Текст книги "Искатель, 2011 №2"

Автор книги: Алексей Шолохов

Соавторы: Станислав Родионов,Владимир Лебедев,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Что ты имеешь в виду?

– Меня принимают за агента и таким способом передают сведения. Допустим, один ботинок – одна подводная лодка, два ботинка – авианосец...

Мне захотелось защитить интеллект шпионов и сообщить, что дураков в разведку не берут, но сказал другое:

– Петр, ты бы поменьше смотрел детективы, а лучше сходил бы в театр.

– Были мы с женой на стриптизе «Лебединое озеро»...

– Ну, тогда тебе лучше на эстрадный концерт.

– Был я. Ведущие – он и она. На нем – костюм из фольги, а что на ней, то все прозрачное. Она игриво так к залу обращается: «А правда мы здесь – самая сексуальная пара?» Меня чуть из зала не вывели.

– Тебя-то за что?

– А я крикнул: «А вы секс покажете?»

Физический труд и невзгоды людей уравнивают. Там, в степи, в палатке, на каменных разломах, в шурфах и расчистках, мы о культуре не думали. Разве в городе сошелся бы я с таким, как Петя Яичкин? Но дураков вокруг множество. Тогда – почти аксиома: не любить дураков – значит быть человеконенавистником.

– Петр, может, обратимся к ученым? – предложил я, лишь бы что-нибудь сказать.

– Они трепачи. Пишут: социологи установили, что чем больше пенсия, тем жаднее пенсионеры. У меня мамаша пенсионерка, так где она, большая пенсия?

– Есть ученые толковые.

– Распушатся, как индюки. «Член-корреспондент Российской академии наук такой-то...» Сколько лишних слов. Зачем «корреспондент»? Зачем «Российской», когда ясно, что не турецкой? А зачем слово «академии»? Ведь не о ЖКХ речь?

– Так что же останется?

– Просто и понятно: член такой-то.

Во мне нарастало раздражение. Нет, не из-за злополучных ботинок. Из-за дурных птиц... Они отомстили двум из четверых, а ведь совершить насилие предложил именно этот голубоглазоморгающий человек. И его почему-то не трогают, отсюда следует, что участие птиц в эпизодах с Лехой и Макарычем – чистая случайность. Похоже, следственная работа сделала меня подозрительным, а с годами стану параноиком вконец.

И мое раздражение перешло в жалость. Передо мной сидел несчастный человек: синяк желтел спело, голубые глаза от пива заметно помутнели, совковая лопата бороды отяжеляла и пригибала голову к земле...

Можно ли пить текущую воду, не зная ее истоков? Можно ли понять события с косноязычных слов очевидца?

– Петр, а скажи-ка мне адрес своего антиквара.

Он сказал, добавив:

– Звать его Ефим Ефимыч.

Глава 4

Вернувшись домой, я почти весь вечер провозился на антресолях: искал какую-нибудь рухлядь и нашел дамские фетровые боты, видимо, еще довоенные. Фетр, когда-то белый, теперь смахивал на серый войлок, изглоданный молью. Стыдно и предлагать, но у любителей старины иные вкусы: чем древнее вещь, тем лучше. Не идти же к нему с пустыми руками...

Коллекционер, пожилой, связан с деньгами, в сущности, торгаш... Я приготовился через дверь отвечать на вопросы, кто такой да зачем пришел, но дверь открылась, стоило мне лишь назвать его имя. Я вошел и все-таки сообщил, что мне его порекомендовал Петр Яичкин.

– Вы что-то принесли? – спросил он.

Я развернул пакет с ботами. Ефим Ефимович усмехнулся:

– И что вы за это хотите?

– На ваше усмотрение.

– Знаете, возьму. На обувной фабрике создают музей обуви. Проходите в комнату.

Стены затянуты гипсовиниловыми панелями какого-то невзрачно-серого цвета, будто комната утонула в паутине. На подоконниках множество горшков с алоэ, наверняка взращиваемых в лечебных целях. На диване две кошки. На трюмо – крем для бритья «Терминатор». И не квартирный запах, а какой-то складской.

– Молодой человек, случаем, нет ли у вас ботфортов? – спросил Ефим Ефимович.

– Нет.

