Текст книги "Искатель, 2011 №2"

Автор книги: Алексей Шолохов

Соавторы: Станислав Родионов,Владимир Лебедев,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– И что же это было? – недоверчиво спросил Петр.

– Потусторонняя сила, – заверил Леха.

– Еще одна сказка, – заверил Эдик.

– Сказка? – удивился Леха. – А всех буровиков, кто видел. эту тварь, постигла разная печальная участь. Начальника участка вообще посадили за хищение собственности: чтобы избавиться от этой дьявольской буровой, он продал ее не то в персидские халифаты, не то в арабские эмираты.

Что-то подобное я читал в какой-то газетке. Якобы рабочие случайно добурились до ада, якобы буровой мастер отравился серными испарениями, якобы вылетевший дьяволенок залетел на двор птицефермы и своей адской вонью передушил всех кур-несушек.

– Это из области фантастики, – заговорил Макарыч. – А вот в Новгородской области одно время были шахты по добыче бурых углей. Пласты тонкие, добыча нерентабельная... Да еще взрыв метана случился и завалило трех парней. Шахту прикрыли. Вроде бы все, да осталась загадка: два тела нашли, а третьего нет. Все перекопали-перебурили – нет трупа. Поиски остановили. Только на терриконе начала возникать фигура. Откуда? Ни жилья кругом, ни леса, ни туристов...

– Кто-то поселился в заброшенной шахте. Бомжи? – решил Петр.

– Устье шахты забетонировали.

Все молчали, потому что догадались, кто это мог быть. Произносить же вслух – язык не поворачивался.

– Погибший третий рабочий? – повернулся-таки у Лехи.

– Угадал на пятьдесят процентов, – сообщил Макарыч.

– Ну а остальные пятьдесят? – поторопил я.

– Это был не он сам, а его дух.

– Чертовщина какая-то, – бормотнул Эдик.

– Она и есть. В точку, – подтвердил Макарыч. – Двое шахтеров, оставшиеся тогда в живых, решили проверить – может, и вправду их приятель там бродит. В лунную ночь залегли невдалеке, и ровно в двенадцать часов на терриконе появилась фигура: в рабочей спецовке, в каске. Точно, он – третий. Ребята – к нему, а тот помахал им рукой и пропал, как растворился.

– Сказки старого шахтера, фольклор, – вздохнул я.

– Сказки не сказки, а видели его многие.

Эдик не то улыбнулся, не то скривился. Мне показалось, что в его рыжих волосах мелькнула чернота. Лицо его заметно осунулось за ночь: очки не сидели на носу, а как-то болтались. Он сказал задумчиво:

– Что искать мистику далеко, если она у нас под боком.

– Где? – не поверил Петр.

– Например, заброшенный колодец с черной водой...

– Лягушки там, а не мистика, – устало заметил Леха.

Эдик усмехнулся пренебрежительно:

– Вон за той сопочкой стояла рота солдат. Они колодец и вырыли. Одна из вольнонаемных из обслуги влюбилась в солдата. Якобы на взаимной основе. Встречаться им приходилось изредка, поэтому переписывались. Солдат так красиво сочинял, что она плакала от радости и умиления. В общем, любовь. Как-то вечером она попыталась вызвать его на свидание, но он был в карауле. Солдаты начали ее утешать такими знакомыми словами, будто его письма наизусть выучили. И каждое предложение сопровождали хохотом да солдатскими шуточками. И девушка догадалась, что письма эти трепетные сочинялись всей ротой.

– Колодец-то здесь при чем? – не уловил Макарыч никакой мистики.

– Девушка бросилась в этот колодец и утонула, – кончил историю Эдик.

– Из-за любви? – усмехнулся Петр.

– Из-за обмана, – поправил Леха.

– Из-за обиды, – уточнил Эдик.

Я обратил внимание на лица ребят: они стали походить друг на друга, как братья. Что их побратало? Интерес к байкам, общие неприятности? Лица выражали прямо-таки физическое напряжение, словно на плечах каждого лежал груз. Да нет, не груз: они вслушивались – не шуршит ли трава под легкими шагами Катерины...

