332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Притуляк » Первое апреля октября » Текст книги (страница 3)
Первое апреля октября
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:33

Текст книги "Первое апреля октября"


Автор книги: Алексей Притуляк






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Она сидит на мне, обессиленная, запыхавшаяся, целует мелкими быстрыми поцелуями мое лицо. Кажется, мы еще никогда не любили друг друга так яростно, так жадно, так безжалостно и эгоистично.

– Пит… – выдыхает она мне в ухо.

– М? – мычу я как в старые добрые времена, наслаждаясь её тревожащим дыханием, заставляющим живот подёргиваться от томительного сладострастного возбуждения.

– Ты…

Ну вот… Я так и знал…

– Ты… Ты ещё любишь меня?..

– Ну хоть немножко! – добавляет она виновато, по-детски, спохватившись, замирая в ожидании ответа.

В паху – холодок от вытекающей из неё жидкости, которая, остывая, липкой прохладой тревожит мои ещё разгоряченные чресла. Я никогда не выхожу из неё сразу. Я люблю оставаться в ней, пока она сама, мягко и нежно не вытолкнет из себя мою слабеющую плоть…

Я не могу сейчас врать, не могу!

Не надо было поддаваться минутной слабости!

Если бы ничего этого не было, я бы мог спокойно и холодно ответить «нет».

А теперь я не могу.

Я могу убить её, но не могу сказать сейчас «нет».

А что, если…

А что, если я и правда всё ещё люблю её?..

Где-то не здесь, 2000

– Джилл, когда-нибудь я убью тебя. Я слишком люблю тебя, чтобы однажды не убить.

Она прижимается крепче, прикусывает мне губу – влажная, горячая, пахнущая сексом и любовью. Оторвавшись, проводит пальчиком по моим припухшим от поцелуев губам, тихо улыбается.

– Я знаю. Но это будет ещё очень нескоро.

– Точно?

– Да.

– То есть, мы успеем трахнуться ещё пару раз?

– Ха-ха… Балбес!.. Иди ко мне.

Монте-Вильяно, 2007

– Люблю, – говорю я. – Я люблю тебя, Джилл… О Боже, как же я тебя люблю!

И ненавижу. И не знаю, чего во мне больше. Наверное, все-таки ненависти.

Она долгим поцелуем припадает к моим губам.

– Пит… Пит… Я…

Тебе не надо ничего говорить, милая. Не говори ничего!

– Я виновата перед тобой, любимый, я знаю. Я не смогла уберечь наше счастье… Ведь оно было, Пит, правда? Ведь ты былсчастлив со мной? Ну хоть недолго?

– Да, – говорю я.

– Ты знаешь… Ты знаешь, Пит, мы не уйдем отсюда живыми.

– Почему ты решила? Я принесу…

– Нет, – она не дает мне договорить. – Они убьют нас. Меня они убьют завтра. На рассвете. После того, как ты уйдешь в Абижу. А тебя – когда вернёшься с деньгами.

– Я тоже не отбрасывал такой вариант, но…

– Я слышала, Пит… Только не спрашивай меня, откуда я знаю их язык. Я не знаю его. Многие из них его тоже, кажется, не знают. И те двое, что вели нас сюда, обсуждали всё это по-испански.

– И они сказали, что..?

– Да.

Я чувствую её горячую слезинку, упавшую на мой лоб.

– Поэтому я хочу… – продолжает она, – Хочу знать всю правду. Мне будет легче…

– Но это невозможно! – обрываю я, не слушая, приходя в ужас от вдруг обрушившейся на меня определённости.

Это невозможно! Они не могут убить её! Не теперь! Не завтра!

– Самое страшное для меня будет – это умереть одной, среди этой своры, не видя твоих глаз… Мне было бы гораздо легче, если бы ты не уходил… Пит… Но ты уйдешь. И не вернешься. Ты понял? Не возвращайся! Ты понял?! Не смей возвращаться!!!

Кажется, у неё начинается истерика.

Она лихорадочно прижимается ко мне, беспорядочно целуя, плача, то пытаясь дрожащими пальцами погрузить в себя мое безвольное естество, то вцепляясь в мои волосы и сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Наконец она затихает и только изредка подрагивает от подступающих спазмов рыданий. Но теперь она может справиться с ними.

