Текст книги "Искатель, 2011 №2"

Автор книги: Алексей Шолохов

Соавторы: Станислав Родионов,Владимир Лебедев,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

– Коллега, что ты думаешь об этом неосторожном убийстве?

– Думать о пустяках мне некогда.

– Неосторожное убийство – пустяк?

– Без комментариев, Рябинин.

Считать гибель человека пустяком мог либо дурак, либо следователь неопытный. Впрочем, если нет ума, опыту не на что ложиться.

– Послушай, Бонд...

– Как?

– То есть Бондарев. Ты этот материал сам-то читал?

– Блин, за кого ты меня держишь? Сразу ознакомился. Но у меня по двум делам сроки горят.

– Если ознакомился, то как этот Ладошин мог выбросить женщину на ходу? Он же вел машину?

– Не попал, умник. За баранкой сидел не он, а его жена.

– Кто это сказал?

– Жена и сказала.

Глава 5

От следователя вышел я каким-то обескураженным. Меня даже не оправдывал выпавший снежок, который от света фонарей мгновенно пожелтел. Неужели я надеялся отыскать в материалах дорожного происшествия намек на то, что Леха жив? Это как надеяться, что выпавший снег будет всю зиму лежать чистым. Или меня укололо последнее слово Бонда, оскорбившего меня «умником»? Но на дураков обижаться – самому дураком стать.

Под фонарем я вынул из кармана бумажку с адресом матери погибшей. К ней я и пошел. Но через квартал скорого хода встречаться со старушкой расхотелось: я вспомнил, какую загадку мне подбросили, где и кто – Борис Борисович своим автомобилем, точнее, фигуркой сороки на капоте. Почему именно сорока, а не тот же пингвин?

Глупое умей не начинать, и начатое умей кончать. Я зашел к матери погибшей – Елизавете Семеновне Ивановой, семидесяти лет. Пенсионерку почему-то удивило, как я узнал ее адрес.

– Вы же давали объяснение работнику милиции...

– А теперь что хотите?

– Узнать побольше о вашей дочери: чем занималась, где работала, как себя вела, с кем дружила...

Старушка полулежала на диване, к которому примыкал столик, заваленный таблетками и пузырьками. От перечня моих вопросов Елизавета Семеновна плотнее обвилась платком: ярким, расписным, павловопосадским. Зря я хотел обременить старушку необязательными, в сущности, вопросами, если меня интересовал лишь один: что она знает о связи дочери с Ладошиным?

– Работа у Катерины была современная: не поймешь, что делает, – в турагенстве по эксклюзивным видам отдыха. К примеру, люди хотят ехать в Суздаль, чтобы поиграть там в футбол в лаптях. Катерина все боялась потерять какой-то статус.

– Алкоголем или наркотой не баловалась?

– Что вы! Она же худела. Делала себе ванны с каким-то белым скипидаром. Или кофейные обвертывания – обмажет себя кофейной гущей и сидит, как негр.

В больной старушке жила неподобающая моменту энергия. Она посматривала на меня зорко, будто подозревала во мне квартирного мошенника. Опускала глаза, только лишь когда запивала таблетку.

– Елизавета Семеновна, мне это кажется, но смерть дочери вас не очень печалит?

– Я верующая. Чему печалиться, если душа покойного попадает прямо на небо?

Да, на небе светло и просторно. Но ведь сперва зароют в глинистую землю.

Беседовала пенсионерка охотно. Но разве я пришел для богословских дискуссий? После осознания моего внутреннего беспокойства – почему сорока, а не пингвин – время побежало скорее. Надо думать, надо действовать. Не упустить бы чего. Я заторопился и спросил прямо:

– Елизавета Семеновна, а мужчина у нее был?

– Жених, Владик Сокольский, но они два уж года как расстались. И эти два года Катя все свободное время не отходила от меня.

– Имя Алексея Ладошина вам знакомо?

– Впервые слышу.

Скорее всего, их роман ловко скрывался. Это нетрудно: можно снять квартиру, есть гостиницы, квартиры одиноких друзей... Нет, трудно, потому, что от родной матери не утаишь. Все, других вопросов у меня не было, поскольку я не допрашивал, а просто беседовал. Другие вопросы будут у Бонда, если будут. Безучастность матери все же породила вопрос заключительный:

– Елизавета Семеновна, по этому делу вы будете признаны потерпевшей. Жаждете наказать виновника смерти вашей дочери?