– Мне надоела мелочевка. Я же коллекционер, а не старьевщик. Вещь, которой пятьдесят лет, считается антикварной, а где же настоящие уникаты?

– А что это такое?

– Древние ценности.

Маленького росточка, полненький, обстоятельный; в халате, отчего казался раздутым – халаты людям с шароподобной фигурой не идут. Голос мягкий и тянущийся, как непропеченное тесто. Его взгляд поймать не удавалось: он нырял в заросли алоэ.

– Ефим Ефимович, вы, наверное, работали в музее?

– Нет.

– Кто же вы по специальности?

– Молодой человек, я не люблю вспоминать прошлое.

– Почему же?

– Всю жизнь я делал не то, что мне хочется, а то, что надо.

Таких людей большинство. Они не любят свое прошлое – оно связано с трудностями; они не любят будущее – это, по их мнению, фантастика; они любят только настоящее, сиюминутное. Но ведь я пришел по делу:

– Ефим Ефимович, а как понимать историю с Петром и ботинком?

Он сходил в другую комнату и вернулся с какой-то брошюрой. Помолчав, заговорил, не уверенный, что мне это интересно:

– Могилу Гоголя вскрывали дважды: до революции и после. Первый раз под руководством известного коллекционера Вахрушева, второй раз командовали наши интеллигенты...

К чему рассказывает? Но на допросах я приучил себя все выслушивать до конца.

–...И те, и другие забирали что-то из одежды писателя, скелета и даже череп. Растащили все на сувениры.

– Ефим Ефимович, зачем мне это знать? – все-таки не вытерпел я, потому что в прокуратуре меня уже могли искать.

– Не интересно?

– Очень интересно, но у меня рабочее время.

– Рассказываю к тому, что при последнем вскрытии могилы директор кладбища прибрал себе ботинки писателя.

Догадка мелькнула, но ей было не пробиться сквозь здравый смысл. Я спросил почти стеснительно, будто речь шла об интиме:

– Ефим Ефимович, вы хотите сказать...

– Да-да, это ботинок Гоголя!

Говорят, «несварение желудка», а есть понятие «несварение мозга»? У меня он «варить» перестал. Ботинок Гоголя... Впрочем, чему я удивляюсь? Есть же диван Пушкина, пропитанный кровью, на котором он умер. Определив, что я прихожу в себя, Ефим Ефимович сообщил:

– Сплошная криминальная история. Родственник писателя, морской офицер, череп вывез в Италию, в чемоданчике...

– Значит, за ботинком охотится преступник? – поторопил я его.

– Точнее, другой ценитель раритетов.

– А вы знаете – кто?

– По словам Петра, на него напал некто Пиксель. Он работает сразу на нескольких скупщиков.

– И сколько же может стоить этот ботинок?

– Думаю, не менее полумиллиона.

Пиксель... Уже что-то. Надо подключить уголовный розыск и дать письменное задание. Я представил его: «Прошу установить гражданина по кличке Пиксель, который украл у гражданина Яичкина ботинок, принадлежавший писателю Гоголю...» Ребята в милиции обхохочутся. Оставалось только просить майора Леденцова о неофициальной услуге.

Ефим Ефимович принялся ходить по комнате скорым шагом, вернее, кататься – ведь шары круглые. Возбудила его, похоже, полумиллионная цена ботинка. Меня же перевернуло подлое отношение потомков к Гоголю. Что это: низкая культура, жадность, мода или просто элементарная дикость? Вот бы возбудить дело о надругательстве над прахом великого писателя, я бы за него взялся...

– Молодой человек, Петр говорил, что вы адвокат?

– Да, – пришлось мне согласиться.

– Вы с презрением смотрели на эти боты и на мою деятельность... Но где взять настоящие раритеты? В нашем доме, на девятом этаже, в сто первой квартире проживает Лилиан Казимировна, вдова известного геолога. У нее изумительная коллекция минералов, а продавать не хочет. Петру подарила камешек, отвращающий от спиртного. Но дело не в этом...

Я глянул на часы. Мне давно пора в прокуратуру, и узнавать, в чем там дело у Лилиан Казимировны, было уже некогда. Моим отсутствием мог поинтересоваться прокурор. Попробуй объясни ему, что возил боты к старьевщику, поскольку ищу ботинки Гоголя.