Видимо, байками ребята хотели разрядить тишину. Но после разговоров она сгустилась до плотности того самого груза, который лег на плечи. Не суетились птички, не пищали суслики... Или мы оглохли от тишины?

По земле словно прополз непонятный звук. Мы переглянулись. Звук, глухо-деревянный, повторился. Не знаю почему, но мы уставились на колодец.

Из него что-то бесшумно выскочило и не то убежало, не то улетело.

– Степной волк, – предположил Леха.

– Он разве летает? – удивился Петр.

– Птица, – заверил Макарыч.

– Крупная, – подтвердил Эдик.

– Показалось, – решил я.

Не сговариваясь, мы вскочили и ринулись к колодцу. Его полусгнившая деревянная крышка были откинута. Мы заглянули...

Труп Катерины плавал лицом вверх...

Глава 6

Казалось бы, я знал, что судьбы людей схожи до микрона – все люди непременно умирают. Между началом жизни и ее концом лежит судьба. Или судьбинушка? Есть иное обозначение судьбы – что на роду написано. Кто пишет, зачем, и не забывают ли писать? Катерине забыли... Неужели ей на роду было написано захлебнуться в зловонной жиже?

Приехавшая за нами машина отправилась в райцентр за милицией. Началась процедура, которую нормальному человеку лучше не видеть. С запоздалой тревогой я представил, что скоро это будет моей работой – осматривать места преступлений.

Следователь допрашивал нас поодиночке в кабине милицейской машины. Ребята рассказали все до мелочей. Глаза бы мои на них не смотрели... Макарыч как бы потерял в ширине плеч, волосы Эдика из рыжих сделались просто желтыми, Лехины космы вообще обесцветились, бородка Петра стояла дыбом... В экспедициях я попадал в положения крайние и опасные: и шурфы на меня обрушивались, и тонул в Уссури, и машины переворачивались... Но ни разу я не оказывался в ситуации мистической.

Из разговора со следователем я понял, что он даже уголовного дела не возбудит. Элементарное самоубийство на бытовой почве – пьяная девица провела веселую ночь, а когда протрезвела, то со стыда кинулась в заброшенный колодец. Катерина уже ничего не расскажет, а ребята все сходились в том, что все произошло по взаимности – дескать, эротический эксперимент. Я же спал – не свидетель. Было также понятно, что следователь не хочет портить статистику и вешать на район тяжкое преступление.

Я еще не знал, что девяносто процентов изнасилований совершается по пьянке. Но я уже знал, что пропаганда секса стала не просто откровенной, а навязчивой до агрессивности.

Знала ли это Катерина? Наверное. В ее палатке нашли журнал, в котором была статья, осуждающая разврат и распущенность. А на последней странице была реклама массажных круглосуточных салонов и секса по телефону. Тогда мне пришла мысль: не выбросить ли из уголовного кодекса статьи о половых преступлениях, как отжившие?

До похорон мы жили на базе – задержались на три дня. На похороны ребята все-таки не пошли – боялись. Чего? Увидеть мертвое тело девушки? Или совесть не пускала? Я же поехал на поселковое кладбище и выразил родственникам соболезнование. По-моему, они его не приняли, чувствуя в этой смерти какую-то неправду.

Катерина лежала в гробу. Я смотрел на ее лицо и думал... Мы судим о смерти со здравых позиций. Считаем, что мертвым не больно, поэтому закапываем их в землю или сжигаем. А если покойнику больно иной, нечеловеческой болью?..

Вечером мы сели в поезд. Возвращение из экспедиции – дело радостное. Но на этот раз мы не пили пиво и не разговаривали, а только изредка перебрасывались словами. Уже подъезжая к своему городу, Макарыч не удержался от тяжких слов:

– Сергей, прости нас, дьявол попутал...

– Один? – вроде бы удивился я.

– Кто «один»?

– Один дьявол попутал всех четверых?

Эдик нервно поправил очки:

– Сергей, не презирай нас.

– Это почему же?

– Ты не сможешь презирать нас сильнее, чем мы сами себя презираем.

Леха его поддержал:

– Сергей, даже государство объявляет амнистии.

– Ты это к чему?

– Мы раскаялись на все сто процентов.

Но и Петр не промолчал:

– Сергей, накажи нас, как делают в каком-то там эмирате.