– Это не по-христиански. Я тоже виновата: мне сделалось плохо, и я велела Кате сбегать в аптеку за нитросорбитом. Это за два квартала от нашего дома. Не добежала...

– Водитель виноват, – невнятно буркнул я.

– Виноват, но человек он добрый.

– Откуда вы знаете?

– Он приходил ко мне вчера и просил прощения.

– Что он вам сказал?

– Что за рулем сидят козлы, а улицу переходят бараны.

Я замолчал, малость ошарашенный. Леха к ней приходил? Леха жив? Как бы подтверждая это обстоятельство, пенсионерка добавила:

– Он фрукты принес, шоколад, колбасу.

– Колбасу диабетическую? – потянул я время, чтобы прийти в себя.

– Полукопченую.

– Да, Леша добрый...

– Почему вы называете его Леша?

– А как?

– Мне он представился Борисом Борисовичем.

Глава 6

Работа следователя интересна тем, что обнажает людскую психологию; а ведение дневника полезно тем, что заставляет размышлять. Плюс – сказывалась моя молодость. Я хочу сказать, что мне хотелось найти законы бытия. По-моему, один я нашел и записал в дневник.

Большинство наших бед оттого, что мы не отличаем главного от второстепенного, или, иначе, дела от пустяков.

Меня занимала какая-то птичка на капоте... А главное в другом, непонятном: жив Алексей или нет? Тело ведь не найдено. Если жив, то зачем приходил к матери погибшей? Зачем назвался Борисом Борисовичем? Или это действительно был сам Морокко? Тогда зачем он приходил, чтобы загладить вину Алексея? Казалось бы, наоборот: любовник Дарьи Ивановны заинтересован в дурной репутации ее мужа... Или это она послала Бориса Борисовича, проявив сочувствие к матери трубадурши? Надо разобраться...

Но у меня была текущая работа: вызваны свидетели, назначены экспертизы, запланированы очные ставки... Я одновременно расследовал громоздкое дело о хищении импортной мебели одним делягой по кличке Шифоньер, глухое убийство милиционера; разбирался с закрученным больничным сюжетом, где вскрылись эпизоды активной эвтаназии. И еще четыре дела помельче.

Итак, у меня имелся фактический материал – два письма, написанные Лехой: одно написано мне и другое, взятое у Дарьи Ивановны, предсмертная записка. Я принялся их анализировать, уставившись в листочки бумаги, как тот самый баран в те самые ворота. Оба письма чистенькие, не помятые, без помарок и зачеркиваний – очевидно, что писались они в спокойном состоянии. Человек, решивший умереть – спокоен?

Похоже, что наклон букв в одном письме отличается от их наклона в другом. Или это мои очки дергаются от нетерпения?

Заметно, как в одном письме строчки к краю листа слегка идут вниз, а в другом все они ровнехоньки. Тут нужен почерковед. Тогда мне надо в Бюро экспертиз, к Верочке...

Молодой следователь, работавший первый год, я вошел, поздоровался и неуверенно выложил на стол плитку шоколада. Взятке она понимающе улыбнулась:

– Что, надо срочно?

– Не так срочно, как неофициально. Без моего постановления, без образцов почерка, без экспертного заключения...

– А что же надо узнать?

– Один ли и тот же человек написал эти два письма.

– Тут тексты?

– Да.

– Хорошо, что не подписи – двадцать восемь процентов подписей не содержат никакой информации. Так: палочки, галочки, крючочки...

Я выложил письма. Верочка мне нравилась своей непохожестью на матерых, давно работающих экспертов. И в. кабинете у нее пахнет не сигаретным дымом, не пивом, не бумажной пылью, а духами и хризантемами, стоявшими на столе в замысловатой вазе. Да и сама Верочка выглядела так, будто собиралась в филармонию, да заскочила зачем-то в лабораторию – аккуратная прическа, элегантный брючный костюм, аметистовый кулончик...

Верочка взяла огромную, величиной с блюдце, лупу и принялась рассматривать тексты. Будто отгородилась от меня... Из-под нее, лупы, спросила:

– Сергей Георгиевич, разве и без экспертизы не видно, что письма написаны разными почерками?