– А в чем дело? – спросил я, вставая.

– У вдовы есть истинное чудо: стеклянный куб с внутренним магическим светом. Попрошу Петра разузнать детали. Тем более что вдова просила помочь.

– В чем?

– Лилиан Казимировна – дама с закидонами. Якобы ей мешает какая-то птица. Вот пусть Петр эту пернатую и отпугнет.

Я опять сел. Ослышался? Переспросить? И тем выказать свой интерес? Он захочет узнать причину...

Птицы... Все же они добрались и до третьего. Если так, то какая, к черту, мистика? Реальная месть по заранее обдуманному плану.

– Ефим Ефимович, не посылайте Петра.

– Почему?

– Я сам к ней схожу...

Глава 5

Я поднялся на девятый этаж и остановился у двери квартиры номер сто один. У меня не было «легенды»: кто я, откуда узнал ее адрес, зачем пришел?.. Сочинить повод просто – сложнее перейти от него к птицам. А надо ли что-то сочинять? Появится неестественность, сбивчивость... Не проще ли быть правдивым, почти правдивым. В конце концов грань соприкосновения нашлась: ее покойный муж был геологом, а уж я в геологические экспедиции поездил...

Я нажал кнопку звонка. Из квартиры отозвался далекий женский голос. Но не объяснять же с лестничной площадки, кто я такой и что мне надо. Я достал удостоверение и приложил к глазку. Дверь открыли.

– Вы из милиции?

– Из прокуратуры. Мне надо с вами поговорить.

И я вторично развернул удостоверение. Теперь она прямо-таки изучила его и повела меня в комнату весьма неуверенным шагом. Я заговорил торопливо, чтобы хоть в какой-то степени заинтересовать ее своим присутствием. Она спросила иронично:

– Какая-нибудь уголовщина?

– Лилиан Казимировна, дело у меня сугубо личное. На теплый прием я не рассчитываю, но на некоторую помощь надеюсь.

Она села и предложила сесть и мне. Значит, заинтересовалась. Но заинтересовался и я. По рассказу Ефима Ефимовича выходило, что хозяйка этой квартиры – вздорная старуха с причудами. Я же увидел женщину лет пятидесяти: высокую, стройную, в элегантных брючках, энергичную... Правда, ее стройность оборачивалась геометрической худобой – того и гляди, сложится пополам.

– Лилиан Казимировна, в свое время я поучился на коллекторских курсах и семь лет проработал в геологических партиях рабочим и коллектором: рыл шурфы, разбирал образцы... И заочно учился на юридическом факультете...

Я остановился, потому что ее пальцы нетерпеливо бегали по спинке дивана. Но перейти к сути я не мог без каких-нибудь пояснительных слов.

– Лилиан Казимировна, все семь лет я вел дневники, описывал людей, маршруты, природу, шурфы... Этих дневников скопилось штук двадцать.

– У моего мужа их целый шкаф.

– Да, он же был геолог.

Она встала и двинулась по комнате с такой силой, что на журнальном столике шелестнула газета.

– Геолог? – не то спросила она меня, не то передразнила. – Он объездил всю Россию вдоль и поперек; доктор наук, издал пять монографий; именем мужа названы два месторождения.

Ее реакция подзарядила меня надеждой. Женщина рассказывала про мужа быстро и слегка раздраженно. Кроме ее слов, я уловил непонятное, почти стеклянное цоканье. У нее что-то с зубами? Бусы, они цокали: крупные, видимо, халцедоновые бусины стучали друг о друга. Внезапно Лилиан Казимировна остановилась напротив меня, словно захотела послушать цоканье бусин вместе со мной:

– Молодой человек, а зачем вы говорите мне о своих записных книжках?

– Лилиан Казимировна, я пишу книгу с рабочим названием «Дневник геолога».

Сразу две неправды. Книгу еще я не писал, а лишь собирал материал. И называться она будет не «Дневник геолога», а «Дневник следователя». Собирать материал о следователе не нужно: он сам шел в руки ежедневно. Да и неважно, геолог или следователь – была бы личность оригинальная.

– Молодой человек, что же вы хотите от меня?

– Вы сказали, что сохранился полный шкаф дневников вашего мужа.

– Рабочих дневников с описанием маршрутов, – уточнила она.