– А как делают в эмирате?

– Сажают в мешок и запускают туда ядовитую змею.

– Нет у меня на вас четырех змей...

В городе мы расстались на вокзале. Лишь одно я им пообещал: ничего и никому не рассказывать. И не портить нашу дружбу упреками. Впрочем, доведется ли нам встретиться, потому что все мы по разным причинам с экспедициями завязывали. И выходило так, что я стал для ребят вроде судьи. Правда, меня и раньше обзывали борцом за высокую мораль. Этих об-зывалыциков я понимал – с низкой-то моралью живется проще и удобнее.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Заочное образование считается не совсем полноценным, поэтому я учился особенно старательно. Готовился стать отменным следователем по особо важным, разумеется, делам. Нажимал на уголовное право, уголовный процесс и криминалистику. Само собой, предвидел трудности. Из телесериалов знал, что преступления бывают закручены в спирали, у которых нет ни конца, ни начала. И вот я их раскручиваю виток за витком. Изучить законы просто, да и чего их учить – кодексы всегда под рукой, да еще и с комментариями. Мне не хватало следственной сноровки. Например, допрашивая, я увлекался жизнью человека и мог вместо тридцати минут просидеть с ним два часа.

А трудности? Их было навалом.

Я не принял замены понятия «романтика» скучным словом «экстрим». Поработав следователем, кажется, стал понимать, в чем различие этих двух понятий. Романтика – это высокое небо, палатка, травяной настой воздуха, каша с костра, тарбаган, стоящий любопытным столбиком на сопке... А экстрим – это нудные вопросы, угрюмые подозрения, ночные дежурства, трупы... И понял главное: расследование преступлений не работа, а образ жизни. Жизни, в которую я пытался вписаться, что при моей натуре оказалось не просто.

Я стеснялся допрашивать пожилых людей и красивых женщин; не мог есть после осмотра несвежего трупа; переживал от окриков районного прокурора; долго не мог наладить свободноприятельские отношения с ребятами из уголовного розыска. Говорю к тому, что допросы, выезды на места происшествий, следственный изолятор, посещение прозекторской были мне в любопытную новинку, поскольку сохранился еще свежий взгляд. Короче, не закоснел. Во мне еще не накопились профессиональные подозрительность и цинизм, я верил сказанному и старался помочь людям. Видимо, поэтому прокурор района считал меня работником бесперспективным, а коллеги – неумехой. Романтические порывы люди у нас считают глупостью, а наивность – придурковатостью. И доля правды тут есть. Казусы, происходившие тогда со мной, это подтверждали.

В городе существует множество управляющих и властных организаций, чьи структуры и функции сложны и непонятны неискушенному гражданину. Люди не знают, куда обращаться, и частенько идут прямо в прокуратуру. Опытные следователи двумя словами отсылают их в нужные адреса. Я тоже знал, куда надо отфутболить просителя, но не мог отказаться выслушать старика или плачущую женщину.

Эта дама готова была зарыдать. Я усадил ее, дал воды и спросил, что случилось. Но, видимо, случившееся парализовало ее ужасом, который сомкнул ее тело, будто изготовившееся к прыжку.

– Господин следователь, я подозреваю, что мой супруг «голубой». Кто из ваших сотрудников может это определить?

– Идите в ФСБ, – буркнул я...

Еще казус. Допросил я подозреваемого, который выдал своего сообщника. Я составил протокол, распечатал и предложил подписать. Он прочел, широко открыл рот и начал запихивать в него мой куцый протокол. Короче, сожрал. Картинка: он жует, а я вырываю из его пасти рваные клочки бумаги...

И была история, когда я поддался моде и для поиска трупа пригласил ясновидящую. Она впала в гипнотический ступор и час выкрикивала какую-то несуразицу. Якобы труп забрало существо из параллельного мира. Этот сеанс запомнился мне и тем, что из кармана моего плаща исчезла пятисотрублевая купюра. Видимо, ее прихватило существо из параллельного мира.

Были эпизоды просто обидные. В одной строительной фирме я изъял целый ворох финансовых документов, привез в прокуратуру, чтобы изучить вместе с экспертом. И вижу накладную с такой резолюцией: «Взять гвозди, молоток, веревку и повесить следователя».