– Где видно?

– У одного человека почерк размашистый, у другого – скупой. Один нервничал, другой был спокоен...

– Мне бы что поконкретнее?

– Смотрите, в этом письме буква «а» круглая, а в этом угловатая; в этом письме буквы без петелек, а в этом петельки как нарисованы...

Если бы почерковедческая экспертиза проводилась официально, то в заключительном документе все эти хвостики и петельки были бы не только описаны, но и сфотографированы. У работников со стажем имелся опыт, зато у молодых сохранилось любопытство. Главное от Верочки я вроде бы услышал, но она продолжала рассматривать письма. Из окна в комнату протянулись солнечные лучи и легли на лупу, отчего она сверкнула про-жекторно.

– Сергей Георгиевич, вас интересует только почерк?

– У вас есть что-то по содержанию?

– Откуда пришли эти письма? – спросила Верочка многозначительно.

– Одно я получил из рук женщины, второе пришло по почте.

– Откуда?

– Вот конверт со штемпелем почтового отделения.

– Какого, вы не посмотрели?

– Нет...

– Сергей Георгиевич, штамп не городской почты, а областной, какая-то Еловая Грива.

Зачем ей это раскапывать? Ну да, любопытство молодого специалиста... Или шоколадку отрабатывает?

Я же спросил уже с другим любопытством – человека, хлебнувшего жизненного опыта:

– Верочка, к чему вам эти сведения?

– Скорее, не мне, а вам. Одно письмо содержит информацию не только о почерке.

– Неужели пятна крови? – не удержался я, потому что девчонка шагнула на чужую территорию, на территорию следователя.

– Я нашла две ворсинки.

– Человеческие?

– Нет, синие, шерстяные... Скорее всего, письмо писалось в перчатках или рукавицах.

– Которое письмо?

– Вот это.

Но я уже догадался, что это о присланном мне по почте письме. В моей голове складывалась картина или версия, а может быть, догадка, заслонявшая мысли, потому что бежала впереди них... Потому, что догадка близка интуиции, а впереди интуиции ничего нет. Если только аппетит...

Наступает зима, холодно, руки мерзнут, штамп загородной почты... Надо что-то предпринять, но сегодня я занят. Потом... «Потом» – это когда? Кусок будущего времени. «Потом» не существует: есть только «сейчас» или никогда.

– Верочка, ты не худеешь?

– А что – пора?

– Нет, это я к тому, что с меня причитается килограмм шоколада.

Глава 7

Я созвонился с оперативниками из области и выяснил, что на месте деревни Еловая Грива теперь стоит поселок Грива, где есть почтовое отделение. Обслуживает оно, главным образом, множество окрестных садоводств, в том числе и садоводство «Яблонька», где у Лехи имелась дачка, да и у Бориса Борисовича тоже. Правда, Леха свой домик сжег. Мы договорились с участковым встретиться вечером в этой самой Яблоньке. Чтобы меня никто не ждал и не торопил, поехал на электричке...

Я стоял у воротец маломерной оградки и ждал участкового. Выпал первый загородный снег – легкий, теплый, прозрачный. Вдоль ограды стояли темные ели в белых шеломах. Я стукнул портфелем по маленькой елочке, и снег с нее осыпался весь, до последней снежинки, как будто елочка разделась.

Участковый подкатил на мотоцикле с коляской уже в сумерках. Молодой лейтенант выглядел щеголевато: белый полушубок, белый мотоциклетный шлем и густо-красные щеки, которые в сумерках казались темными. Хорошо ему: работает на свежем воздухе, да и харчи, небось, деревенские, натуральные...

– Как жизнь, лейтенант? – спросил я для зачина.

– У меня не жизнь, а служба.

– Много работы?

– Летом хоть на уши вставай.

– Сколько тут дач?

– Мой участок измеряется не дачами, а гектарами.

Он наверняка сгущал краски – садоводство с ласковым названием «Яблонька», лес, воздух, старушки с детьми, клубничка...

Я выразил свое несогласие:

– Хорошо бы тут летом пожить...

– Товарищ следователь, летом тут народ балду пинает.

– Не понял?

