Текст книги "Страж. Тетралогия"

Автор книги: Алексей Пехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 100 страниц) [доступный отрывок для чтения: 41 страниц]

– Мириам все еще покровительствует ей?

– Конечно. Она ведь ее учительница, как и твоя, между прочим.

– Тогда спроси у учительницы, где ее ученица. Мириам может быть в курсе.

Гертруда огорченно покачала головой:

– Мириам уехала из Арденау. Я не знаю, где ее теперь искать. Не волнуйся, все мы периодически куда-то исчезаем, а Кристина может за себя постоять.

– Вот только не все появляются после таких исчезновений, – пробормотал я, вспоминая подвалы Латки.

– Я понимаю, почему ты беспокоишься за свою бывшую напарницу, – как только узнаю, где Мириам, напишу ей.

Я с благодарностью кивнул. Мы с Кристиной вместе учились у магистра Мириам, а затем работали в паре несколько лет. Так что у меня есть повод волноваться. Один мой друг уже пропал, я не хотел бы, чтобы исчезла еще и она.

Я спросил у гвардейца, стоявшего на часах у казармы, где поселились стражи, и он указал мне на двухэтажное здание, примостившееся в густой тени, отбрасываемой крепостной стеной Риапано.

В огромном зале, бело-сером, мрачном, где вдоль стен стояли алебарды, подставки с аркебузами, начищенные до блеска кирасы и хищные гизармы, а лестница, уводящая вниз, была украшена табличкой «Пороховой погреб», играла гитара.

Играла лениво, неохотно издавая звуки, которые, звеня, гасли под потолком, так и не складываясь в мелодию. Шуко, все такой же смуглый, мускулистый, заросший чернявой бородой, касался струн, развалившись в плетеном кресле и закинув ноги в ботфортах на гипсовую голову какого-то древнего философа, невесть каким образом оказавшегося в гвардейском арсенале.

– Перестань насиловать несчастный музыкальный инструмент, старина, – сказал я, подходя к нему.

Он резко повернул голову в мою сторону, отчего рубиновая серьга в его ухе сверкнула.

– Пусть заберут меня черти! Людвиг! – воскликнул цыган, вскакивая. – Ты все-таки до нас добрался!

Он с пылом пожал мне руку.

– Наконец-то! Гертруда вся извелась, едва меня не придушила! Теперь-то ей есть кого гонять в хвост и гриву!

И рассмеялся.

– То есть ты рад меня видеть только по этой причине? – с иронией спросил я.

– Внимание колдуньи ни к чему хорошему не приводит. Взять хотя бы Львенка. После интрижки с той болотной красоткой, что застукала его с другой девицей, он до сих пор не может отрастить волосы на макушке. Ходит лысым. Представь себе! Старина Вильгельм с блестящей на солнце башкой!

Вообще-то налысо Львенок побрился после Чертового моста, выполняя свой дурацкий обет, но, судя по всему, заклятие болотной ведьмы никуда не делось. И его волосы так и не думали расти.

– Где ты с ним встретился?

– Не я. Натан пересекался с твоим дружком в Дискульте.

– Маэстро сейчас здесь?

Вместо ответа Шуко пнул большой ворох одеял, комом лежащий возле окна:

– Вставайте, любезный сэр Натаниэль! День давно уже перевалил за середину!

Одеяла зашевелились, и слова, раздавшиеся из-под них, произнесенные с сильным ньюгортским акцентом, невозможно было назвать цензурными при всем желании.

Шуко усмехнулся, взял со стола кувшин с водой и ливанул его на ворох тряпья.

Взревело так, словно там прятался медведь, появилась рука со здоровой, точно лопата, ладонью, попытавшаяся схватить цыгана за лодыжку, но тот ловко отдернул ногу:

– Подъем! У нас гости!

Натан, все еще чертыхаясь, выбрался на божий свет, встав во весь свой немалый рост. Два с лишним ярда, или, если мерить по-ньюгортски, семь футов, – здесь, на юге, он казался настоящим великаном. У него был крепкий, мощный костяк, хотя страж и казался очень худощавым. Простецкое, с несколькими оспинами на красноватом носу лицо, чуть рыжеватые волосы и усы, блеклые, близко посаженные глаза и щербатая улыбка, в которой отсутствовали три верхних зуба. Натан частенько говорил, что лишился их в бою, когда какой-то наемник ударил его пяткой пики в лицо, но я знал, что это неправда. Зубы он потерял во время выпуска, когда проходил последний экзамен и его едва не прикончила излишне расторопная темная душа.

Наклонившись, он пошарил в тряпье и выудил на свет перевязь со шпагой внушительного размера и кинжалом, украшенным сапфиром.

– Я жажду крови! – прорычал он.

– Вино закончилось. Мы вчера убили последние четыре бутылки.

Пыл Натана несколько поутих, он увидел меня:

– Мы спасены, брат Шуко. Теперь Гертруде будет, чем заняться.

– Смотрю, ребята, вам здесь жилось несладко.

– Очень точно подмечено. Особенно когда ты находишься в подчинении у магистра, которая младше тебя лет на семь. Если хочешь, чтобы мы тебе на нее пожаловались, поехали в паб.

– Здесь траттории.

– Без разницы! Едем!

С Натаном я работал лишь однажды, когда судьба забросила меня в Илиату. До того случая я с ним практически не общался, он был старше меня на несколько выпусков и почти все время пропадал в Сароне и Флотолийской республике, которые знал, как свои пять пальцев. Он любил юг и шутил, что устал от унылых вересковых пустошей своей родины и не планирует возвращаться в Ньюгорт в ближайшие пару сотен лет.

Еще в школе его стали называть Маэстро, так как он был лучшим фехтовальщиком среди стражей и превосходил даже известного драчуна Рансэ, проделывая со шпагой такие вещи, что мастера из Прогансу и Литавии лишь рты открывали да разводили руками. Никто из них не мог разглядеть в этом высоченном, нескладном человеке такой неожиданной грации, пластики и умения просчитывать позиции, лишь стоило ему обнажить клинок. В шестнадцать он вышел на бой с четырьмя бретерами одновременно, посмевшими назвать его пожирателем овсянки и рыжим худосочным глистом. Двоих Натаниэль прикончил, одного покалечил до конца жизни, а четвертый сдался на милость победителя, несмотря на то, что в победителе к тому времени уже было две дырки и глубокий порез на бедре.

Сейчас, придерживая шпагу, он уверенно вел нас с Шуко по гудящим вечерним переулкам района Святого Джованни, украшенным алыми стягами, где каждый житель обсуждал завтрашнюю игру в квильчио. Улочки этой части города были столь узки, что приходилось вжиматься в стены, когда мимо проезжали верховые, и то их стремена едва не задевали нас.

Траттория «Апельсин», массивное здание, фундаментом которому служила основа дома, заложенного еще во времена Августа Великолепного, деда императора Константина, располагалась на трех этажах. В одном, подземном, был большой зал с винными бочками – в основном для невзыскательной публики, ремесленников и солдат. Второй предлагал услуги тем, кто побогаче. И третий, с кабинетами, залами и собственным бассейном (как сказал мне Шуко), порой принимал даже герцогов.

Траттория в районе Сан-Джованни пользовалась большой популярностью, и народу здесь всегда было с избытком. Цыган – я в этом нисколько не сомневался – быстро спустился по лестнице в гомонящий подвальный зал, где пахло вином и жаренным на углях мясом.

– Здесь веселее, – пояснил он свой выбор.

Мне было все равно, где покупать вино, так что я лишь пожал плечами. Стражи сюда приходили уже не в первый раз, и для них держали свободный стол.

Мы сели рядом со стеной, где из-за кусков кирпичной кладки проглядывал мрамор прежней, куда более прекрасной постройки. И прямо напротив нас оказалось веселое застолье, в котором участвовали с десяток человек. Все, судя по белым рубахам с расстегнутыми воротами, жилетам с дорогой вышивкой, шпагам и рапирам, а также цепям с драгоценными камнями, которые лежали на их плечах, были дворянами. Они горячо обсуждали какое-то событие, активно жестикулировали, но услышать в этом гомоне хоть что-то было невозможно.

– Три… Нет… давай пять бутылок «Вальполичелло». Из Каварзере, разумеется. Позапрошлый год, если осталось.

– Оно было особенно хорошо, – сделал заказ Натаниэль. – И мяса. Людвиг, ты любишь баранину?