В первый год работы были промашки и посерьезней, о которых надо говорить отдельно.

Тосковал ли я о прежней жизни? Она ушла в сны. Мне виделась желтая степь, покрытая сухой ломкой травой; палатки, выгоревшие до белесой прозрачности, спальный мешок, из которого во сне я почему-то никак не мог вылезти; шурфы, из которых почему-то никак не мог выбраться... Ребята снились. Палевого цвета тарбаган являлся частенько: сидел радом с норой и ухмылялся.

Впрочем, предаваться воспоминаниям было некогда – работа на дрожащих нервах и в каком-то дико-танцевальном ритме...

Как-то утром я получил письмо на свой домашний адрес. Вернее, записку. Тетрадный листок, который не то из-за мятости, не то из-за жеманности никак не хотел покидать конверт и цеплялся за него на манер репейника. Неотчетливые карандашные буквы походили на дорожки от следов насекомого, блуждавшего по бумаге...

«Серега, ты говорил, что жизнь коротка, потому что дни короткие. Теперь они у меня длинные, но нужны мне, как тарбагану компас. Скоро бежит тот, за кем гонится овчарка. А если птица, да все по темечку, да каменным клювом? Кабы знать да ведать... Ты все объяснял двумя словами: такова жизнь. Серега, а вдруг она не такова? Мой адрес ты знаешь. Не верь тому, что она про меня наговорит. Алексей».

Леха...

Что это? Записка сумасшедшего, пьяная весточка или крик о помощи?

Глава 2

Ко мне одновременно не явились два свидетеля. Выпавшее «окно» времени я решил использовать рационально – съездить на квартиру Алексея. Отыскав в записной книжке его адрес, я отправился...

Дверь открыла крупная женщина средних лет. Я представился:

– Здравствуйте, мы с Алексеем Ладошиным вместе работали в геологических партиях. Я – Сергей Рябинин.

Женщина задумалась. Ее лицо отчетливо выражало два настроения одновременно: кислое – от появления нежданного гостя, и сладковатое – от необходимости быть вежливой. Победила вежливость.

– Прошу...

Двухкомнатная аккуратная квартирка. Я уселся в кресло и приготовился слушать. Хозяйка села на диван и, видимо, тоже готова была слушать.

– Дарья Ивановна, как тут поживает Алексей после степей и шурфов?

Она запахнула халат с таким решительным недовольством, будто я попросил у нее денег.

– После последнего полевого сезона он шибко изменился. Знаете его любимое выражение? Играй, пока играется.

– И с кем он играет? И во что?

– С бутылкой.

– В экспедициях он не пил. Мы с ним не один год ездили.

– А теперь аж булькает. Как-то достал бутылку и сообщает, что эта водка произведена из воды, натаянной из льда айсберга. И всю емкость вылакал.

В поле Леха выпивал как все – редко и по чуть-чуть. Мне показалось, что я знаю Алексея лучше, чем жена. И пока его дома нет, надо супругу расспросить поподробнее.

– Дарья Ивановна, вы сколько лет замужем?

Наверное, в моем вопросе послышалось сочувствие. Напряжение ее отпустило. У меня же мелькнуло: а с чего эта напряженность? Что особенного в том, что пришел старый приятель мужа?

– Одиннадцать лет в браке. А познакомились мы с ним в бане.

– Вместе мылись? – пошутил я.

– Работала я там массажисткой, делала тайский массаж. А он работал механиком в Бюро малых котлов. Ну, тогда Алексей был совсем другим. Умный был. Его спросишь, так ответит не сразу.

– Разве это признак ума?

– Ну да, он же думает. Но это было давно. Теперь остались лишь обломки чувств.

Слово «обломки» к ней не шло, поскольку размером и белизной она походила на крупную снежную бабу в халате. Недоставало лишь носа-морковки. И подобающих глаз не было, круглых и угольных, – те, что видел я, звались щелочками. Они сверкнули, вернее, она ими зыркнула:

– Да еще трубадуршу завел.

– Что еще за трубадурша?

– Какая-то сексуально-недоупакованная баба...

– У него с ней роман?