– Автомобили, музыка, пьянство, мат-перемат... Этим летом мальчишки облепили забор, что-то на участке разглядывают и ржут так нехорошо. Я поинтересовался, а там голая девка с компанией шашлыки жарит. Я сделал замечание, так вся гопа заорала о правах человека и собственности. Вроде как земля ихняя – что хотим, то и делаем, право имеем, – распалился участковый.

Я не брал отпусков, не ездил в турпоходы, не посещал курортов... Я каждое лето в экспедициях рыл шурфы, ходил в маршруты, дробил в ступе породу. Дачной жизни я не знал. Откровенно говоря, разговоры о правах человека мне казались пустой болтовней, потому что не бывает прав без обязанностей, а их частенько стараются избегать.

– А как у вас с криминалом? – начал подходить я к цели.

– Осенью парня здесь взяли, от армии косил – купил машину, и стало ему не до армии. Вот дачи у нас горят...

– По каким причинам?

– Как записал один следак в протоколе: по причине неосторожного обращения с огнем.

– Печка?

– Какая печка, если я нашел восемь пустых бутылок из-под водки?

Почему в разговоре я шел к цели моего приезда медленно? Потому что уже имел кое-какой опыт – вопросом можно спугнуть. Вдруг лейтенанту покажется, что я накатаю представление начальнику ГУВД об участковом, допускающем пожары в садоводствах. Но сейчас мои вопросы притормозились по иной причине, как бы к делу не относящейся.

Дневник, который я затеял вести, был прожорлив, как автомобиль на бензин. Для него годились криминальные эпизоды, забавные образы людей, интересные допросы, смешные случаи... И само собой, размышления о причинах преступности. Одну, на мой взгляд, главную, я уже расписал: убийства, насилие, телесные повреждения, хулиганства, кражи – все от пьянства. Теперь выходило, что и пожары от него?

– Лейтенант, а что ты скажешь про Алексея Ладошина, у которого дом сгорел?

– Замечаний не было. Да я видел-то его раза два.

– А жена?

– Солидная дама.

– Сосед их, Морокко?

– Еще солиднее. Это люди не нашего менталитета.

– Что за «наш менталитет»?

– Хамство сплошное.

– Лейтенант, есть информация, что Ладошин сам собственную дачу и спалил.

– Не в курсе, – вяло признался участковый.

До сих пор его ответы были точны, словно он не беседовал, а рапортовал. Если бы я вел расследование и допрашивал бы его, то зацепился бы за этот нюанс и попробовал выковырять из него причину внезапной вялости, как изюминку из теста.

– Пойдем-ка, лейтенант, глянем на пепелище...

Уже стемнело густо. Но сгоревший дом я нашел бы и без провожатого. Кусок черной земли, на котором торчала кирпичная печка с трубой. Пепелище... На соседнем участке высился дом, кажется, желтого цвета, который светлел даже в темноте. Строение Бориса Борисовича. И как это огонь не перекинулся на его хоромы? Видимо, спасла ель, росшая между домами. Высокая, размашистая, угрюмая; без пятнышка снега, отчего чернела угрожающе. Да и стекла окон, будто отражая сумеречность ели, блестели полированным мраком. Я встал под ее колючий шатер. Говорят, есть деревья, которые отсасывают энергию. Что-то под этой елью стало мне не по себе до слабости в ногах. Или на меня так действует черный оконный блеск особняка Морокко? Я глянул на крайнее окно...

За стеклом желтело лицо огромной куклы, которая за мной наблюдала. Да нет, не куклы – она моргнула и пропала.

Глава 8

Мы с участковым взлетели на крыльцо, готовые выломать дверь, но она была не заперта. Идти дальше в темноту было неразумно.

– Бомж вселился, – шепнул лейтенант. – Сбегаю к мотоциклу за фонариком.

Если и бомж, то, похоже, устроился неплохо: тепло, натоплена печь, пахнет вареной картошкой и жареным мясом. Почему только он сидит в темноте? Мы спугнули?

Участковый вернулся мигом, узким лучом фонарика отыскал выключатель на стене и включил свет, слишком яркий для дачной тишины...

Посреди комнаты сидел Борис Борисович, развалясь в плетенном из ротанга кресле. Я глупо спросил:

– А что вы здесь делаете?