– В Ливетте ее прекрасно готовят, – улыбнулся я, двигая скамью поближе к столу. – Зачем вы перебрались в арсенал?

– Потому что нам выделили какие-то крошечные кельи, и тот альбаландец, лейтенант, согласился нас пустить, если мы пообещаем не доставлять неприятности, – ответил Шуко, волком посматривая на дворян за соседним столом.

– Мы и не доставляем, – уточнил Натаниэль, выдергивая пробку из первой появившейся, словно по волшебству бутылки и щедро наливая вино в глиняные кружки. А затем кивком указал на цыгана: – Вообще, основная проблема наших первых дней в Риапано – вот этот гнусный тип, но теперь он накачивается винищем так, что его приходится тащить в дом клириков на плечах. Оставшуюся часть ночи он спит, а потом предается меланхолии над гитарой.

– Ну, за встречу.

Вино, как и любое, сделанное в Каверзере, было превосходным и стоило каждой серебряной монеты, что за него просили.

– Не пей слишком много, Натан, – сказала девушка в черном корсаже, алой юбке и с алой розой в черных волнистых волосах, присаживаясь на свободный стул.

– Ничего со мной не будет, Мила, – хмыкнул высокий ньюгортец. – Ты же знаешь, что я не хмелею.

Она печально вздохнула, решив не вступать в спор, с улыбкой посмотрела на меня:

– Еще один страж. Он миленький. Почему не познакомил меня с ним раньше?

– Мила, это Людвиг. Людвиг, это Мила. Последние пару лет она путешествует вместе со мной.

– Привет, – поздоровался я с ней. – Два года с Натаном – большой срок.

– Я знаю, что в вашем Братстве у него не очень хорошая репутация, но он замечательный человек.

– Ну, до репутации Шуко, а уж тем более моей, ему далеко, – усмехнулся я, и цыган отсалютовал кружкой, подтверждая мои слова.

– У Милы отличный голос. Она великолепно поет на праздниках и собирает овации целых площадей, – поделился Натаниэль.

– Собирала, – поправила его девушка, продолжая улыбаться. – Теперь я пою только для тебя. И тех немногих, кто может меня услышать.

Я невольно посмотрел на небольшое темное пятнышко на ее корсаже, как раз под левой грудью. Она поймала мой взгляд.

– Ревнивый поклонник. Так всегда бывает, сперва они тебя любят, затем ненавидят.

– Мне жаль, – произнес я.

Что я еще мог ей сказать?

– Мне тоже, мессэре. Но Господь явно знал, что делал, хотя от меня его мысль все так же скрыта, – ответила мне душа. – Вы тут надолго, мальчики?

– Пока не кончится вино или деньги, – ответил ей ньюгортец. – Не волнуйся за меня, милая. Когда я попадал в неприятности?

– Каждый божий день, Натан. Каждый божий день. На Шуко у меня надежды нет. Людвиг, присмотрите за ним, пожалуйста.

– Обещаю, – кивнул я.

Она послала мне воздушный поцелуй и упорхнула, затерявшись в толпе.

– Женщины… будь они живы или мертвы, все равно одинаковы, – сказал, глядя ей вслед, Натаниэль.

– А тебя что-то окружают лишь мертвые красотки. Когда он видит живых, то становится темно-бордовым и не может связать и двух слов, – подмигнул мне Шуко.

Ньюгортец в ответ буркнул нечто невразумительное.

– Я удивился, узнав, что ты здесь, – обратился я к цыгану. – Ведь после Солезино ты планировал отправиться в Ерафию.

– И даже дальше, – хмуро ответил он мне. – Но не сложилось.

– Разумеется, не сложилось, – встрял Натаниэль. – Наш друг хуже, чем порох. В Сароне он едва не угодил в тюрьму.

– Местные власти погорячились, – небрежно отозвался Шуко.

– Если забыть, что твоя бритва оставила след на лице любимчика второго сына султана, то, конечно, они погорячились. Мне пришлось постараться, чтобы вытащить его из каталажки.

– Я бы сам справился.

Раньше с Шуко была Розалинда, способная сдержать его характер и направить неуемную вспыльчивость в нужное русло. Теперь же он как корабль без якоря. В тот раз рядом оказался Натан, но рано или поздно цыган нарвется на проблемы, когда некому будет его выручить.

Мы довольно быстро опустошили бутылку, и речь зашла о новом Папе и о том, что из политической ситуации сможет извлечь Братство.

– Нам, рядовым исполнителям, без разницы, у кого на пальце кольцо рыбака. Магистры хотят добиться от Папы большего влияния и снижения опеки Ордена – флаг им в руки. По мне, вся эта возня выеденного яйца не стоит. Никаких улучшений не случится, кто бы ни занимал Папский Престол. Человек или сам черт, – подвел итог Шуко.

– Говори потише! – прошипел Натан. – Я не собираюсь объясняться с инквизицией. Доносчики могут быть везде.

– У инквизиции будто больше дел нет, кроме как сидеть у нас под столом и записывать разговоры, – не согласился цыган, но голос понизил, наклонившись ко мне: – Знаешь, Людвиг, прошел слух, который исчез так же быстро, как появился, потому что шептунов куда-то дели. Говорили, что прежнему Папе, несмотря на болезнь и преклонный возраст, помогли отправиться в мир иной.

Я посмотрел на него и ответил негромко:

– В первый раз, что ли? Такое случалось и прежде.

– А ты знаешь, почему это произошло?

– Никогда не интересовался делами в Риапано.

– Разум у Папы был не то чтобы хорош. По сути, всем правили его поверенные, и многим кардиналам не слишком нравилось исполнять приказы шушеры, которую к себе приблизил викарий Христа. Особенно это не понравилось после того, как Его Святейшество неожиданно решил отложить крестовый поход против каперов Витильска, который планировали провести в следующем году и на который князья собирали деньги всем миром. К тому же, как говорят, Папа, или тот, кто решал за него, планировал создать еще один церковный трибунал, очень специфичный, надо сказать.

– Точнее, не создать, а воссоздать, – промолвил Натан, наваливая себе на тарелку мясо и поглядывая по сторонам. – Закрытый черт знает сколько лет назад и не признававший никакого волшебства, кроме церковных чудес.

– То есть все носители волшебного дара, даже если у них есть патент, они крещеные и помогают Церкви, становятся вне закона? – негромко произнес я.

– Сколько дров бы понадобилось на такое количество костров, ты только представь. – Глаза цыгана ничего не выражали. – И с чародеями в пламя вошли бы все те, кто оказывает им поддержку и покровительство. А почти у всех князей есть придворные колдуны, или еще того хуже – они сами забавляются ворожбой.

– В общем, это решение было не очень разумным и не снискало популярности в некоторых кругах, – ухмыльнулся Натаниэль. – Его Святейшество подхватили ангелы и унесли на Небеса под прекрасную мелодию арфы. А следом за ним потянулись все те, кто поддерживал эту идею. Через три дня после смерти Папы скончался великий пенитенциарий.[77] Всего лишь несколько дней назад, пребывая в добром здравии, он исповедовал и соборовал викария Христа, а потом его нашли в саду, среди маргариток, уже холодного.

– А декан коллегии кардиналов умер на конклаве, среди толпы святых старцев, при свидетелях. Говорят, он слишком яро поддерживал странные решения прежнего Папы и был в оппозиции к нынешнему, – в тон ему закончил Шуко.

– У вас отличный слух, ребята. Я не слышал и шепота, говорящего об этом. Город молчит.

– Просто ты слушаешь не там, Людвиг. Удивлен произошедшим?

– Таким вещам я давно не удивляюсь, Шуко. К тому же мы с тобой находимся в Ливетте. Здесь неудобных убивают, сколько бы могущества у них ни было. Нынешний Папа, надо отдать ему должное, судя по всему, умеет договариваться и находить друзей и союзников.

– Ты сам сказал – в Ливетте неудобных убивают, Людвиг. – Натан открыл новую бутылку. – Чтобы сидеть на престоле, ему придется все время быть настороже. Сейчас он популярен, его противники получили по зубам, на время затаились, но только на время. Пока они ослаблены, а что будет дальше?

Шуко подставил кружку под льющееся вино:

– Все, что угодно. Некоторые Папы носили кольцо рыбака не больше месяца. Что вам угодно, любезный?