– Ты должен знать, Пит. Я никогда, ни разу не изменила тебе.

– Да.

Я целую её под левой грудью. Нащупываю губами ребра, пробегаю языком по тёплой коже. Мне нужен промежуток между ними, тот, куда может войти лезвие ножа. Напротив сердца…

Вот этот, да. Вот здесь будет хорошо.

– Джилл…

– Да, мой хороший?

– Джилл, я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Даже когда ненавидел.

– Я счастлива, милый! Спасибо!

Я не вижу её счастливой улыбки, но знаю, что она улыбается. Счастливо. И слёзы радости, смешиваясь со слезами горя, стекают к уголкам её губ.

Нож входит неожиданно тяжело.

Я всегда думал, что клинок должен погружаться в тело, как в помидор – мягко и почти без усилия. Возможно, если бы у меня был размах, было бы легче. Но тогда я мог промахнуться. А мне нужно точно попасть в сердце.

Она вздрагивает и, охнув от неожиданной боли, пытается отстраниться…

Неумеха! Чертов неумеха! Ублюдок, не способный мягко и без боли убить любимую женщину!..

Я быстро обхватываю её левой рукой, прижимая к себе, не давая вырваться, упираюсь в кисть правой руки грудью, и всей массой тела подаю нож навстречу её сердцу…

Я даже не замечаю, как она умирает. Я глажу её по волосам, шепчу что-то ласковое. А она уже мертва. Я только через несколько минут понимаю, что она давно уже не слышит меня…

И рвоты – нет.

Ад, 2007

Я просыпаюсь от непонятного глухого звука…

Да, я уснул. Уснул, обнимая мою мертвую Джилл. Уснул уже под утро, наверное, когда тёмно-синее небо перестало быть чёрным, просматриваясь в щелях крышки, наброшенной на яму.

Сначала я думаю, что началось землетрясение. Потому что земля действительно трясётся.

Но звуки…

Это канонада.

Ещё – странный постоянный шум сверху… Ну да, это, похоже, вертолёт.

Стрельба. Пулемётные очереди доносятся явственно.

Взрыв. Где-то совсем рядом. Я чувствую как сотрясается подо мной земля. Со стен, тут и там, тихим шорохом скатываются ручейки песчанистого грунта.

Наверное, правительственные войска штурмуют лагерь. Быть может, им стало известно про двух граждан Америки, захваченных этими бандитами. А это уже не шутки!

Хотя вряд ли. Скорее, это просто совпадение.

Чёрт! Бандитов перебьют, конечно, раз уж взялись. Найдут ли нас?

Новый взрыв прерывает мои мысли – очень мощный; снаряд падает, наверное, совсем рядом. Со стен валятся целые куски грунта. С грохотом обрушивается что-то на крышку ямы – то ли пласт земли, то ли стена стоящего неподалёку домишки, снесённого взрывной волной. Очевидность неба исчезает. Сквозь щели в крышке сыплется земля. На мою голову, на ноги, на лицо Джилл.

Я бросаюсь стряхивать с её лица чёрные влажные комки, прижимаю её голову к груди, обнимаю…

Я больше не слышу стрельбы и шума вертолёта – наверное, нас действительно завалило огромным пластом снесённого взрывом грунта. Тишина теперь стоит гробовая. Но ещё около четверти часа наверху не прекращается заварушка – я ощущаю это по редким взрывам, сотрясающим землю под нами.

Потом все стихает.

Наверное, это был вертолёт. Он сделал свое дело и теперь вернётся на базу. Возможно, потом, когда-нибудь, позже, сюда придут и солдаты, чтобы обследовать разрушенную стоянку. Когда-нибудь. Потом.

Но даже если и придут. Откуда же им знать, что здесь, под горой наваленной взрывной волной земли и мусора есть яма. В которой ждем их мы с Джилл…

Джилл, Джилл, ты в раю?..

А я, вот, – здесь, в аду…

Я ещё крепче обнимаю жену, кладу её голову на свое плечо. Её жестковатые волосы щекочут мою щёку. Цел ую её в лоб, в глаза.

Всё. Всё, моя хорошая, всё кончилось. Больше не будет грохота. Ни грохота, ни падающей на лицо земли, ни ожидания смерти.