– Странный вопрос. Что может делать человек на собственной даче? Но я отвечу: собираюсь ужинать.

– А как же вы приехали?

– На машине. Я ее оставил у будки сторожа, дорогу развезло – не хочу пачкать свою красавицу.

У меня были вопросы колкие. Например, о фиктивной записке, о его визите к матери погибшей... Но они для иного времени и другого места. У Бориса Борисовича имелись вопросы, годные для этого места и для этого времени:

– Господин Рябинин, почему вы занимаетесь этим делом? Вы же не из нашей районной прокуратуры?

Видимо, он разузнал мою фамилию и побывал в прокуратуре, где ему объяснили правила территориальной подследственности.

– А я вас не устраиваю, господин Морокко?

– Почему же... Но меня история с вашим приятелем не касается.

Я чуть было не спросил: «А история с его женой?» Задать вопрос мне помешал легкий и глухой стук, как от упавшей на пол книги. Хозяин объяснил с отстраненным безразличием:

– Ветер за окном... Не желаете ли чаю?

– Нет, спасибо, – поблагодарил я, разумеется, с отстраненным безразличием.

Участковый встал у окна, прислушиваясь, шумит ли ветер за окном. Я же любовался спортивным костюмом хозяина: теплый, ярко-красный, просторный, дорогой, наверное. Почему я его лицо принял за кукольное? Неужели из-за загорелой кофейно-блесткой кожи?

Над головой не то гном на велосипеде прокатился, не то шарик от настольного тенниса проскакал. Борис Борисович пояснил:

– Белка.

– Что же она там делает? – удивился лейтенант.

– Орехи на зиму запасает, – еще раз объяснил хозяин дачи.

Белка вовсю трудилась. Я часто сравнивал животных с людьми, с преступниками. Звери имели свои хищные пороки, преступники криминальные наклонности. Но было главное отличие: животные делают и не понимают, люди понимают – и все равно делают.

Теперь над головою не шарик покатился, а футбольный мяч запрыгал. Участковый сказал озабоченно:

– Похоже, белка-то в сапогах...

– Наверное, бомж забрался, – предположил Морокко.

– Сейчас глянем, – заверил лейтенант.

Он распахнул куртку, под которой оказался пистолет, включил фонарик и стал подниматься по лестнице. Я ждал грохота борьбы и, может быть, даже выстрелов, но минуты через две-три участковый спустился. За ним шел человек...

Леха!

Глава 9

В театре это зовется немой сценой. Впрочем, появление Лехи ошарашило только меня. Участковому, человеку постороннему, явление погорельца ничего не говорило; хозяин же дачи наверняка был в курсе всего. Я нарушил немоту ситуации:

– Мне нужно поговорить с гражданином Ладошиным.

– А мне нужно объехать пару садоводств, – сообщил лейтенант. – Через часик за вами заеду.

Борис Борисович тоже засобирался, набросил меховую куртку и взялся за рюкзак:

– А я, с вашего разрешения, поеду домой. Господин следователь, дачу потом закроете, а ключи отдадите сторожу.

– Гражданин Морокко, жду вас завтра в прокуратуре. К вам есть вопросы.

– Не сомневался, – бормотнул он.

Они ушли. Мы остались с Лехой наедине.

– Ну, здравствуй, Леха.

– Здравствуй, Серега.

Я не узнавал его. И дело не в том, что он похудел и как-то вылинял; что пугливая тень лежит на его лице; что на нем не вольная выгоревшая футболка, а какое-то маломерное пальтецо... Я знал, что человек в полевых условиях и человек в городе – два разных человека. Но так измениться, до неузнаваемости...

– Сергей, мудрая пословица: от сумы и от тюрьмы не зарекайся.

– Ничего мудрого. Работай с огоньком – и никакой сумы; соблюдай закон – и никакой тюрьмы.

– Сидят же люди напрасно...

– Очень редкие случаи, раздутые прессой. А мне нравится другая поговорка: к чистому не пристанет.

– Серега, видать, я не чистый...

Не о том мы говорили. Но мне нужно были прийти в себя. Требовалось какое-то введение: его психическое состояние, настрой, реакция, в конце концов; хотелось Алексея рассмотреть. От моего взгляда его передернуло.

– Алексей, что с тобой?