– Наверное, есть какие-то записи, наброски, письма... Хотелось бы взглянуть.

– Извините, но передать архив в незнакомые руки я не могу.

– Ну а рассказать о нем?

Она молчала. Мне показалось, что на ее глаза набежала влажная пленка. Вспомнила мужа... Впрочем, есть люди с беспричинно-мокрыми глазами. Она решила:

– Не расскажу, а лучше покажу.

– Фильм?

– Нет, его комнату.

Мы туда пошли. И я понял ее замысел: ничто так не говорит о человеке, как его жилище...

Одна стена занавешена геологической картой России. Вторая – заставлена книгами. Третья стена расцвечена множеством фотографий, на которых реки и валуны, расчистки и горные выработки, земные трещины и вулканы, загорелые геологи и лохматые собаки... Над книжными стеллажами, почти под потолком, синели крупные буквы: «Молотком и разумом». Я узнал этот старинный девиз геологов.

– Максим не любил сниматься, – сказала она, решив, что я ищу его на фотографиях.

– Почему?

– Знал, что долго не проживет.

– Несчастный случай?

– Можно сказать и так: облучился в урановых шахтах Северного Казахстана еще в молодости. Лучевая болезнь... Хотя в экспедиции мог бы уже не ездить: собранных им материалов хватило бы на десяток полевых сезонов.

Я споткнулся о сооружение, которому здесь вроде бы не место. Раскладушка... Неужели геолог на ней спал? Лилиан Казимировна заметила мое удивление:

– Он презирал городскую жизнь. На дачу не ездил, машины не покупал, телевизор не смотрел.

– Что, никаких увлечений?

– Что вы, множество. Изучал метеорит «Омолон», упавший в Магаданской области, который старше Земли и, может быть, прилетел с Марса. Увлекся новым направлением – генетико-информационная минералогия... Мечтал создать геодром под открытым небом – музей всех геологических пород России.

Она вдруг обернулась и сказала виноватым голосом:

– Максимушка, извини, мы тебя потревожили...

Глава 6

Я огляделся непроизвольно. Разумеется, в комнате, кроме нас двоих, никого не было. Не передо мной же она извинялась, да я и не Максимушка. Понятно: для этой женщины муж оставался живым, и его дух витал в этом кабинете.

– Лилиан Казимировна, вы, так говорите, будто он здесь присутствует...

– Присутствует, – заверила она убежденно.

– Вы говорите образно, – выразил я свое понимание.

– Нет, в прямом смысле. – И добавила, уже не мне: – Максимушка, мы сейчас уйдем.

Она подошла к отрезку полки, предназначенному для всяких слоников и вазочек. Вместо них там стояло блюдо, которое искрилось от камней, насыпанных в него высокой горкой. Но Лилиан Казимировна обращалась не к блюду, а к предмету загадочному...

К кубу, вроде бы из стекла... Все его острые грани были окантованы светлым металлом – как закованы. Что было внутри, я разглядеть не мог, но вспомнил: Ефим Ефимович называл этот куб не то артефактом, не то раритетом.

– Вот Максим, – сказала Лилиан Казимировна, кивнув на куб.

Видимо, я сделался чуточку, как теперь говорят, неадекватным, потому что начал озираться в поисках куба в человеческий рост. Поскольку не нашел, то адекватность ко мне вернулась. Вернулась, потому что в центре куба сверкнула каменная грань. Все-таки Лилиан Казимировна определяла жизнь витиевато. Наверняка это образец какого-нибудь редкого минерала, привезенного из экспедиций: И я спросил:

– В кубе, видимо, камень необыкновенный?

– Да, бриллиант.

Я не стал поправлять, что в природе бриллиантов нет, а есть алмазы. Камни дорогие, но что в них необыкновенного, когда их носят в серьгах и перстнях.

– Видимо, у вашего мужа с этим бриллиантом что-то связано?

– Он его не видел и видеть не мог.

– Значит, камень вы нашли после его смерти?

– Нет, не угадали...

Лицом она сказала больше: не угадал и не угадаю. Я предположил, что алмаз связан с каким-то древним народом, с какой-нибудь легендой, с мистикой. Подобная история для моих дневников – находка. Я зашел с другого бока:

– Лилиан Казимировна, как следует понимать, что это не бриллиант, а ваш муж?