– У алкашей не романы, а скоренькие анекдоты.

– По этому поводу с Алексеем ссорились?

– По знаку он Козерог. Я пригрозила ему рога обломать.

– Обломали?

– Не успела.

Что-то заждался я Леху. Уже час сижу. С его женой стало разговаривать неинтересно, поскольку я понял, какого сорта эта женщина.

– Дарья Ивановна, не пошел ли ваш муж в поликлинику?

– Зачем?

– Наложить повязку на обломанные рога.

Она не улыбнулась. Вернее, улыбнулась широко открытым ртом. При узеньких глазках, да широко открытым ртом... Наверное, так улыбаются кашалоты, если только они улыбаются...

– А он вообще не придет, – сообщила она с дозой скрытого торжества.

– Почему?

– Хоронится от милиции.

– С какой стати?

– Человека он убил.

– Леха?

– Он только с виду тихий.

– Как убил, когда, почему? Вы что-нибудь знаете?

– На моих глазах убил.

А в моих глазах возникло, как вспыхнуло, письмо Алексея: «Не верь тому, что она про меня наговорит...» И стал ясен невразумительный текст... И почему написал именно мне: кому же еще, как не следователю прокуратуры?

– И кого же он убил?

– Свою трубадуршу.

– Как это случилось?

– Был у нас «Опель»...

– Ага, сбил машиной? – почти облегченно догадался я, потому что не из ружья, не ножом, не топором.

– Кабы да абы... Ехали мы с ним поздним вечером с дачи. И вдруг она, трубадурша, преградила дорогу. Лешка открыл дверцу – она и прыгнула в машину, как заводной чертик, и просит подвезти. Это при мне-то! Лешка повел себя по-мужски: дверь открыл и вытолкал ее, как парашютиста из самолета.

Супруга умолкла: то ли предалась воспоминаниям, то ли впала в тихую эйфорию по поводу мужественного поступка супруга.

– Где же здесь убийство?

– Все произошло на скорости. Из машины она выпала головой об асфальт и не встала больше.

Так, скорее всего, это неосторожное убийство. Надо поговорить с Лехой – зря он боится: за неосторожное убийство, как правило, до суда под стражу не берут. Надо бы глянуть материалы дела. Но кто бы мог подумать: тихий и молчаливый Леха – убийца!

– Это еще не все: он дом спалил.

– Чей дом?

– Нашу дачу в садоводстве «Яблонька». Только построили, из бруса, в два этажа... Теперь у меня ни машины, ни дачи.

– Умышленно поджег?

– Скорее всего, по пьянке.

Я впал в свирепую задумчивость. Сколько сезонов мы ездили с ним в экспедиции? Полевые условия таковы, что характер не утаишь. Помню, он хвастался, как собственноручно сложил печку на даче, кирпичик к кирпичику...

– Зря ждете, – изрекла Дарья Ивановна вязким голосом.

– Почему зря?

– Два месяца, как он пропал.

– Думаете, в бегах?

– Не в бегах, а его вообще нет.

– В каком смысле?

– Покончил жизнь самоубийством.

– Откуда знаете?

– Лешка сам говорил, что удавится на первом дереве.

– Наверное, шутил.

– Какие шутки! Учился петлю вязать, участкового врача расспрашивал, как бы удавиться безболезненно. Да и дурь ему всякая казалась, вроде чертовщины. Якобы птица за ним охотится, сорока. В сквере уселась ему на голову и давай клевать в макушку. Думаю, Лешка покончил с собой путем самоубийства.

Леха и самоубийство? Открытая улыбка; спокойный, почти сонный голос; шутки у костра... Веселые, озорные песни в стиле «шансон»... Впрочем, любил он одну грустную песню про загубленную жизнь бродяги-золотоискателя: «Много лет он золото искал, над своею жизнию разбитой золотоискатель зарыдал». Нас очень трогала последняя строчка, когда золотоискатель пошел, опаленный солнцем: «И лежала перед ним большая, золотом богатая земля...» Жена, квартира, дача, автомобиль... И самоубийство? Я еще мало расследовал дел про доведение до самоубийства, но во всех случаях люди вешались не из-за горя, не из-за голода, даже не из-за любви. Вот из-за разбитой дорогой иномарки, из-за невыплаченного кредита, из-за неудачной карьеры... И во всех случаях после выпивки...