Только тишина и покой.

Мне на память приходит та детская песенка, которую любила мурлыкать Джилл, когда была в хорошем настроении.

И я напеваю у её виска, шёпотом, тревожа дыханием лёгкую прядку:

– Зайка, зайка, ты не видел Джилл?

Я с утра её ищу, не найду.

Нет её ни здесь, ни в саду.

Я уж и на речку ходил…

Зайка, зайка, ты не видел Джилл?

Перелом

В среду сантехник Игнат неловко спрыгнул с подножки трамвая и загремел в больницу с переломом сознания. Ему наложили гипс, а серьёзный врач с усами и в очках, по фамилии Психиатор, сказал, что перелом открытый, поэтому нужно быть крайне осторожным: открытый перелом – это врата, делающие сознание проходным двором для всякой нечисти. Как именно нужно бдить, этого Психиатор Игнату не объяснил. Сказал только, дескать, завязывайте вы, товарищ, с трамваями, этими исчадиями ада; дескать, вот я же езжу на работу на самокате и ничего – очень здор о во это.

Вечером, вернувшись из больницы домой, Игнат закатил домочадцам трёхэтажный скандал на тему тухлости их мещанского мировоззрения и, обложившись купленным по дороге Кантом, сел читать Шопенгауэра. Купленный по дороге самокат был поставлен в прихожей. Купленная по дороге резиновая баба положена на супружескую кровать.

Сорокалетняя жена Марина плакала и пила на кухне водку, заедая стресс вчерашними сосисками с кетчупом. Пятнадцатилетний сын гимназист Сергей рассматривал в своей комнате порнографический журнал «Рлаубоу» и заедал стресс жевательной резинкой «Еслирсе». Кот по имени Фламинго остался без сосисок и теперь зализывал стресс собственными яйцами.

Всю ночь Игнат не спал, потому что через брешь в сознание пыталась прорваться всякая нечисть. Игнат кричал непонятные звуки и просыпался в ледяном поту. Гипс трещал по швам, но держался. Нечисть недобро материлась и искромётно тушила об Игнатово сознание окурки, а ещё лязгала огненными зубами и бряцала над его головой цепями вечности. Спасала только цитата из Шопенгауэра, со страницы номер 157, второй абзац сверху, шестая строка. Лежащая рядом резиновая баба глумливо молчала. Под утро Игнат, в приступе неясной этиологии и нечёткой мотивации, её задушил.

Утром, во время уборки спальни, сорокалетняя жена Марина обнаружила труп и вызвала милицию.

Приехавшие на вызов усталые милиционеры погрузили в машину холодное тело резиновой бабы, забрали Игната и увезли в тюрьму. Там его постригли наголо и посадили в камеру к заядлым убийцам.

Резиновую бабу увёл для допроса главный следователь майор и, повесив на двери с той стороны табличку «Не входить!», стал проводить следственный эксперимент. Усталые милиционеры поухмылялись, но майор свою работу всегда делал добросовестно.

Заядлые убийцы приняли Игната тепло, по-семейному, и сразу полюбили. Самый опасный заядлый убийца попросил Игната читать ему на ночь Шопенгауэра по-памяти и гладить по головке. Игнат гладил и читал ему всю ночь и прочитал от страницы 157 до страницы 261. Ему это было удобно, потому что ночное бдение спасало от нечисти.

Утром Игнат совершил побег из тюрьмы, воспользовавшись дырой в сознании. Он даже не позавтракал. Вместе с ним, тоже не позавтракав, убежал самый опасный заядлый убийца. Они долго и безнадежно петляли по тёмным туннелям Игнатова сознания. У перекрёстка Малаховской и Первоспасской их настигла погоня с собаками. Погоня с собаками открыла огонь; самому опасному заядлому убийце обожгло ногу. Когда Иван хотел подхватить его на руки, тот простонал: «Брось меня! Уходи!». Игнат ушёл.