– В прямом смысле.

– То есть муж был вам дорог, как бриллиант? Или вы купили этот камень и назвали его Максимом? – уже несколько нервно спросил я.

– А вы присмотритесь.

Я присмотрелся. Не разбираюсь я в каратах, но это был довольно-таки крупный алмаз. И я не мог понять, что его держит: висит он в этом кубе, будто и не камень вовсе, а тополиный пух на ветру. Я всматривался, как и было велено. И тогда... Нет, солнца за окном не было, никакая лампа не включалась, очки мои сидели на переносице крепко, и мир не искажали. Но бриллиант сверкнул, будто сам повернулся ко мне другой гранью. Это сверкание походило на коротенькую молнию, которую мои сильные очки еще больше усилили и вонзили в мозг.

– Пойдемте пить кофе, – устало предложила хозяйка.

Мы переместились на кухню. Я молчал, задавленный собственными вопросами. Объяснять-то должна она, но Лилиан Казимировна угрюмо ставила чайник. Я огляделся. Кухня показалась мне полупустой: не блестела нержавейка, не белел фарфор, не было никакой кухонной техники. Я надеялся угоститься каким-нибудь необыкновенным напитком, каппучино или кофе по-венски, к примеру, но на стол поставили банку с обычным растворимым кофе и сахарницу: ни пирожка, ни печенья...

– Я прочла в удостоверении, вас звать Сергей Георгиевич?

– Да.

– Вы сидите на табуретке?

– На ней, – подтвердил я.

– У меня нет ни кресел, ни мебельных гарнитуров, да и стульев нормальных нет.

– Не в мебели счастье, – брякнул я.

– У меня нет ни дорогих туалетов, ни мехов...

– Сочувствую.

– Дачу вот продала...

– Жаль, – сказал я, поскольку она ждала от меня какой-то реакции.

– У нас в банке лежала крупная сумма, забрала все подчистую. Сергей Георгиевич, почему вы не спрашиваете, куда я девала все деньги?

– И верно, куда вы дели такие большие деньги?

– Истратила на похороны Максима.

– Такие были пышные? – видимо я слегка усмехнулся.

– Знаете, сколько стоила доставка тела Максима в Швейцарию?

Теперь уж я усмехнулся не слегка. К людям с рыбьей моралью – рыба ищет, где глубже – я относился с некоторым подозрением. Едут за рубеж, потому, что там хорошо; будет у нас хорошо – вернутся. Но чтобы отправляли мертвых туда, где хорошо... Неужели так завещал геолог?

– У мужа там кто-то похоронен?

– Нет.

– Тогда зачем же? – вырвалось у меня почти ожесточенно.

– В Швейцарии есть фирма, которая кремирует тело, а прах по специальной технологии превращает в алмаз.

Она еще что-то объясняла, но догадка легла на мои уши, закрыв их для необязательной информации. Я спросил недоверчиво:

– Фирма официальная?

– Да, и желающих очередь.

Спросить я хотел не про фирму: то, что хотел спросить, никак не выговаривалось моим языком.

– Максима Петровича кремировали?

– Да.

– И это... превратили?

– Вы же видели: бриллиант в стекле – это Максим.

Я не поверил, потому что не может быть. Да, время несется с сумасшедшей скоростью: пересаживают органы, удлиняют ноги, оплодотворяют в пробирках, рожают чужого ребенка, заменяют суставы, сердечные клапаны и прочие детали человека, перекраивают лицо до неузнаваемости... Но превратить умершего человека в камень? Муж в стеклянной баночке? Как же Лилиан Казимировне не страшно жить в квартире и ежедневно-еженощно видеть окаменевшего супруга? Постепенно я успокоился, тем более что она, заметив мое возбуждение, долго молчала. В конце концов, прах умерших развеивают по ветру, пускают по рекам, опускают в океан и просто хранят в урнах дома. И разве лучше уложить тело в деревянный ящик и оставить гнить под землей, в одиночестве, на холодном кладбище?

Лилиан Казимировна вздохнула и стала говорить внушительно, будто до сих пор я не понимал ее слов:

– Где-то в Сибири, в одной пещере лежит кристалл, длинной метра полтора. Он светится белым незатухающим светом. Считается, что камень получает информацию из космоса и управляет всей жизнью на Земле. Человеку можно его увидеть только один раз в жизни – Максим был в этой пещере...

Я толкнул свою память: не забыть бы записать в дневник. Лилиан Казимировна, видимо, устала: лицо сделалось суше, в нем проступило что-то иконное. Чтобы снять молчаливую напряженность, она предложила:

– Сергей Георгиевич, не хотите глянуть на камни, собранные Максимом?

Разумеется, я хотел. Мы вернулись в комнату к блюду с образцами пород. Я сообразил, почему именно блюдо, а не ларец, сундучок или коробка – так они открыты свету, поэтому на солнце камни играли разноцветьем. Я начал их перебирать: все камешки не обработаны, им не придана форма, они не отшлифованы.

Кусок бледно-зеленого малахита с белесыми полосками... Розовый камешек, скорее всего, александрит... Светло-чайный топаз... Лазурит, как лазурное небо... Красный камешек, наверное, рубин... Кристалл густо-зеленого изумруда: не из африканских ли копий Клеопатры?.. Прозрачный лимонно-желтый, нежели алмаз?.. Сапфир, наверняка сапфир, с хорошо выраженным эффектом «кошачьего глаза»...

– Лилиан Казимировна, я не минералог, но, по-моему, это же все драгоценные камни!

– То-то их воруют...

– Кто?

– Форточку я держу открытой. Как-то влетела большая птица, покружила по комнате и вылетела вон. На второй день опять появилась, схватила камень и улетела.

– На ваших глазах?

– Именно.

Она замешкалась. Я смотрел на нее выжидающе. Помолчав, Лилиан Казимировна как бы ответила на мой ждущий взгляд:

– Глупость, конечно... Со столика пропали мои очки. Все обыскала – нету. А во дворе ребята слепили снежную бабу. Иду мимо и вижу – а баба-то в моих очках!

Я улыбнулся. Этим смешным рассказом она сгладила мистический подтекст нашей встречи. По ее напряженным губам я догадался, что она хочет что-то добавить. Мне надо бы иметь какое-нибудь записывающее устройство, потому что нельзя уповать на собственную память – ускользают подробности. Маленькую подробность она добавила:

– Петр, знакомый Ефима Ефимовича, иногда мне помогает по хозяйству... Обещал этих птиц распугать.

– Лилиан Казимировна, Петра в квартиру не пускайте! – чуть ли не приказал я.

– Почему?

– Птицы охотятся не за камнями, а за Петром.

Глава 7

Я, конечно, проверил: в Швейцарии существовала – а может, и сейчас живет – фирма под названием «Альгорданза». Она кремировала тело, а потом пепел превращала в алмаз, который после огранки становился бриллиантом. Можно было из близкого человека сделать перстень или кулон. И правда, в эту фирму была очередь.

Мистика, фантазия, глупость... Наверное, всего понемножку. Но после знакомства с жизнью геолога и его женой расследование моих текущих дел показалось занятием нудным... Заодно я понял, чем плохи наши криминальные сериалы: вроде бы приличные артисты – молодые, талантливые; вроде бы добротные сюжеты – американские, закрученные; вроде бы серию за серией лупят по морде и громоздят трупы, а неинтересно до скуки. И не оттого, что из фильма в фильм гонят примерно одно и то же.

Неинтересно, потому что нет тайн.

Я сидел в своем кабинетике и листал том уголовного дела. Как же нет тайн? Вот она...

По коридорам и аудиториям института бродил не то студент, не то чей-то знакомый. Короче, примелькался. Как-то он прошел в деканат с большим тортом и пожелал увидеть декана. Того на месте не было. Тогда парень попросил секретаршу отнести торт в кабинет и поставить на стол декана. Секретарша, естественно, спросила, от кого торт, потому что ее об этом спросил декан. «От блондинки», – был краткий ответ. Молодой человек ушел. Секретарь отнесла торт, и она не была бы женщиной, если бы не заглянула в коробку... Взрыв убил ее мгновенно.

Террориста мы нашли, о чем я когда-нибудь напишу. Я про тайну... Найти преступника – еще не значит раскрыть тайну. Частенько сюжет разворачивается после задержания убийцы, и он, бывает, заинтриговывает покруче самого преступления.