– Вторую неделю болит желудок.

– Надо к врачу.

Похоже, от моего предложения он еще раз дернулся.

– Серега, объясни... Если раньше хотели оскорбить, то называли ослом. А теперь козлом. Почему?

Я принюхался – алкоголем не пахло. Леха свой вопрос расширил:

– Как даются деньги в экспедициях, ты знаешь. Я привез сумму приличную, отдал все ей. И что? Из «козла» не вылезаю.

– Из-за «козла» и разошлись?

– Это еще семечки...

Похоже, что его подергивает мелкий озноб. В своем дневнике я записал, что судьба человека зависит от количества совершенных им глупостей. Очевидно, судьба Леху грубо пнула. Какую же глупость он совершил?

– Сергей, ты извини, что потревожил тебя письмом.

– Правильно сделал. Теперь давай суть.

– Ты спрашивай...

Я понял, что связного рассказа мне не услышать. Значит, как на допросе: вопрос-ответ.

– Алексей, тебя обвиняют в убийстве...

– Пусть обвиняют.

– Что значит «пусть»? Кто вел машину?

– Я, кто же еще.

– А не Дарья Ивановна?

– Она не умеет, да и прав у нее нет.

– Где она сидела?

– На заднем сиденье.

– А куда села женщина?

– Рядом со мной, на переднее.

– Как же ты мог ее выбросить на полном ходу? Отпустил руль, остановил машину?

Алексей молчал. Видимо, мы подошли, как теперь модно говорить, к моменту истины. Но я требовал не истины, а правды. Поработав следователем, к поискам истины я охладел, потому что начал искать справедливость. Молчание Алексея затянулось. Длинные светлые волосы повисли влажно: он походил на мокрого белого петуха.

– Сергей, я ее не выбрасывал.

– А кто же тогда?

– Дарья.

– Как же она это сделала? – спросил я, хотя надо бы спросить, зачем она это сделала.

– Протянула руку, открыла дверцу и саданула девушку в плечо. Ты и выпала. Ты видел мою жену? Она же массажистка, у нее руки накачанные, здоровенные.

– Зачем же Дарья это сделала?

– Якобы я катаю по городу проституток.

Я уже знал, что каждая запутанная криминальная история держится на историй социальной. Рассказанное Алексеем было глупостью. Поведение дурака – это не социальная история.

– Дальше, – велел я продолжить рассказ о глупости.

– Машину остановил. Девица лежит без движения. «Скорая», милиция...

– Погибшую ты знал?

– Откуда же?

– Что она сказала, когда садилась в машину?

– Попросила подбросить ее до аптеки.

– Дарья слышала?

– Не факт.

Я все больше ценил воображение. При допросах и осмотрах мест происшествий без воображения – как без своих очков. Чтобы знать, нужны факты; чтобы представить, достаточно фактика. Сейчас мне этого воображения не хватало. Где связь между смертью девицы и присутствием Лехи в этом доме?

Спросил я прямо:

– Выбросила Дарья, а обвиняют тебя?

Он вздохнул шумно, простуженно и посмотрел на меня говорящим взглядом: мол, не спрашивай... Но я ждал ответа. За долгое ожидание был вознагражден ясным ответом:

– Сергей, это убийство я взял на себя.

– Как?

– Якобы сам вытолкнул девицу...

– Но почему?

– Дарью пожалел.

– Пожалел? Ты ж для нее «козел»!

До каких границ может простираться жалость? Пожертвовать собственной судьбой – это уже подвиг, а не жалость. Высмотрев в моем лице недоумение, Алексей сказал:

– Я любил когда-то Дашу...

– Вот именно: когда-то.

– Сергей, перед тобой стояли когда-нибудь на коленях?

– Да, вчера. Пьяный бомж.

– Стояла ли перед тобой на коленях женщина? – настойчиво повторил Алексей.

Его безволие меня злило. Или я не понимал сути гуманизма?

Или любви не понимал? Леха заговорил каким-то упертым тоном:

– Еще одну занавеску приоткрою... Последние года, что я катал в экспедиции, Дарья сошлась с этим Борис-Борисычем. Фактически он ее второй муж.

– И ты, первый муж, уступил ее мужу второму?