Он пришёл домой через задний ход и, повесив потёртую кепку на руль самоката, попросил у сорокалетней жены Марины, завтрак, на который не попал из-за побега. Серьёзный врач Психиатор, который в это время хлебал на кухне борщ, и у него были жирные усы, сказал, дескать, здравствуйте, Игнат. Игнат ему ответил, мол, а чего вы делаете в моей кухне и едите борщ, сваренный моей сорокалетней женой Мариной? Врач Психиатор сказал, дескать, я пришёл спасти вас от себя самого. Седлаем, говорит, самокаты и бежим отсюда, пока ваш перелом сознания не стал чёрной дырой и не втянул всё сущее. Тогда Игнат понял, почему ему показался незнакомым руль самоката, на который он повесил потёртую кепку. Тут он почувствовал, как сгущается материя, грозя стать чёрной дырой, и они оседлали самокаты. Ещё Иван прихватил томик Шопенгауэра и сказал сорокалетней жене Марине, мол, прощай навеки. Тогда сорокалетняя жена ушла на кухню пить водку, занюхивая вчерашним котом Фламинго, и вспоминать Психиатора.

Игнат и Психиатор быстро доехали до милиции, где проникли в кабинет главного следователя майора. Серьёзный врач загипнотизировал работника милиции, и они похитили вещественное доказательство резиновую бабу, совершив преступление, оговорённое в статье уголовного кодекса. Психиатор сказал, что этой бабой нужно будет заткнуть чёрную дыру в сознании Игната, чтобы не было утечки материи. Игнат возразил, дескать, лучше бы заткнуть Шопенгауэром, но усатый врач ответил, нет, мол, Шопенгауэр слишком иррационален. И они снова оседлали свои самокаты.

Они долго петляли по туннелям Игнатова сознания, пока, наконец, не нашли дорогу к планете Плутон, возле которой сгущалась чёрная дыра. На планете сидел старый немецкий философ Шопенгауэр и курил трубку. Будучи немецким Шопенгауэром, он напрочь игнорировал министерство здравоохранения, лишний раз подчёркивая свою волю и пессимизм. Он сказал, дескать, ну наконец-то вы пришли. Да, – ответил Игнат, – здравствует Шопенгауэр!

А психиатор сказал, дескать, ну вот и всё, ребята, давайте знакомиться. А Игнат ему, мол, мы уже знакомы: вы серьёзный усатый врач Психиатор, я сантехник Игнат, а это – немецкий философ Шопенгауэр.

Нет, сказал Психиатор, я воплощённое зло этого мира, а ты, сантехник Игнат, мне нужен был только для того, чтобы выйти на немецкого философа Шопенгауэра. И вот, наконец, воплощённое зло торжествует! сейчас вы оба отправитесь в чёрную дыру твоего сознания, сантехник Игнат.

Тогда Игнат ему: но зачем тебе всё это, воплощённое зло мира Психиатор?

А Психиатор: потому что мне нужна твоя сорокалетняя жена Марина, Игнат. Она нужна мне для опытов.

Только теперь до Игната дошло, в какую жопу он попал. А немецкий философ Шопенгауэр сказал, что, дескать, это и есть та чёрная дыра, в которую он их завлёк. Глупец, сказал он усатому врачу, это я воплощённое зло этого мира. Ты, усатый врач Психиатор, нужен был мне только для того, чтобы выйти на сантехника Игната. Тогда Игнат спросил, дескать, зачем я тебе, немецкий Шопенгауэр? На что иррациональный философ ответил ему: сто лет ты мне без надобности, сантехник Игнат, – мне нужен кот Фламинго, который является реинкарнацией Лейбница. И он засмеялся злобно и махнул своей трубкой, произнося заклинание, и усатый доктор с Игнатом подумали, что сейчас их втянет чёрная дыра.

И тут, откуда ни возьмись, из чёрной дыры появился главный следователь майор с пистолетом и крикнул, мол, всем оставаться на своих местах. Ну что, уроды, сказал главный следователь майор, думали, уйдёте? Я вшил в резиновую бабу жучок. И ещё он сказал резиновой бабе: агент баба, благодарю за службу! А баба молча отдала честь, и из неё выполз жучок, который немедленно стал передавать в центр координаты Плутона.

По координатам пришла погоня с собаками и окружила главное зло этого мира. А самый опасный заядлый убийца, который оказался самым главным агентом госбезопасности, обнял Игната и сказал: спасибо тебе, Игнат за всё и поцеловал его прямо в сознание, отчего Игнат его чуть не потерял.

Когда всё кончилось, сантехник Игнат сел на самокат и вернулся домой, к сорокалетней жене Марине. А на груди его светился орден за участие в спасении мира. Перелом сознания скоро сросся, чёрную дыру зашили, волосы отросли, но Шопенгауэра Игнат больше в руки не берёт.

Письмо Моей Прекрасной Дамы

Промозглый ноябрь стелется по обочинам зябким туманом. Мои ботинки одиноко стучат по асфальту, из прошлого – в никуда. Из раннего утра – обратно в день, кратчайшим путём, пролегающим через вечность. Мне холодно в этой осени, но вежливость того, кто лишён выбора, не позволяет уклониться от её объятий.

В кармане, согревшийся на моей груди, притих почтовый голубь. Я никогда не смотрю на штемпель, но кажется, там отпечатано «бухта Провидения». Это где-то в Испании, а может быть в штате Айова – мне всё равно.

Холод жесток в своём желании душевной близости – совсем как люди порой…

Моя Прекрасная Дама пишет мне письма. Пишет чаще, чем мне хотелось бы, и реже, чем я мог бы ожидать. Поэтому письма её никогда долгожданны и всегда неожиданны.

«Мой милый, помните ли вы тот куст крыжовника, о который зацепилась я платьем, там, в деревне, у Аглаи Семёновны? Вы тогда поцеловали меня, проказник…»

«Вы помните ли то, что видели мы летом? Мой ангел, помните ли вы ту лошадь дохлую под ярким белым светом, среди рыжеющей травы?»

Моя Прекрасная Дама так далека от меня, что наша близость ощущается явственно – как плоть, завязшая в зубах. Расстояния эфемерны, когда достигают своей непреодолимости, не так ли?

«Давеча я писала, mon cher ami, что не знаю, смогу ли приехать на Рождество. Ругайте меня: я и в самом деле не смогу. Маменька сделалась совсем больна, мне невозможно оставить её…»

«Желаю здесь почить, лишь эту мысль лелею, поскольку мозг, пустой, как брошенный флакон, не даст уже румян, чтоб расцветить идею, способен лишь зевнуть и кануть в вечный сон…»

Моя Прекрасная Дама никогда не признается себе, что я имею полное право не помнить её имени. Она не хочет делать мне больно. Ведь забвение – это не то, чем можно излечить от надежды.

«Ах, друг мой, право, вёсны всё быстрее проходят мимо. Бесконечны зимы. А поезда – в депо, в депо… в депо…»

«Помимо начинающих или подходящих к концу влюблённых, желающих начать с конца, есть столько вещей, кончающихся вначале, что начало начинает кончаться с того, что становится концом, в конце которого влюбленные и другие кончат тем, что начнут, начав с начала, которое в конце концов станет концом наизнанку…»

Не помню, сколько ей лет. Наверное, целая жизнь. Или сто шестьдесят. Но я нисколько не сомневаюсь, что она и сейчас моложе меня.

Промозглый ноябрь проникает в артерии холодом; тягучая кровь медленно разгоняет его по телу. Моя голова вот-вот унесётся вслед за скрипучим ветром: одиноким иссохшим листочком – по лужам, по хляби – на юг, туда, где раскинулась под жарким солнцем златопесчаными косами бухта Провидения.

Скорее, скорее! Мне нужно немного тепла.

Окно на запад – это всё, что осталось от мира, обещавшего безграничное где-то. Печурка в углу – это всё, что осталось от солнца, сулившего вечное лето. Письмо, пахнущее иными созвездиями, – это всё, чего я добился от жизни. И что удивительно – большего мне и не надо. По крайней мере – сейчас.

Оно горит слишком быстро, чтобы согреть мои озябшие пальцы. Не говоря уж о прочем. Частица её души, преданная сожжению вернётся ли к той, что когда-нибудь напишет мне снова?..

Ничего, ничего. Завтра или в минувшем апреле я возьму билет до бухты Провидения. Там мне будет тепло.

Колодец

Он всегда чувствовал, что с этим колодцем что-то не так. Когда он подходил к нему, чтобы набрать воды, по спине пробегал озноб, а воздух вокруг становился тягучим и приобретал запах болота. Но до сегодняшнего дня он еще ни разу не отважился заглянуть в гулкую, пропахшую сыростью бездну, в самом низу которой поблескивала зеркалом вода.

Когда он опасливо свесился над темным провалом, пытаясь хоть что-нибудь в нем разглядеть, сразу стало ясно, что колодец занервничал. Это было видно и по тому ледяному дыханию, которое вдруг овеяло его лицо, по недовольному то ли плеску то ли хлюпанью на самом дне, по непривычно сильному ознобу, который холодной колючей струей пролился от затылка до самой поясницы и брызгами разлетелся по ногам.

Да, совершенно очевидно, колодец нервничал и протестовал, он не хотел, чтобы кто-то внедрялся в его внутренний мир своим пытливым взглядом. Возможно даже, что этот взгляд вообще был первым, направленным внутрь этого удивительного существа. Но самое удивительное было то, что внутри колодца слабым и блеклым зелено-красным светом светились два глаза. В том, что это глаза, не было никакого сомнения.

– Эй! – позвал он. – Кто здесь?

– Я, – ответил колодец или тот, кто в нем сидел.

– А что ты здесь делаешь? – вздрогнув спросил он.

– Ненавижу, – ответил голос.

– Ненавидишь?.. Кого? – опешил он.

– Всех.

– За что?

– А особенно я ненавижу тебя, – продолжал колодец, не ответив на вопрос.

– А почему же меня – особенно? – смутился он.

– Потому что ты тысячу раз приходил сюда за водой и никогда не обращал на меня внимания, – зло прокричал голос.

– А кто ты?

– Раньше меня звали хромой Петер.

Ему вспомнилась легенда о хромом мальчике, который давным-давно утонул в этом колодце. Отец с матерью выгнали его на улицу, чтобы он не мешал им ссориться; ребенок заигрался у колодца и упал в него. Но это было давно, вот уже седьмой год он живет в этом доме, а прежние жильцы лежат на кладбище, после того, как угорели, раньше времени закрыв заслонку печи во время очередной попойки.

– Почему ты не выберешься наружу? – спросил он у обитателя колодца.

– Не хочу, – ответил тот, кто назвался хромым Петером.

– А хочешь, я достану тебя?

– Нет!

С того дня он стал каждый день приходить к колодцу, даже если ему не нужно было воды – просто для того, чтобы поговорить с хромым Петером. Иногда он оставался у колодца подолгу, чтобы поиграть ему на гитаре или почитать Голсуорси. Хромому Петеру не нравился Голсуорси, но он все равно ему читал; возможно это была своеобразная маленькая месть за ненависть.

Все чаще ему в голову стала приходить мысль, что следовало бы позвать на помощь людей и вызволить несчастного из его плена, но едва он заводил об этом речь, как хромой Петер сразу начинал нервничать и зло ругаться.

"Неужели ему так нравится сидеть в этой мрачной и сырой яме! – думал он. – Это же до какой степени нужно ненавидеть прежде всего самого себя!"

– А себя ты ненавидишь? – спросил он однажды у заточенного в колодце.

– Да, – последовал ответ.

– А за что?

– За то, что не могу ненавидеть вас всех еще больше.

Скоро он так привык к своему собеседнику из колодца, что почти перестал общаться с другими людьми, населяющими деревню. Хромой Петер был интересным собеседником, обладающим острым умом и парадоксальным мышлением.

И однажды он все же пришел к твердому решению вызволить несчастного из его заточения.

– Нет, – ответил тот на его предложение. – Ни за что!

– Но почему же? Неужели тебе не хочется вновь увидеть свет солнца, услышать пение птиц и звон родника, почувствовать вкус лета на губах?

– Нет, – категорически отвечал хромой Петер. – Как же я смогу ненавидеть, если перестану быть изгоем.

– Но ненависть бессмысленна, – убеждал он. – Зачем ненавидеть, если можно любить!

– Это риторика, не более, – отвечал голос из колодца. – Зачем любить, если можно ненавидеть, отвечу я. Любовь по твоей логике так же бессмысленна, как и ненависть, поскольку является ее антиподом, а антипод бессмысленности не есть ли еще большая бессмысленность?

Ему никак не удавалось убедить своего собеседника покинуть его темницу. Ни расписывание всех выгод и благ проживания под солнцем, ни обещание бесед долгими зимними вечерами, когда так хорошо пьется чай с малиновым вареньем, ни упоминание о женщинах и прочих соблазнах этого мира не помогали.

А он между тем уже заметно привязался к хромому Петеру и стал появляться у колодца ежедневно и просиживать возле него целые дни напролет. Соседи, наверное, догадывались о причинах его поведения, но молчали, не задавали вопросов и не пытались отговорить его от общения с новым другом.

И однажды он окончательно решил помочь несчастному.

– Не кажется ли вам, – обратился он к своему соседу, плотнику, – что нехорошо оставлять человека, тем более – ребенка, в таком незавидном положении? Вот, у меня есть веревка, мне нужен только помощник. Помогите-ка мне вытащить из колодца хромого Петера.

– Не следует этого делать, – отвечал сосед. – У нас в деревне даже нет свободного дома, где он мог бы поселиться.

– Он будет жить со мной.

– Хм… Хм… Ну что ж… Пожалуй и вправду, пора уже достать этого бедолагу, – согласился плотник. Он позвал своего друга, местного печника, на всякий случай, если вдруг хромой Петер окажется слишком тяжел от долгого сидения в темноте и сырости.

Сколько они не пытались уговорить затворника обвязаться брошенной ему веревкой, тот не соглашался и только угрожал им тем, что бросится в воду и навсегда отравит ее своей ненавистью. В конце концов пришлось попросить соседей подержать веревку, обвязать ее вокруг своего пояса и самому спуститься в колодец.

Как ни упирался затворник, как он ни толкался, но его удалось оторвать от скользкой деревянной стены, за которую он успел зацепиться кончиками пальцев одиннадцать лет назад и благодаря которой сумел выжить.

Наконец, он крепко обнял затворника, прижимая его к себе, и крикнул соседям, чтобы поднимали.

– А стоит ли? – ответил сверху плотник.

– То есть как это… – опешил он. – Что вы хотите сказать?

– Да то и хочу, – рассмеялся плотник. – Сидите уж в колодце. Вдвоем вам будет не скучно.

– Но позвольте!..

Однако соседи уже тянули веревку. Очевидно, плотник шутил таким образом.

С того дня хромой Петер стал жить в его доме.

Теперь они могли беседовать сутки напролет. Ему очень хотелось отогреть своего жильца, вернуть сердцу хромого Петера веру в людей, надежду, радость жизни. Это было нелегко, но тем больше хотелось ему добиться своей цели.

Он даже не замечал ни запаха сырости, поселившегося в его доме вместе с гостем, ни плесени, появившейся в углах, ни того, что пол однажды перестал сухо поскрипывать, а вместо этого стал осыпаться местами как трухлявый пень, обнажая некрасивое подполье.

А хромой Петер все никак не хотел оттаивать. Он продолжал оставаться мокрым, холодным, молчаливым ненавистником, лишь изредка поражая неожиданным и непривычным ходом своей мысли, показывая, насколько изобретательна и умна может быть в своих проявлениях ненависть.

Через два месяца по скользкому от белой пышной плесени полу было невозможно пройти без риска подскользнуться и удариться затылком о стол. Плесень покрывала стены, потолок, мебель. Постельное белье почернело и сильно пахло грибами.

Поначалу он досадовал и пытался бороться с плесенью, он даже хотел сделать ремонт. Но в последний момент передумал, решив, что хромому Петеру нужно очень постепенно привыкать к нормальной атмосфере.

А потом он просто перестал замечать неприятный запах, плесень стала привычной и уже не вызывала отвращения.

В конце концов ему даже стало неприятно находиться в этом помещении – оно казалось ему недостаточно уютным, воздух в нем был все еще слишком сух.

И однажды ночью он потихоньку выбрался из своего опостылевшего дома, проследовал через двор и спустился в колодец. Там он некоторое время пытался найти те выступы и щели в скользкой деревянной стене, которые помогали ему держаться над водой, к которым он так привык за одиннадцать лет. Наконец ему удалось нащупать нужные впадины и он крепко вцепился в них, прижимаясь к мокрой плесневелой стене, чувствуя, как знакомые запахи, влажность и уютный мрак колодца проникают в него.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю