы она мгновенно каменеет в моих руках.
– Нет, но одному туда у меня уже нет сил ехать. А потом я расскажу тебе все, как есть.
Глава 36
В такси, рассекающему практически пустынные улицы в вечерних огнях города, царит молчание. Давящее и холодящее до костей. Но разговаривать о чем-либо мы оба не готовы. Каждому из нас нужно уложить в своих головах то, что произошло за прошедший час.
Данил сидит рядом со мной, на заднем сидении машины. Мне достаточно сдвинуться на миллиметр, чтобы задеть его плечом, но я вижу, что он вообще не здесь. С отсутствующим взглядом следит за сменой ярких витрин через наглухо тонированное окно такси. Его лицо, наполовину скрытое под капюшоном куртки, все еще в макияже из синяков и ссадин. И кажется, что получить их Дане было гораздо проще и легче, чем привезти меня туда, где, наконец-таки, я увидела все то, что глубоко сидит в нем. А там оказалась бездна боли.
И если вычеркнуть из памяти этот длинный коридор и взгляды медсестер с ресепшн в нашу сторону вполне возможно, то увиденное за белоснежной дверью номер «19» теперь монолитом стоит перед глазами.
Я ни о чем не спрашивала Данила. Он просил не спрашивать. Я молчала, пока мы ехали куда-то в другой конец города. Не задавала вопросов, даже тогда, когда зацепилась взглядом за вывеску «Паллиативный пансионат…» перед тем, как войти в здание, очень напоминающее какой-то санаторий. Где-то на бессознательном уровне я уже тогда поняла, зачем мы здесь.
И поэтому, когда Данил закрыл за нами дверь под номером «19», казалось, что я буду готова увидеть то, что увижу. Но мне лишь показалось…
Я не ожидала рассмотреть в рассеянном свете, пробивающимся через неплотно задвинутые шторы, худую, измождённую женщину, безвольно лежащую на больничной койке. Как и прочитать прикрепленную к изголовью табличку «Вершинина Нелли Николаевна».
Но сложнее всего мне дались болезненные слова Данила, присевшего на кресло у кровати и очень бережно взявшего в свои ладони практически прозрачную руку женщины.
– Привет, мам. Я без предупреждения, но с гостями. Это моя Мальвина. Я говорил о ней. Помнишь?
Стеклянные глаза его матери распахнулись, и она нашла меня, влипшую в угол комнаты, взглядом:
– Маль… вина… – тихий, скрипучий голос почти мгновенно растворился в палате.
Я не знаю, откуда у меня взялись силы не сползти к полу, захлебываясь слезами. Все, что смогла в тот момент, это на деревянных ногах сделать шаг. Присесть на край кровати и накрыть ладонью ладонь Данила с разбитыми костяшками пальцев, которыми он крепко держал запястье своей матери. Мне пришлось душить в себе каждый подступающий к горлу всхлип. Хотелось зареветь навзрыд, потому что внутри все царапалось и кусалось, когда Даня прижался лбом к моей руке.
Но я молчала, зная, что мои слезы ему сейчас не нужны. Ему не нужна была жалость, а она просто хлестала через край. Ему нужна моя помощь. И все, чем могла помочь Данилу тогда – это просто быть рядом. И я была.
Была в тишине палаты номер «19». Была в тот момент, когда он с трясущимися руками и покрасневшими глазами вышел из кабинета главврача. И я не задала ни одного вопроса, а просто прильнула к тяжело поднимающейся и опускающейся груди Данила, аккуратно сжав в его объятиях. И по его неистово бьющемуся сердцу и горячему протяжному выдоху в мою макушку, стало понятно, что он благодарен за это молчание.
Я продолжаю молчать даже тогда, когда уже перед самым домом Даня просит водителя остановиться возле магазинчика с огромными буквами «Алкомаркет» и возвращается оттуда с бутылкой какого-то спиртного и пачкой сигарет. Мы нарушаем тишину между нами только оказавшись дома.
– Давай без света, – просит он севшим голосом, прежде чем я успеваю щелкнуть выключателем в коридоре.
Сбросив куртку на пол, Даня исчезает в темной гостиной, а я даю себе пару секунд прийти в чувство, сделав глубокий вдох-выдох. И только потом следую за ним. Мое горло все еще жжет влажный ком из слез.
Ловлю взглядом в темноте силуэт Данила, который тенью двигается по кухне. И слышу, как разливается алкоголь по двум стаканам, один из которых он вручает мне. Без лишних пререканий сжимаю его в ладонях и просто усаживаюсь на диван.
Но Данил все еще не спешит начинать разговор. Раздвинув тонкую вуаль на окне, он распахивает его настежь. В комнату мгновенно врывается сквозняк, начиная холодной паутиной тянуться по полу.
Я успеваю продрогнуть за секунду, стоит только осеннему воздуху коснуться моих стоп. Приходится забиться в угол дивана прямо в джинсах и спрятать нос в ворот свитера. Но холодно здесь, видимо, только мне, потому что Даня, стоя возле открытого окна в одной футболке, лишь расслабленно ведет плечами. А потом залпом, жадными глотками, опустошает свой стакан со спиртным. Еще пара движений и лицо Данила, покрытое ссадинами и синяками, подсвечивается всполохом зажигалки.
Он делает несколько глубоких затяжек и, закинув голову назад, окружает себя серыми клубами никотина. Я не отрываю от него взгляда. Даже через темноту и дым хочу смотреть ему в глаза и видеть, что там за ними и насколько бездонна эта боль.
– Я не знаю с чего начать, – с хрипом шепчет Данил, когда наши взгляды пересекаются, цепляясь друг за друга.
– С того, что первое приходит в голову. Что больше всего не дает тебе покоя.
Сделав еще одну затяжку, Даня взъерошивает дрожащими пальцами свободной ладони свои волосы:
– Я должен большую сумму. Очень большую.
– Сколько? – я шепчу и чувствую, что боюсь услышать ответ.
Продолжая смотреть на меня в упор, Данил произносит то, отчего в меня острыми иголками впивается шок:
– Около миллиона, Аль…