Какое самоубийство, если у меня в кармане лежит его письмо? Жене я о нем не сказал. Нужно успокоиться, обдумать и получить дополнительную информацию...

Определив по моему лицу недоверие к ее словам, она громко, словно лозунг, выкрикнула:

– Да он записку оставил!

– Где она?

Дарья Ивановна протянула руку и взяла со стола бумажку, как будто заготовленную впрок. Я развернул аккуратный тетрадный лист...

«Дарьюшка, грехов я натворил под самую завязку. Угробил человека, дачу спалил... Ухожу из жизни, заслужил такую поганую смерть через самоубийство. Меня не ищи, ни к чему, поскольку говорят, что самоубийцу на кладбище не хоронят. Прости, Дарьюшка, за те года, которые ты прожила со мной в напрасных муках. Теперь определишь свою личную жизнь по своему усмотрению. Твой бывший муж».

Я, привыкший к степной свежести, легко улавливал в воздухе даже малые примеси запахов. Откуда-то несло сигаретным дымом. Видимо, в квартире был кто-то еще. В подтверждение моей догадки во второй комнате что-то скрежетнуло, будто по полу стулом проехались.

– До свидания, Дарья Ивановна, привет трубадуру.

Я знал, что в комнате не Леха – он не курил.

– Какому трубадуру? – вымученно удивилась она.

– Который в другой комнате...

– A-а, это сосед зашел.

– Что за сосед?

– Из квартиры сверху, – пролепетала она, хотя к ее массивному телу лепет шел, как медведю комариный писк.

– И ему тоже привет, – весело попрощался я, забирая Лешину предсмертную записку для приобщения к присланному мне письму.

Глава 3

На улице мое веселье схлынуло. Я не спешил: хотелось побыть одному. Своей машины у меня не имелось, а брать служебную я постеснялся – как бы хлопотал по личному делу. Я брел нога за ногу, нетрезвой походкой. Улица – отменное место для одиночества и размышлений. В прокуратуре, в своем кабинете, будет шумно: туда заходят, звонят, заглядывают, вызывают... О чем же я думал? Ворошил свой жалкий опыт по расследованию дел о самоубийствах. Точнее, доведения до самоубийства.

Леха прав: самоубийц хоронить на кладбищах не положено. Ибо накладывать на себя руки – грех. Странно... А преступники? Например, убийцы? Всякое ворье, бандиты, насильники... Они достойны места на кладбище, а люди, доведенные до отчаяния – грешники?

В моей памяти задержался лишь один эпизод, годный для учебника по криминалистике или психиатрии. Любознательный подросток, которого вытащили из петли, заявил, что он хотел узнать, как там, за гранью нашего бытия. Хотел покончить с собой из любопытства. А ведь есть федеральный научно-методический центр суицидологии; есть НИИ по изучению причин самоубийств; шведские ученые пришли к выводу, что люди с низким интеллектом покушаются на свою жизнь чаще, чем умные; психологи вычислили, что женщины, стремящиеся увеличить грудь, склонны к суициду; в Японии существуют клубы самоубийц; в Интернете полно сайтов для желающих свести счеты с жизнью...

Но все это к Лехе не могло иметь отношения...

Меня кто-то толкнул. Наверное, прохожий... Нет, не кто-то, а что-то. Меня торкнула мысль: какого черта я не поговорил с трубадуром, курившим в соседней комнате. Он ведь живет над квартирой Дарьи Ивановны?

Я взбежал по лестнице, минуя Лехину квартиру. Дверь мне открыл мужчина в ярко-оранжевом халате. Успел переодеться или в том же виде спускался к даме?

– Я ждал вас, – доброжелательно заверил он.

– Почему же?

– Слышал вашу беседу с Дарьей. Разрешите представиться: Борис Борисович Морокко, с двумя «к».

Мне хоть с тремя, лишь бы что-то узнать об Алексее Ладо-шине. Морокко привел меня в комнату и усадил в кресло, обтянутое чем-то оранжево-красным: уж не вторым ли халатом? Коли он представился, то нужно представиться и мне:

– Следователь прокуратуры Рябинин.