Звонил невозмутимый телефон. Вернее, хладнокровный. Допрашиваю ли я, много ли свидетелей вызвано повестками, обдумываю ли версию, пишу ли обвинительное заключение – он звонит как ни в чем не бывало. Я снял трубку и услышал, как мне показалось, женский, а точнее, бабий, голос:

– Сергей Георгиевич, беспокоит вас Ефим Ефимович...

– A-а, здравствуйте, – с подъемом отозвался я, изображая радушие.

– Вчера вас вспомнил, Сергей Георгиевич. Ехал мимо прокуратуры.

– И куда ехали? – поддержал я разговор.

– На фестиваль вещей ручной работы.

– Есть фестиваль лоскутного шитья, – пришлось поддакнуть и мне.

– Сергей Георгиевич, в вашем районе есть бутик винтажной одежды.

Мне хотелось узнать, что это за одежда. Пересилило другое желание: зачем он звонит? Такие люди, как этот антиквар, ничего зря не делают. Я решил ему подсобить приятной темой:

– Удалось ли, Ефим Ефимович, из старенького приобрести что-нибудь новенькое?

– Теперь все стали хитрыми. Нашел мужика с яйцом, так не хочет продавать.

– Ну, не с одним же ему оставаться, – пошутил я в духе современной эстрады.

– Яйцо кузнецовского фарфора, конец XIX века. Зато я купил у него гильотину, – видимо, пошутил он в духе «Комеди-клаб».

– Настоящую?

– Игрушечную.

Я поморщился. Интернет набит всякой глупостью, кино показывает всякую гадость, в романах прочтешь всякую пошлость... Вот Для детских игр гильотинку сварганили. И удивляются, отчего наша молодежь стала такой жестокой? Антиквар просек мое настроение и сообщил торопливо:

– Сергей Георгиевич, я приглашаю вас завтра на ланч. Извините, что сам не приехал, но на ланч принято приглашать именно по телефону.

– Вы меня удивили, – только и нашелся я.

– Сергей Георгиевич, ничего особенного: заливной поросенок под клюквенную водку...

– Спасибо, но я не пью клюквенную водку, особенно на ланч.

Во мне гнездилось качество, которое надо было изживать. Я имею в виду немотивированную антипатию к человеку. Ну почему мне не нравится этот антиквар? Что-то интуитивное? Как говорит прокурор района: «Интуицию к делу не подошьешь».

– Сергей Георгиевич, мне кажется, что вы не одобряете мою коммерческую деятельность. Но я тоже хочу бессмертия.

– Не уловил...

– Чтобы стать бессмертным, надо иметь собственность, которую можно оставить потомкам. Этим продолжишь свое посмертное существование.

Я усмехнулся – в трубку. Люди тысячелетиями думали, как бы научиться жить после смерти, а оно вот как просто – скопи барахлишка и напиши завещание. Выходило, что олигархи и прочие миллионеры обеспечили себе бессмертие?

– Ефим Ефимович, у вас ко мне дело?

– Нужен совет. Петра Яичкина вы знаете хорошо... Можно ли ему поручить серьезное дело?

– У Петра есть крупный изъян – он любит выпить.

– Надежный ли он человек?

– В полевых условиях не подводил.

– Спасибо, – кончил он разговор, догадавшись, что я занят.

До пяти вечера я допрашивал свидетелей сразу по трем делам. В пять пришлось разбираться с полупьяной женщиной, квартиру которой обокрали: деньги целы, одежду не взяли, вещи не тронули, на электронику не обратили внимания... Нет кражи, но женщина уточнила – украли ребенка.

В семь вечера я устало сделал кофе и выпил две чашки. В семь тридцать я замкнул сейф, намереваясь идти домой. Но в семь тридцать в кабинет виновато заглянул Петр. Я велел:

– Входи и рассказывай, какие у тебя дела с Ефимом Ефимовичем.

– Вот иду к нему узнать...

Полевая бородка со временем начала желтеть. Похоже, что ее желтизна переползла на прическу, которая стала буреть. Лишь наивно-голубой взгляд не менялся, лишь прибавилось, я бы сказал, вытаращенности.

– Как жизнь, Петр?

– Жду.

– Чего?

– Появления среднего класса.

– Тебе-то зачем?

– Как же... Я не мог понять, к чему возрождать буржуазию. Мне объяснили: будут богатые, и мы заживем лучше. Появились олигархи, а мне по-прежнему живется хреново. Мне говорят «Подожди, народится средний класс, и мы заживем». Вот и жду.

– Работу лучше бы нашел нормальную, чем быть на побегушках у старьевщика.

– Я привык шурфы рыть, а зимой что?

Шурфы он бил почти в любой породе, даже в галечном конгломерате. Поэтому его голос сделался каким-то пружинистым. Мною замечено, что слабые люди в отстаивании своей правоты очень агрессивны.

– Петр, я ухожу домой. Позвони мне завтра и расскажи, что от тебя нужно антиквару.

Мы вышли на улицу. Легкий морозец освежил мою голову, поэтому я вспомнил:

– Петр, чем кончилась история с ботинком Гоголя?

– Ефим Ефимович нашел ему замену.

– И что отдали вместо?

– Ботинок Хрущева.

– Какой ботинок? – не понял я.

– Тот, которым Хрущев в ООН стучал по трибуне.

Глава 8

Я старался вникнуть в психологию уголовников, с которыми общался лишь на допросах, и докапывался до глубинных струн их душ, а вот психология Петра, с которым провел не одно лето, оставалась для меня загадкой. Он же общался с геологами, студентами, со мной, в конце концов, общался. И, похоже, ни к кому не прикипел. А вот к Ефиму Ефимовичу его тянет, словно буксирным тросом. Из-за денег?

Мне не спалось. С полуночи начала мучить изжога. Пришлось выпить соды. Изжога ушла куда-то вниз, как провалилась. Поскольку соду запивал теплой водой, то грел чайник; поскольку чайник горячий, почему бы не выпить чашечку кофе? Провалившаяся было изжога вернулась. Ну, выпил соды... Спать расхотелось окончательно. Если нет сна, то приходят мысли. Например, о моем дневнике, к которому не прикасался неделю. Но концепция сложилась...

Каждая глава «Дневника следователя» будет построена трехчастно. Часть первая: рассказ о каком-нибудь заковыристом расследовании заковыристого преступления. Часть вторая: криминально-юморной эпизод, которых у меня полно. Часть третья: краткая философско-криминальная мысль. Любителям детектива пошла бы часть первая, часть вторая для отдыха и улыбки, часть третья для думающих.

Телефон... Хорошее название для детектива: «Ночной звонок». В трубке я услышал голос прокурора района:

– Сергей Георгиевич, придется вам ехать на происшествие.

– Есть же дежурный по городу.

– Занят на пожаре.

– А я дежурю завтра...

– Сергей Георгиевич, завтра давно наступило. За вами послана машина.

Я ехал, не спрашивая оперативника, что случилось и где. По пустяку следователя прокуратуры ночью не потревожат. Скорее всего, где-то в центре нашего района, потому что машина шла какими-то дворами и проездами. После очередного поворота во мне забрезжило что-то вроде смутной тревоги. Еще один поворот, и автомобиль выскочил к дому, хорошо мне знакомому. Здесь жили антиквар и вдова геолога.

У парадного стояли люди и две машины. Я подошел: теперь оперативно-следственная бригада укомплектовалась полностью. Не хватало лишь виновника этого сборища – трупа. Он был тоже здесь, лежал на узком отгороженном газоне, примыкавшем к стене дома. Мне показалось, что нижняя часть лица прикрыта светлой тряпкой. Это борода. Боже...

Петр!

Оперативники, судмедэксперт, криминалист и понятые смотрели на меня, на остолбеневшего. Сбежать бы отсюда и передать дело другому следователю... Но бросить место происшествия я не имел права. Опер Леденцов решил вернуть меня к работе:

– Похоже, что упал с крыши.

Что там делать Петру? Ответ я не услышал, а увидел: он, ответ, лежал в двух метрах от трупа. Криминалист сфотографировал этот предмет отдельным ракурсом...

Стеклянный куб. Внутри бриллиант, который в свете фонарика блеснул тускло и обидчиво...

Мое сознание заработало: его подтолкнула едкая догадка. С крыши ли упал Петр? Я послал ребят глянуть и заодно толкнуться в две квартиры: сам я пока не мог, потому что судмедэксперт уже начала осматривать труп.