– Дарья рыдала, он просил... Зачем ломать жизнь двум людям? У нас с Дарьей все равно не брак, а кое-как...

Тишина стояла особая, загробная. Только вздыхала теплая печка, пахло вареной картошкой да солеными огурцами. Помолчав немного, я спросил:

– Алексей, а зачем выдумка про самоубийство?

– Морокко женат. Надо разводиться ему, надо разводиться Дарье. А Борису Борисовичу по каким-то карьерным соображениям суды сейчас ни к чему. Он и предложил: сейчас я исчезну как самоубийца, зиму проживу у него на даче, а весной уеду в экспедицию. А потом видно будет, через год-то...

– Леха, тебя же станут искать...

– Кто? Дарья в милицию не пойдет. Убийц не ищут, а уж самоубийц...

В основе жалости лежит умение войти в положение того, кого жалеешь. Но что значит «войти в положение»? Видеть его глазами, слышать его ушами, жить его ощущениями. Так перевоплотиться я не мог, поэтому Алексея не понимал.

– Леха, а как же ты свою дачу сжег?

– Веришь, сам не пойму. Выпил всего бутылку пива, не курил... Гляжу, а чердак пылает...

Леха замолчал, видимо, соображая, как все это могло с ним произойти. Я же молчал, переваривая информацию и прислушиваясь к зимней тишине. Где-то далеко затрещал мотоцикл – участковый возвращался.

Леха тоже услыхал стрекот:

– Ну, буду здесь сидеть и ждать.

– Кого?

– Дьявола.

– Зачем он тебе?

– Чтобы продать свою душу.

Он встал у окна. Я тоже подошел. В садоводстве посветлело: луна – гладкая, яркая, четко-круглая и близкая, – палкой достанешь. Из-за лунного света ель казалась непроницаемо-черной, точно я смотрел не на живое дерево, а заглядывал в бездну.

– Ее боюсь, – почти шепнул Леха.

– Кого?

– Эту ель. Она шевелит ветками, будто меня подзывает.

– Это ветер...

– Нет, там в самой гуще живет птица.

– Да какая же птица станет жить на елке зимой?

– Не знаю, крупная, пестрая...

Вернулся лейтенант. Мне хотелось спросить, какие большие пестрые птицы живут на его участке, но к нему имелось дело посерьезней. Я сжал Лехино плечо и сказал, как приказал:

– Алексей, сейчас участковый подкинет меня до электрички, а затем отвезет тебя в больницу.

– А потом, потом что?

– Будем думать.

Глава 10

Участковый начал что-то подкручивать в мотоцикле, мне же ничего не оставалось, как разглядывать пожарище. От него до сих пор несло обожженной глиной и застойным дымом.

Я вот размышлял о судьбе... А ведь так просто – судьбу выбираем мы сами. Алексей Ладошин, мой полевой напарник, показал, как это делается. Перед каждым из нас идет калейдоскопический ряд ситуаций, дел, людей, обстоятельств, только выбирай. Вот Леха и выбрал...

– Лейтенант, а отчего все-таки дом загорелся? Я так и не понял.

– Это надо к Степанычу, сторожу. Он мне какую-то лабуду на уши вешал.

– Он в городе?

– Нет, живет постоянно в садоводстве. Сейчас мы к нему заскочим.

Сторожка светилась оранжевыми окнами, а из трубы тянулся уютный дымок. Сторож впустил нас почти обрадованно – истомился одиночеством. Не знаю, как он сторожил, но ему было наверняка больше семидесяти. Участковый спросил:

– Степаныч, ружье не потерял?

– Казенная же вещь.

– Тогда расскажи следователю, как сгорел дом Ладошина.

Старичок провел нас на кухоньку, поближе к плите. И тут пахло вареной картошкой и солеными огурцами. Только мы уселись, как он нас огорошил:

– Как сгорел дом, я не видел.

– Степаныч, надумал дать ложные показания? За это статья предусмотрена, – сурово предупредил участковый.

– Ая тебе как говорил? Народ сбежался, пожарных вызвали, я и ушел – у самого плита топилась.

– Что же вы запомнили? – пора было и мне вмешаться.

– Запомнил, как дом подожгли.

На мое лицо легло столько радости, что морщины сторожа разгладились отраженно. Ясно, как горело, если все сгорело; в конце концов, неважно, как горело, куда важнее, как загорелось, кто поджег. Слова Степаныча оживили мои подозрения: кто поджег, если не Борис Борисович?

– Итак? – поторопил я.

– Подожгли чердак.

– Каким образом?

– По воздуху.

– С вертолета, что ли?

– Нет, птица.

– Что «птица»?

– Подожгла.

– Спичкой чиркнула? – не удержался лейтенант.

– Нет, принесла в клюве.

– Да что принесла-то? – начал я раздражаться.

– Головешку, которая горела с одного конца. И села на крышу дома.

Мое недоумение перешло в бессилие, когда не знаешь, что делать и о чем спрашивать. Дом подожгла птица, в еловой чаще живет птица, на капоте автомобиля Морокко металлическая птица... Слишком много птиц. Абсурдность ситуации участкового не смутила. Допрос дальше повел он:

– Степаныч, а что за птица?

– Я в них не разбираюсь. Покрупнее вороны, цвета пегого.

– И куда она делась.

– Улетела в лес.

– А где же взяла горящую головешку?

– Выходной был, дачники на кострах шашлыки жарили.

Я понял, что больше сторож ничего не знает. Мы покатили на вокзал. Участковый посадил меня в электричку и поклялся, что свезет Алексея в больницу. До самого города у меня в голове крутились истории о птицах: сорока украла золотые часики, орел напал на человека, стая птиц сбила самолет, вороны обесточили целый поселок, какой-то редкий попугай говорит на трех языках, кондор унес ребенка в свое гнездо...

Утром я позвонил Бондареву-Бонду – как следователю, который будет вести дело. Я рассказал, что девушку из машины выбросила Дарья Ивановна, что Ладошин дачу не поджигал и от следствия не скрывается, что организатором фарса с самоубийством является гражданин Морокко... И я посетовал, что когда Ладошин выйдет из больницы, то жить ему негде. Бондарев удивился:

– У него же есть квартира.

– Не сможет он жить с Дарьей.

– А не будет никакой Дарьи.

– В смысле?..

– Я ее возьму под стражу.

– Хватит ли состава преступления?

– Неосторожное убийство, клевета и дача ложных показаний.

Я впервые усомнился в своем праве называть человека дураком. Да, глупцов много, но есть качество, которое дороже ума, – чувство справедливости.

ЧАСТЬ 3

Глава 1

За жизнью Алексея я, разумеется, следил. В силу возможности, потому что за моей жизнью следил прокурор района: не опаздываю ли на службу, не волокичу ли дела, не пропускаю ли сроки следствия, блюду ли все процессуальные нормы... Видимо, прокурор заметил, что меня привлекают не кулачно-пистолетные преступления и даже не миллионные кражи, а дела хоть с каким-то намеком на борьбу ума и характера.

Утром меня перехватили по дороге в прокуратуру и отправили на «жмурика». Жаргон я не люблю, но висевший мужчина, казалось, жмурится от клюквы во рту. Но изо рта торчал язык...

Заурядное самоубийство. В квартире толпились понятые, судмедэксперт, жена удавленника... Теперь слово «заурядное» к слову «преступление» я применяю осторожно. Какая может быть заурядность в смерти человека? Я допросил жену, соседей и его сослуживцев. О погибшем никто слова дурного не сказал. Выпивал редко и умеренно – не больше ста граммов, но вот жену осуждали за борьбу, которую та вела с этими ста граммами не на жизнь, а на смерть.

Перед смертью муж посетил врача. Скорее всего, по просьбе жены, доктор сильно припугнул пациента, сообщив, что его язва со временем непременно перейдет в рак желудка. Человек пришел домой и повесился.

Я сидел в своем кабинетике, обдумывая ситуацию. Есть ли тут состав преступления – доведение до самоубийства?..

В кабинет осторожно, но решительно вошел человек. Он мне был хорошо знаком, но сознанию требовались секунды, чтобы извлечь его из сетки памяти. Я обрадовался:

– Здорово, Макарыч!

Мою руку он пожал с чувством, как клешней прихватил.

– Надумал тебя увидеть, – подтвердил он свое присутствие.

– Правильно сделал, Макарыч. Нам бы не мешало собраться всем и посидеть.