Я не допрашивал, не собирался вести протокол, но сыскные замашки у меня уже окрепли. Этот человек был мне просто интересен хотя бы тем, что его возраст не поддавался определению: то ли молодой, то ли моложавый.

– Где вы работаете, Борис Борисович?

– Долго перечислять... Был клипмейкером в рекламной фирме, в «Сафари-парке» служил факельщиком...

– Ассенизатором?

– Не фекальщиком, а факельщиком: во время ночной охоты освещал территорию факелами. Потом в отделе кадров был рекрутером, в «Киллер-кафе» отвечал за фейс-контроль.

– Наверное, «Кибер-кафе»?

– Именно «киллер». Тогда им владел Петька-Шашлык. В сельском хозяйстве на Псковщине внедрял разведение цитрусовых...

– Вместо картошки?

– Иронизируете? А я даже учил правильно носить одежду.

– А чему там учить?

– А вот скажите, как правильно надо носить мокасины?

– Как... Надел да пошел.

– Но как надел? Мокасины носят исключительно на босу ногу.

Я огляделся: стены забраны дубовыми панелями, комод обтянут кожей, зеркало в хитроумной раме, напольные фарфоровые вазы... Видимо, фекальщики, то есть факельщики, неплохо зарабатывают. Мне пора было переходить к цели моего визита:

– Борис Борисович, вы у женщин наверняка пользуетесь успехом?

– Потому что я адекватен.

– То сеть?

– Квартиру мою видите, дача, иномарка цвета «ниагара», а, как вы знаете, иномарка – это наше все.

Похоже, что так. Раньше говорили, что автомобиль не роскошь, а средство передвижения... Ошибались: автомобиль не роскошь и не средство передвижения – автомобиль есть показатель престижа.

– С соседом вашим, Алексеем Ладошиным, были знакомы?

– Лишь здоровались.

– Знаете, что с ним случилось?

– Дарья Ивановна со мной поделилась: он покончил с собой, что естественно.

– Почему естественно?

– Такие люди, как Леша, должны выпадать в осадок.

Логика требовала спросить, какой осадок, какие «такие люди» и почему им следовало в него выпадать. Но я не допрашивал, а просто спрашивал. Логика необходима для протокола, мне же требовалась просто быстрая информация о главном. А это и есть главное. Впрочем, про осадок я уже знал, точнее, догадывался. Следователю нельзя без интуиции. Хотя какая, к черту, интуиция, если сосед с верхнего этажа в халате курит у соседки с нижнего в ее спальне?

– Борис Борисович, а при муже вы к Дарье заходили?

– Конечно, мы не только соседи по дому, но у нас и дачи рядом. Дарья Ивановна всегда мне нравилась – она респектабельна, у нее есть чувство стиля, и при этом она не шопоголичка...

– Непьющая?

– Не увлекается шопингом, не барахольщица, значит. Женщина мне нравилась, но мое чувство было еще не завершено. А прошлым летом, на даче... Алексей был, разумеется, в отъезде...

– Вы свое чувство завершили? – попробовал я угадать.

– Не так вульгарно, как вы подумали. У меня врачи обнаружили остеохондроз. Я попросил у Дарьи совета, как у классной массажистки. Она владеет тибетским массажем Ку Нье. А после сеанса случилось то, о чем вы подумали.

Он победно запахнул халат. До сих пор внешность Морокко не цепляла моего взгляда, поскольку лицо этого плейбоя казалось ленивым до скуки. Но теперь я присмотрелся: щеки цвета неотваренных сарделек подрагивали, словно лежали в кипятке; глаза раскосые, а передние зубы еще раскосее – будто шатаются. Вылитый заяц. Говорит, что его любят женщины... За что же? Неужели за адекватность?

– Господин следователь, не подумайте, что мы с Дарьей просто любовники. Будем оформлять брак и даже повенчаемся.

– А не боитесь?

– В каком смысле?

– Что Алексей вернется?

– Как вернется, если он на себя руки наложил, и даже тела не нашли?

– Вот такие и возвращаются.

– О чем вы говорите? Он – в земле.

– Вылезают, – заверил я.