Последние слова он сказал довольно грубым тоном, обращаясь к кому-то, стоящему за моей спиной. Я обернулся, посмотрел вверх, на мужчину, подошедшего к нам от соседнего стола с благородными. У него были седые виски, уже поредевшие надо лбом волосы, тяжелая челюсть и очень знакомая улыбка.

– Извините, что побеспокоил, синьоры. Я всего лишь хотел поздороваться с синьором стражем. Помните меня, синьор ван Нормайенн?

– Ланцо ди Трабиа, кавальери герцога ди Сорца, – сказал я, вставая со скамьи и пожимая ему руку. – Вот видите, мы все-таки встретились. А вы говорили, что невезучи.

– Наверное, Господь решил не забирать меня к себе слишком рано. Я рад нашей встрече.

– Я тоже. Это мои друзья, господин Шуко и господин Сильбер. Господа, это Ланцо ди Трабиа.

– Присаживайтесь, – благодушно сказал Натан. – Вы ведь из Каверзере? У нас как раз вино с вашей родины. Выпьем за знакомство.

– Судя по следам на руках, вас коснулся юстирский пот. Прошлогодняя эпидемия? – хмуро спросил его Шуко.

– Именно так, синьор. Солезино. Там мы и познакомились с синьором Людвигом.

– Проклятый город. Вам повезло, кавальери. Редко кому удается пережить мор. Пойду подышу воздухом.

Он встал, кивнул нам и направился к лестнице, ведущей на улицу.

– Я чем-то его расстроил? – спросил у меня каверзерец.

– Не обижайтесь на него, – извинился Натаниэль за друга, опередив меня, – Шуко потерял в Солезино жену.

– Понимаю.

Прошлой осенью на ночной дороге, среди гниющих трупов, по пути в город, где свирепствовала самая страшная болезнь, которую когда-либо знало человечество, Ланцо ди Трабиа был болен и умирал, мы распрощались возле городских стен, и, признаться, я не надеялся встретить его живым. Хотя, если честно, уже после Солезино несколько раз думал о том, что с ним случилось.

– Как поживает молодой герцог? – спросил я у него.

– Он не смог пережить мор. Как я слышал, заболел на следующий день после нашего расставания и умер в своем охотничьем доме вместе со всеми слугами. Так что я остался без покровителя и перебрался сюда. В окрестностях Солезино сейчас делать, увы, нечего.

– В Каверзере из-за прошедшего мора и того, что наследников у династии ди Сорца больше не осталось, царят беззаконие и беспорядки. – Натаниэль положил локти на стол.

– Продовольствия до сих пор не хватает, зима вышла голодной, на полях почти никто не работает, купеческие караваны тоже предпочитают обходить край стороной. Мелкие дворяне сражаются друг с другом за право стать более крупными. Болезнь обнажила старые язвы, так что теперь несколько лет в этом котле будет бушевать пламя.

– Лоренцо! – крикнул из-за стола молодой человек, очень светловолосый и светлоглазый для уроженца Литавии, что говорило о старой крови. – Ты что там застрял? Бери своих друзей и возвращайся!

– Мне и здесь хорошо, – пожал плечами Натаниэль. – Еще три бутылки вина осталось.

– Это герцог ди Козиро, владелец Ульветты и Ловирингии, зачем обижать его из-за такой малости? – сказал кавальери.

– Мы сейчас подойдем, синьор ди Трабиа, – кивнул я и, когда он ушел, произнес: – Не будем отказывать герцогу, Натан.

– На тебя это непохоже, Людвиг. Обычно ты не угождаешь всесильным вельможам. Но я не против веселой пирушки, – хмыкнул ньюгортец, вставая и беря в руки оставшиеся бутылки, собираясь направиться к чужому столу.

– Я уже достаточно нажил себе врагов среди влиятельных господ. Не вижу причин заводить еще одного. Кроме врагов нужны и друзья.

– Очень мудро, Синеглазый. Очень мудро. Гертруда будет тобой гордиться.

Было за полночь. Герцог ди Козиро, потомок королей, один из могущественнейших людей севера Литавии, богатей, повеса, игрок и дуэлянт, в залитой вином рубахе, с лихорадочным блеском в глазах, приобняв щербато улыбающегося Натаниэля, рассказывал ему на ломаном ньюгортском о том, как его дед, обладавший даром Видящего, пытался выгнать душу из фамильного замка.

От знакомства сразу с тремя стражами его светлость пребывал в полном восторге. Ему было чуть больше двадцати, он горел жизнью, жаждал приключений и оказался неплохим человеком. Вернувшийся Шуко подсел к нам, но молчал, хмурился, отвечая редко и односложно, задумчиво поглядывал себе в кружку с явным желанием посильнее напиться. Кроме нас, ди Трабиа и герцога за столом остались только четверо, остальные разошлись по домам.

Джузеппе Меризи – придворный художник, скульптор и поэт его светлости – с приятным, округлым лицом и модной ветецкой бородкой. В кожу его длинных, изящных пальцев въелась едкая краска, и от него пахло мастерской художника, несмотря на дорогие духи из Прогансу. Характер у этого человека оказался задиристый и вспыльчивый. В любой фразе, в любом жесте или взгляде он видел вызов, а слова Шуко о том, что тот не любит стихи, счел личным оскорблением, и лишь грозный окрик герцога и его гневный удар кулаком по столешнице остановил задиру.

– От Меризи много проблем, – поделился со мной ди Трабиа. – Он чертовски талантлив, почти такой же гений, как художники прошлого века, работавшие над заказами трех Пап и пяти королей, но больше занят дуэлями и безумными кутежами, чем творчеством. Он не в тюрьме лишь потому, что пользуется покровительством его светлости, но даже его терпение иногда дает трещину.

– Хорошо владеет рапирой? – Шуко исподлобья посмотрел на сидевшего по другую сторону стола от нас черноволосого мужчину.

– Не покривлю душой, если скажу, что он лучший из всех, кого я видел. Я выигрываю у него лишь каждый шестой поединок, а я был не последним фехтовальщиком в отряде герцога ди Сорца.

– По мне, лучший сейчас сидит с вашим господином, – тихо произнес Шуко, но ди Трабиа его не расслышал.

Еще одним другом герцога ди Козиро был совсем еще молодой человек, которого все называли Птенчиком. Птенчик это прозвище воспринимал совершенно спокойно, оно его абсолютно не смущало. Право слово, некоторые благородные могут не обращать внимания на такие мелочи, особенно если у них на плечах цепь с тремя крупными рубинами и знаком виноградной лозы[78] в придачу.

К нему начал задираться Меризи, но Птенчик, не стесняясь, послал его куда подальше, тут же получил вызов на дуэль (герцог был занят беседой с Натаном) и лишь рассмеялся в ответ:

– Черта с два я буду тебя убивать, Джузеппе! Ты задолжал мне двадцать флоринов, так что, пока не отдашь, забудь о поединках!

– Вечно ты уклоняешься от вызова! – недовольно ответил ему художник.

– Вечно ты не можешь провести хоть один вечер спокойно, Меризи, – проронил крепкий, низкорослый дворянин, единственный, кто был за столом без оружия. – Направь свой неуемный пыл на творчество, именем Христа тебя прошу. Не ты ли обещал закончить обеденную залу в летнем дворце еще до Пасхи?

– Я говорил, что не раньше Рождества следующего года! Чем ты слушаешь, Джанни? – огрызнулся бретер. – Займусь ею вплотную, как только завершу конную композицию для его светлости и фреску в палате торговой общины.

– Если опять кого-нибудь не проткнешь и тебе не придется уезжать из города, чтобы власти успокоились, – ухмыльнулся Птенчик.

Художник скривился и пригрозил:

– Не желаешь отведать моей рапиры, отведаешь эпиграмму.

– Пощади! – шутливо вскричал виконт, вскидывая руки. – Только не твои вирши! Не будь настолько жесток с лучшим из друзей, которые у тебя все еще остались.

Джанни и его приятель Мигель, приехавший из Дискульте, заржали.

– Мессэре стражи! – внезапно обратился к нам через стол герцог. – Никто не желает оказать мне услугу? Сегодня днем состоится финальная игра в квильчио между районами Сан-Джованни и Сан-Спирито. Двое игроков из команды, где я имею честь играть, не смогут принять участие по причине их смерти на дуэли. Вы люди крепкие, опытные. Красные были бы рады вашей помощи. Мессэре Сильбер уже дал свое согласие, нужен еще один игрок.

– Разве правила квильчио позволяют участвовать в игре тем, кто не живет в городе? – спросил я.

– В Ливетте позволяют, если приглашает капитан команды. А им являюсь я. Единственные, кто не может играть, – люди, живущие в районе, из которого команда соперников. Хотите поучаствовать, мессэре Людвиг?

На прямой вопрос следовало давать прямой ответ.

– Почту за честь.

– Чудесно! – вскричал герцог, – Лоренцо, наверное, само провидение послало нам твоих друзей!

– Вам придется взять в игру и меня, ваша светлость, – сказал Шуко. – Я не желаю пропустить все веселье.

– Охотно уступлю вам свое место, страж, – сказал Джанни. – Мои кости слишком стары, чтобы подвергать их ненужным испытаниям.

– Решено! – сказал ди Козиро. – За район Сан-Джованни будут биться не только простолюдины, дворяне, клирики, но и стражи!

Гертруда была в бешенстве, я видел это по ее глазам, хотя говорила она на удивление тихо:

– Играете в квильчио? Вы сдурели?

– Совершенно не о чем волноваться, – беспечно сказал ей Натан.

– Еще как есть. Это финал, где встречаются два района, которые вечно друг с другом конкурируют. Не обычная, проходная игра, а финал. Бьются там жестко. Жестче, чем в вашем Королевском Бобе,[79] Натан.

– Ты преувеличиваешь опасность, Гертруда. Это не страшнее встречи с окуллом. Несколько синяков и шишек нас не убьют.

– Ваши синяки и шишки сейчас меня беспокоят меньше всего. Меня волнуют синяки и шишки ваших противников. Ди Козиро сказал вам, что команду Сан-Спирито возглавляет мессэре Клаудио Маркетте?

– Нет. А кто это? – Натан делал вид, что рассматривает заточку шпаги.

– Жрец Ордена Праведности.

Шуко, порядком перебравший вина, поднял голову с дивана, куда мы его уложили, когда пришли, и сказал:

– Ну и черт с ним.

– Очень мило с твоей стороны вставить свое веское слово, – с иронией заметила она. – Как ты думаешь, что будет, если вы ему намнете бока во время игры? Политически это может вызвать кучу проблем у всего Братства, а не только у вас.

– Это вызовет проблемы, только если он злопамятный ублюдок.

– Он злопамятный ублюдок, как и все в Ордене. А мне с ним скоро встречаться, чтобы решить вопрос о правах стражей в Илиате и Сигизии. Законники наконец-то сочли возможным подумать о том, чтобы сделать нам послабление и сгладить контроль на этих островах. Это важно для всех нас. Если все сорвется из-за вашей мальчишеской дури, я самолично запихну мяч вам в глотку! У меня как раз будет немного времени, прежде чем со мной сделают то же самое остальные магистры, доверившие мне провести переговоры.

– Мы все поняли, Гера, – покладисто сказал Натаниэль, поднимая руки в жесте мира.

– Точно, – промямлил Шуко с подушек.

Гертруда обреченно вздохнула, сказав мне:

– Чтобы его и пальцем не тронули. Мне все равно, как вы это сделаете, но жрец должен остаться невредим. Если надо, то проиграйте.

– Проиграть в игре? – нахмурился Натан. – Ненавижу проигрывать.

– Я тоже этого не люблю, но игра и Братство – сейчас слишком неравноценные величины. Мы не можем добиться нормальной работы на островах уже черт знает сколько времени. Реже, чем там, стражи бывают только в Прогансу. Людвиг, проводишь меня?

Шуко сочувственно цокнул языком, Натан проронил:

– Не убейте друг друга.

Убивать мы друг друга не собирались, хотя, пока шли от арсенала через ночной сад к дворцу, Гера тяжело молчала, шагая быстро и решительно и останавливаясь лишь на освещенных участках дорожек, когда нас окликали гвардейцы, чтобы узнать наши имена.

У лестницы она спросила меня:

– Ты знаешь правила?

– Надо доставить мяч за границу поля противника любым способом.

– Не лезь в самую свалку. Ты не неуязвим.

– Постараюсь, – согласился я, чтобы хоть как-то ее успокоить. – Тебе надо выспаться.

– Кто бы еще дал мне такую возможность. У меня встреча с кардиналом Лагонежа.

– В четвертом часу ночи?

– Жизнь и политика в Риапано не знают такого понятия, как ночь. Кардинал через час уезжает, а добираться к нему в Лагонеж слишком накладно. Я скоро приду. Дождешься меня?

– Конечно.

Она устало потерла глаза, улыбнулась мне и направилась к внутреннему кольцу стен Риапано.

Я вошел в комнату. Окно было распахнуто, пахло летней ночью – такой, когда камень избавляется от набранного за день тепла, а цикады, сидящие, кажется, под каждой крышей, звенят без умолку до самого рассвета.

Проповедник валялся на кровати, Пугало расположилось на полу, с гордостью демонстрируя свой новый трофей – голову статуи, изображавшей, похоже, ангела.

– Где ты это раздобыл? – мрачно спросил я у него.

Пугало ткнуло серпом за окно, ответив, как всегда, неопределенно.

– Где бы ни взял, отнеси обратно.

Оно тут же набычилось, недовольное моим решением.

– Представь себе ситуацию: святые отцы находят это в моей комнате. Я не буду объяснять, откуда тут башка. Избавься от нее до утра.

Оно помедлило с ответом, не желая уступать сразу, затем неохотно кивнуло, подхватило голову под мышку и забралось в платяной шкаф, громко хлопнув дверью.

– Не подумай, что я тебя прогоняю, – сказал я шкафу. – Но не лучше ли тебе найти какое-нибудь другое место для ночлега?

Шкаф ответил скрипом металла по стеклу, так что даже Проповедник скривился:

– Кажется, это означает «нет».

– Ну, если передумаешь, прежде чем уйти, не забудь избавиться от головы, – еще раз напомнил я.

Но ответа не дождался, шкаф хранил тяжелое молчание.

– Что видел в городе? – спросил я Проповедника, стаскивая сапоги и зашвыривая их в самый дальний угол.

Тот блаженно улыбнулся и начал рассказывать, что исполнились все его мечты, и он увидел невообразимо-прекрасные вещи…

– Ты не слушаешь меня! – в какой-то момент сказал он.

– Слушаю, – ответил я, жестом сгоняя его с кровати. – И я, и шкаф тебя прекрасно слышим.

Старый пеликан фыркнул с некоторым раздражением и, помедлив, поинтересовался:

– Гертруда придет?

– Через какое-то время.

– Опять меня выпрете на всю ночь, – с обидой сказала душа. – Пугало вовремя спряталось. Твоя ведьма его теперь не вытащит, он как рак-отшельник, засевший в раковине.

– Пугало уже ушло.

Проповедник нахмурился, промедлил, сунул голову в шкаф.

– Действительно. Ушло. Могу я спросить?

Это было нечто новенькое, я даже приподнялся на локте. Проповеднику обычно не требуется разрешение для того, чтобы задать вопрос, высказать свою мысль, изречь порицание и неодобрение, а также пропеть «Аве Мария» мне на ухо в три часа ночи.

– Спрашивай.

– Ты никогда не говорил про Мириам. Я много раз слышал ее имя от других, но не от тебя. Что между вами произошло?

– Слишком долгий разговор, старина. Мне надо выспаться перед игрой.

Он поворчал еще немного, но, поняв, что я не собираюсь уступать, с неохотой отстал.

Колокола на церкви Сан-Антонио пробили десять утра. Шуко пальцами раздавил скорлупу грецкого ореха, извлекая содержимое:

– Вчера я был не слишком вежлив с ди Трабиа.

– Я заметил.

– Надо извиниться перед ним сегодня.

– Разумное решение.

– Он напомнил мне о ненавистном Солезино. Почему этому человеку повезло пережить болезнь, а ей – нет? Я весь вечер задавал себе этот вопрос, но мне никто на него не ответит. Розалинда умерла, словно была не стражем, а обычным человеком.

– Мы и есть обычные люди, которых кто-то наградил тем, что одни называют проклятием, а другие даром.

Он невесело усмехнулся:

– Толку от нашего дара, если из-за него случается такое. Я корю себя за то, что не оградил ее от случившегося. Ведь хотел проигнорировать тот приказ, послать магистров к черту, забрать ее и уехать, но она меня убедила не горячиться. Надо было уезжать. Надо! Мир большой, нас бы не достали.