Я вышел из квартиры. На лестнице меня догнал Морокко.

– Вас подвезти?

– Нет, Борис Борисович, спасибо.

Он вышел вместе со мной на улицу и остановился у холеного автомобиля внушительной комплекции. Видимо, ему не так хотелось меня подвезти, как продемонстрировать свою любимицу, его «все»... Зря... Как это ни модно и ни по-мужски звучит – я равнодушен к машинам и в них не разбираюсь. Впрочем, украшение, блестящую фигурку на капоте, я оценил:

– Симпатичный пингвин...

– Это сорока, – поправил он.

Глава 4

У меня в сейфе лежат несколько толстых папок: я расследую одновременно несколько преступлений. Похоже, что дел у меня стало больше. Прибавилось еще одно, неофициальное – Лешино самоубийство. Оно как-то сумело вытеснить из сознания все остальные дела. Вот что значит чувствовать боль потерпевшего... И думал я теперь больше о суициде, чем о тех преступлениях, которые расследовал. В памяти вертелись разные эпизоды, мне хотелось найти что-нибудь похожее на случай с Алексеем. Плясать надо от мотива. Из-за чего он решился уйти из жизни? А из-за чего люди вообще это делают?

Дарья Ивановна считает, что все случилось из-за водки. Но из-за водки на самоубийство не идут, из-за водки как-то больше идут на убийство. Вообще, пьянка лишь способствует, а причины надо искать другие. Мой куцый опыт...

Разбил иномарку и с горя повесился; обошли должностью, не дали место управляющего – на рельсы в метро; деньги просадил в казино; из-за любви, муж ушел к другой... Из-за любви. А знал ли Алексей про связь жены с Морокко? Узнал и принял жуткое решение.

В любом случае надо начинать с правоохранительных органов. Я приехал в прокуратуру: чужой район, малознакомые ребята... В канцелярии сразу выяснил, что материал о самоубийстве гражданина Ладошина зарегистрирован. Секретарша проинформировала:

– Кабинет двадцать первый, следователь Джеймс Бонд.

– Почему Бонд? – удивился я.

– Потому, что он Бондарев.

Следователь походил на Бонда не больше, чем я на Шерлока Холмса. Скорее, он смахивал на гастарбайтера после трудового дня, который никак не может отдышаться.

– Рябинин, не знаю, как у тебя, а мне идут дела одно круче другого.

– Например?

– На пустынной улице человек получил удар по голове...

– Чем?

– Твердым предметом.

– Откуда же этот предмет взялся?

– Потерпевший не видел.

– И что же ты нарыл?

– В протоколе записал: удар нанесен неопознанным летающим предметом.

– Откуда же он взялся на пустынной улице?

– Скорее всего, с НЛО.

– У вас в районе они летают?

– Люди видели.

Бонд вздохнул шумно, будто вместо легких у него была пневматика. К этому тяжкому вздоху он присовокупил слова:

– В отпуске еще не был. В выходные либо допросы, либо дежурство. Есть день ВДВ, день шахтера, день птиц, даже день риелтора... А вот дня следователя нет. В Америке есть День сурка...

– И так много праздников.

– Вот ликвидировали Седьмое ноября, а можно провозгласить его Днем медведя. Сурок в свой день просыпается, а медведь как раз осенью спать ложится.

Я не семи пядей во лбу, но дураков сторонюсь. Особенно тех, которые при государственной должности. Теперь глупые решения хитро зовутся нехваткой административного ресурса. Обсуждать с Бондом следственные проблемы расхотелось. С людьми недалекими можно говорить только о чем-то конкретном.

Он положил передо мной хилую папку, тонкую, как кусочек оргалита:

– Прокурор велел мне ознакомиться и решить вопрос о возбуждении уголовного дела.

Милицейский материал, оформленный второпях и неполно: акт вскрытия потерпевшей; допрос гражданина Ладошина, который выбросил ее из машины; опрос его супруги Ладошиной Д. И.; ее заявление о самоубийстве мужа; опрос матери погибшей... Нет ни свидетелей, ни протоколов о дорожно-транспортном происшествии, ни протокола следователя прокуратуры. Да он, видимо, и не вызывался. Я спросил: