Текст книги "«Жреческая палеонтология» (Часть 1–2)"
Автор книги: Алексей Меняйлов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Глава 20
Закон изъятого Диомеда
в «Короле Лире»
На всё и всегда есть две точки зрения – противоположных. Если циркулирует лишь одно мнение, то это означает только, что над предметом до сих пор никто ещё не задумывался всерьёз.
По поводу сюжета «Короля Лира» Шекспира как раз то и циркулирует только одно мнение. Мнение это, как представляется его носителям, то, что 80-летний король Лир по уровню развития не выше какого-нибудь забулдыги из рабочих кварталов. То есть, король – король! – не в состоянии сообразить, что в нашем мире не только брат идёт на брата, как то можно заучить, опираясь на текст Библии, не только жёны сплошь и рядом изменяют своим мужьям, а мужья жёнам, но и дочери тоже ничем не отличаются от своих матерей-предательниц, – и отца в его духовных потребностях тоже предают. Если делают это за деньги, то за совсем небольшие. По единственному пока бытующему мнению у короля Лира, которого изгнали на улицу его дочери– наследницы, благодаря трудностям, близким к каторжным, происходит мучительное прозрение относительно дочерей и людей вообще – он начинает понимать то, что понимают многие и многие. Проще говоря, по этому взгляду король Лир – это умственный инвалид.
Но возможен и иной взгляд. Для начала можно вспомнить судьбу, которую построил себе сильнейший из философов античности – Гераклит. Гераклит был из царской семьи и должен был наследовать престол, проще говоря, был принцем, но от царской власти отрёкся – и отправился жить на пустынный, даже дикий скалистый берег моря. У скалистого этого берега было то преимущество, что никто из праздношатающихся туда не забредал и не мог препятствовать Гераклиту заниматься философией. Заниматься и возникающие у него мысли записывать. И мысли эти со временем были признаны сильнейшими в истории философии.
Гераклит отделился от праздношатающихся, но для философов был вполне доступен. Здесь объяснение, почему Гераклит не остался жить в городе: не власть и обязанности правителя его тяготили, а окружение из подхалимов, – неприятность, которая сопровождает всякого короля и даже просто аксакала. Аксакал – это тот, который в азиатской культуре считается мудрецом исходя только из одного внешнего его вида. Такие есть в каждом селении.
А совсем перед смертью Гераклит, который с годами набирал известность как сильнейший в истории философ, и, соответственно, всё сильнее проявлялась тенденция к появлению при нём подхалимов, притворился сумасшедшим: обмазался коровьим навозом, чтобы точно никто не подошёл, кроме старинных друзей, а если сказать точнее, членов труппы лиц.
Итак, перед королями и их наследниками, которые вознамерились соприкоснуться с мудростью, стоит проблема: к ним в окружение втираются подхалимы, и, согласно принципу Двуликого Януса, король непроизвольно сам проваливается в противоположный от подхалима лик – в ложное величие и надменность. Точнее сказать, проваливается во взаимодополняющий в тёмном мире лик Двуликого Януса. Это проваленное состояние мешает размышлять, постигать истину, мешает гармонии с окружающей средой и, главное, гармонии с Мировым разумом – интереснейшим из собеседников и Учителей. Мешает – хоть из дому беги.
Двуликий Янус
Нечто сходное и произошло со Львом Толстым. За считанные дни до своей смерти он бежит из своего дома. Бежит тайно, ночью, не прихватив в спешке даже шапки, почти как король Лир. Бежит в сопровождении одной из своих дочерей, Александры. Может показаться, что Лев Толстой бежал от одной только своей жены, Софьи Андреевны. У Толстого, действительно, взаимоотношения с женой были отнюдь не русские, а классически азиатские. У русских краткая формула семейных взаимоотношений по Двуликому Янусу такая: он лежит пьяный или прячется от неё в гараже, а она, высосав у него энергию по принципу Двуликого Януса, активно работает на огороде. А классически азиатские взаимоотношения состоят в том, что жена при помощи дочерей, и не только их, всячески своего мужа изводит. В результате муж, если он не посвящённый, непроизвольно вступает с ней во взаимоотношения Двуликого Януса, и в противоположность своей расхлюстанной жене становится внешне спокойным как скала. Классический азиатский аксакал – одна внешность и никакого содержания. Вот и у Льва Толстого тоже был вид классического аксакала.
А о поведении жены Толстого известно, из мемуаров того же Гольденвейзера известно, что она могла взять ружьё и, имитируя самоубийство, начать стрелять под дверью кабинета мужа, где он от неё прятался или работал. Или могла выскочить из дома, забежать по колено в воду пруда и начать истошно визжать: «Передайте ему, что я топилась, топилась, топилась!» Ну и так далее в том же духе.
Трудно при такой в доме атмосфере быть мыслителем. Пустобрёхом быть можно легко, а вот мыслителем – трудно. Тем более трудно при безосновательном ощущении своего превосходства над Шекспиром, – а Толстой до самых пределов старости хаял Шекспира, доказывая, что Шекспир как автор не только не великий, а даже ничтожный. Трудно при таком самообмане удержаться и не впасть с женой во взаимоотношения Двуликого Януса. Таким образом, когда Лев Толстой в свои 82 года решил попробовать, что такое мыслить, он из дома наконец-то бежал – подобно достаточно молодому Гераклиту и подобно ровеснику своему – состарившемуся королю Лиру восьмидесяти лет.
Итак, бежал. Но дочь Льва Толстого выступила при отце шпионом, от неё жена Толстого вызнала, в какую сторону бежал муж, отправилась в погоню и мужа настигла. Лев Толстой, догадавшись, при чьём посредничестве его сумели найти, так расстроился, что тут же слёг больным и в помещении железнодорожной станции, которая теперь переименована в станцию «Лев Толстой», умер, – как считается, от простуды. Жена впоследствии то ли каялась наподобие фальшиво раскаявшегося бастарда Эдмунда из «Короля Лира», то ли, наоборот, хвастаясь, говорила: «Это я его убила! Это я его убила!»
Король Лир
Вот здесь и открывается тонкое различие между королём Лиром и Львом Толстым. Тонкое, но весьма важное. Король Лир, когда намеренно разорвал взаимоотношения со всеми подхалимами из своей семьи и иными категориями палеонтологических убийц, ходил по некогда принадлежащей ему стране легко одетый, одетый, так скажем, не по погоде, и всё это во время бури с дождём, лучше сказать, ливня, – и не простужался. А вот Лев Толстой умудрился простудиться, будучи в совершенно сухой одежде и ночуя в тёплых помещениях.
Такое, как у короля Лира, казалось бы, невозможное отсутствие заболеваний наблюдается, к примеру, во время войны. Свидетельств очевидцев множество. Одно из таких свидетельств – это мемуары главного хирурга военного гарнизона «163 дня на Ханко» Коровина. Коровин пишет, что на полуострове Ханко, который перед самой войной сталинское правительство арендовало у Финляндии и расположило на нём гарнизон в примерно 30 тысяч человек, систематически проводились хирургические операции, к примеру, по удалению аппендикса. Систематически и часто. Последняя операция на аппендицит была проведена в ночь на 22 июня 1941 года, то есть за несколько часов до начала войны. Но потом, с на– чалом войны, – как отрезало. 163 дня обороны полуострова Ханко – и ни одной операции на аппендицит. Ну не болеют люди на войне, в особенности простудами, – хотя подчас им, как королю Лиру, приходится спать на земле, хуже того, в холодных лужах.
Повторимся, а Лев Толстой умудрился простудиться. Буду– чи в совершенно сухой одежде и ночуя в тёплых помещениях. То есть Лев Толстой был не на войне – в отличие от короля Лира, который как раз то и был как на фронте, и его мнимое сумасшествие было не более чем военной хитростью, – как выясняется при внимательном взгляде на содержание «Короля Лира».
Правильная палеонтологическая смерть —
это смерть в единении с Истиной,
на максимально достигнутом её уровне.
Король Лир воевал с внутренними врагами Англии. Воевал и с внешними. На обоих фронтах наиболее эффективное действие это провести посвящение своего преемника в гении. Король Лир занимался посвящением человека, к которому благоволил и прежде, – герцога Альбанского. Ведь если руководителем страны будет гений, то он найдёт выход из любого затруднения, – и всегда выручит и свою страну, и свой народ.
Вот ради посвящения своего преемника герцога Альбанского король Лир и предпринимает свои странные действия, в результате которых он, на удивление, даже не простужается.
Этой жреческой стороны жизни Лев Толстой не понимал нисколько, и, сбегая ночью из дома, видимо, нисколько не интересовался ни будущим страны, ни будущим своего народа. Точно так же Лев Толстой нисколько не интересовался будущим своего народа и страны, когда всю жизнь читал и перечитывал Шекспира, – но только с единственной целью доказать, что Шекспир – ничтожество, а вовсе не первостепенный автор и Учитель. И это вместо того, чтобы шедевры Шекспира изучать, пропитаться, как и Шекспир, темой посвящения достойного в гениальные правители, и в конечном счёте, сформулировать Теорию, по содержанию совпадающую со жреческой палеонтологией, – пусть под каким угодно иным названием. Зато какой внешний вид достигнут! Скала мысли!
И всей этой игрой в аксакала Толстой занимался при том, что даже в его имении в Тульской области встречаются аммониты. Не так много и обильно, как в Московской области, но немало. И это на фоне того, что во множестве областей России аммониты – это громадная редкость. Ну не интересовала Толстого эта высокая тема. За что он и поплатился.
Действительно, ирония судьбы: всю жизнь как петух наскакивать на Шекспира, и, прежде всего, на «Короля Лира», доказывая, что всё изложенное в пьесе – это чушь и так в жизни не бывает, а потом, в последние только дни своей жизни, почти в точности воспроизвести то, что всю жизнь опровергал как невозможное. Ирония судьбы!
Но тут надо разобраться, что именно своими действиями воспроизвёл Лев Толстой. А воспроизвёл он отнюдь не жреческий уровень «Короля Лира», а уровень «Три поросёнка». Уровнем «Три поросёнка», пожалуй, есть смысл называть массовый уровень восприятия «Короля Лира», – то есть без привлечения понимания жреческой палеонтологии. Дескать, всё просто и примитивно. Кстати, Лев Толстой в своей огромной статье «О Шекспире и о драме» очень подробно пересказал содержание «Короля Лира», – понятно, что только версию «Три поросёнка». Этот подробный пересказ, огромный по объёму, своей обширностью, видимо, должен был убедить читателя, что Лев Толстой не только читал «Короля Лира» неоднократно, но и вообще понял, о чём это говорится в жреческом шедевре Шекспира.
Ценность этой статьи Толстого, а в ней подробного пересказа «Короля Лира» в том, что его можно сравнить с концепцией «Короля Лира» других журналистов, которые этой статьи Льва Толстого точно не читали никогда. Но восприятие «Короля Лира» этими журналистами в точности совпадает с толстовским. Совпадает чуть ли не до точки с оценками Льва Толстого, считающегося гением литературы. Оценка известная: глупый-глупый король Лир, который даже не в состоянии понять то, что понимает разве что не всё население, что женщина может предать, даже если она дочь. И король Лир, будучи этими дочерями выгнан под дождь и в холод, начинает медленно-медленно дотягивать до уровня если не всех, то многих. Повторимся, что эту версию мы назвали версией «Три поросёнка» – из-за предельной примитивности сюжета, который приписывают «Королю Лиру».
Если так сниженно понимать шедевр Шекспира, то каждый ощущает своё превосходство над королём Лиром, дескать, он, читатель или зритель, понимает чуть ли не с первой молодости то, что король Лир с таким трудом начинает осознавать только в крайней своей старости. Но ощущает своё превосходство не только над королём Лиром, но и над Шекспиром, который не в состоянии подняться выше уровня «Трёх поросят». А ведь каждый предполагает, что такую историю, как «Три поросёнка», он бы вполне мог сочинить сам. А ещё должен ощущать и превосходство над лучшей из королев Англии Елизаветой I, для которой лично писал Шекспир и которая благоволила его пьесам. И не только Елизавета I Английская, но и русская Екатерина II, она же Екатерина Великая, чьё правление потомки назвали «золотым веком», тоже почитательница Шекспира.
Вот мы и добрались до корня: угадывая в «Короле Лире» «Трёх поросят», зритель или читатель получал ощущение превосходства над вообще всеми вокруг: и над действительно великими авторами, и над величайшими правителями, не говоря уж об обычных правителях, да и вообще над миром Учителей. Вот уж точно: не хочу учиться, а хочу жениться.
Ценность статьи Льва Толстого ещё и в том, что она позволяет понять, что раз массовое восприятие «Короля Лира» одинаковое по всему миру, одинаковое среди всех народов, то мир един, во всяком случае, един мир тёмных.
Такая вот ублажающая версия, ублажающая тех, кто на могучие поступки не способен. Только в версии «Три поросёнка» есть нестыковки. Если король Лир настолько глуп, то как так получилось, что он столь успешно правил страной? Может подданные всё делают сами, помимо правителей? А правитель так, нашлёпка, которая никак не влияет на происходящее? Так утверждал Лев Толстой, так учил, за что получал популярность. Но почему народ, который внутренне не меняется, настолько отличается – в зависимости от правителя? Сравните результаты Елизаветы I с результатами её предшественников. Или сравните результаты товарища Сталина, тоже, как и Елизавета I, ценителя Шекспира, с жалкими результатами тех, кто пришёл ему на смену?
И ещё нестыковка: как так получается, что Корделия, младшая дочь короля Лира, которая всем приверженцам версии «Три поросёнка» кажется воплощением благородства, воплощением верности и честности, в начале трагедии отказывается льстить отцу, говорит об отсутствии у неё склонности к лести и фальшивости? Это отсутствие Корделия подаёт как качество, ей присущее. Но в конце трагедии та же самая Корделия уже вся заходится от лести. Откуда такое внешнее изменение, если никаких признаков, что она хоть как-то изменилась внутренне, нет?
И, наконец: как так получилось, что якобы амёбоподобный король Лир, оказавшись без крова, нормальной еды и одежды по сезону, под проливным дождём не простудился, даже до последней своей смертной минуты?
Что ж, пора пересказать «Короля Лира» с учётом жреческой палеонтологии.
Королём Лиром движут два мотива: один – самый главный, а второй – не самый главный. Король Лир находит замечательную пропорцию по достижению обеих целей.
Не самая главная цель та, что король Лир хочет умереть правильной палеонтологической смертью. Только в этом отношении и стоит стараться. Ведь простой биологической смертью человек так и так умрёт, и здесь ничего не поделаешь, а вот тип палеонтологической смерти зависит от тебя, – от этого зависит твоё будущее в следующих рождениях тоже. Правильная палеонтологическая смерть – это смерть в единении с Истиной, на максимально достигнутом её уровне. Для этого требуется ясность мысли, неотягощённость помыслов. Но на пути к ясности мысли королю Лиру препятствует несовершенство его подданных, дворцовой челяди и родни в виде трёх дочерей. А дочери спинывают отца в яму, условно называемую «аксакал». 
Достигается это двумя основными способами: во-первых, прямой лестью, как то делают две дочери короля Лира – Гонерилья и Регана, а во-вторых, спинывают тем, что раздражают и тем погружают в Двуликого Януса, как то делает третья дочь Лира – Корделия. Это заметил даже Лев Толстой. С некоторым удивлением Лев Толстой пишет, что Корделия странно себя ведёт в первом акте, – как будто нарочно старается отца раздражить. Да, именно этим Корделия и занимается – палеонтологическим убийством отца, а оно достигается раздражением объекта. Корделия примитивно пытается спихнуть отца в «аксакала». Ничего удивительного: между тремя сёстрами тоже установились взаимоотношения Двуликого Януса, – две сестры заняли нишу одного лика и в ней льстят, а Корделия в противофазном лике – в нём раздражает.
Кстати, как только Корделия пошла войной на сестёр, она была больше не мотивирована их обслуживать, видимо, переключилась на обслуживание мужа, которого и подвела к поражению, – и тоже стала отцу льстить.
Один из секторов главной задачи Лира, то есть посвящения преемника, Герцога Альбанского – кстати, герцог Албанский не мог стать королём, пока была жива хоть одна из дочерей Лира – это явить преемнику истинное лицо первых дам государства. Если герцог Альбанский разоблачит тайны этих первых дам и вообще всяких первых дам, то они покончат с собой. То, что Альбанский с этим этапом посвящения в правители справился, мы как раз то и узнаём из того, что его жена Гонерилья покончила с собой. И не она одна, но и её точная копия – другая сестра Регана.
Могут возразить, что из двух льстивых сестёр только одна закололась своей рукой, а другая, Регана, была отравлена чужой рукой, рукой первой сестры. Вроде как не сама с собой покончила. Но, чтобы быть отравленной, надо самой хотеть умереть, так что и Регана тоже подносила к губам яд всё– таки своей рукой.
Теперь третья сестра. Сторонники концепции «Три поросёнка» полагают, что Корделия была повешена насильственным образом. Дескать, не виноватая она. Не хотела она умереть. Но что-то странно прошло это повешение. Корделия всё-таки королева и, как всякая королева, ну чрезвычайно влиятельная. Вешавший её солдатик, привыкший угадывать желания начальства, ну никак бы не смог её повесить, если бы Корделия того не хотела сама. Ну, а если бы солдатик засомневался, то Корделия могла посулить ему королевское вознаграждение за то, что он её не повесит, а, переодев её, выведет из лагеря. Судя по результату, Корделия солдатику не предложила вознаграждения, которое обеспечило бы его до конца его дней в эмиграции. А то и на родине.
Неодолимое желание покончить с собой у Корделии могло появиться после того, как её разоблачил сам король Лир. А Лир мог разоблачить Корделию тогда, когда увидел её в новом, прежде не виданном им лике Двуликого Януса. Лир уж, наверное, сразу догадался, что Корделия, прежде казавшаяся совсем иной, чем две другие сестры, на самом деле ничем от них, этих двух конченых гнид, не отличается. Ну и всё, дальше, после этого разоблачения, вступают в действие естественные закономерности, и оказавшийся с Корделией наедине солдатик, послушный любой королеве тёмного типа, её вешает.
В общем, Корделия – это аналог Офелии и Джульетты. Все они палеонтологические убийцы. Худшие из всех, – но с типичной делано-ангельской внешностью.
Кстати, ещё одна интересная деталь. Немедленно после того, как Корделия была повешена, король Лир закалывает солдатика, который её вешал. Вопрос: а что мешало ему, королю Лиру, тем же оружием заколоть солдатика до того, как Корделия была повешена? Это так, к вопросу, что Лир, ещё не сойдя с престола, своим преемником выбрал герцога Альбанского, а королём герцог Альбанский не мог стать, пока была жива хотя бы одна из дочерей короля Лира.
Шекспир помог нам разобраться с тёмным центром «Короля Лира» тем, что почти одновременно написал другую трагедию с персонажем того же типажа – «Макбет». Для нашего поколения затруднение в том только, что «Макбет» тоже – и в прошлые века, и поныне – остаётся непонятым. Что не удивительно. Если уж понимать, то всего Шекспира, а если не понимать, то тоже всего. Как бы то ни было, две истории разбирать проще, чем одну. Бастард Эдмунд из
«Короля Лира», этот сукин сын, – копия Макбета. Механизм обретения власти этим типажом, к которому относятся скот Макбет и сукин сын Эдмунд, очевиден. Только в «Короле Лире» отчасти показывается предыдущая половая жизнь Эдмунда, – а знать это для нас весьма полезно.
Эдмунд согласился стать любовником обеих царственных сестёр – Гонерильи (жена герцога Альбанского) и Реганы, то есть приобрёл себе свиту в виде двух королев, то есть стал верховным психоэнергетическим правителем. Это тягчайшее преступление не только против Родины как сосредоточения Истины, но и против своего народа, потому что герцог-рогоносец, у жены которого есть от мужа тайны, становится неадекватным, – а больше всего от ложных решений правителя страдает народ. Можно предположить, что сукин сын не остановится и будет дефлорировать всех желающих. А дальше понятно: дефлорировшаяся до брака будет, оправдывая себя и свои предательства, своим детям внушать, что верх реализации мужчины – это типаж дефлоратора. Типа не она сама насадилась, а, наоборот, не смогла устоять, – столь якобы ослепительно было то блёклое ничтожество, которое ассистировало ей при дефлорации.
Воспитанный таким образом ребёнок, столкнувшись в бою с левым дефлоратором, любым дефлоратором, дефлоратором кого угодно, потому что дефлоратор – это типаж с сильно утраченными личностными качествами, перед ним просядет – и погибнет на мече гада, что называется, на ровном месте. Погибнет даже будучи более тренированным фехтовальщиком, чем этот левый дефлоратор. Потому что перед ним просядет психологически, – как следствие, руки опустятся и реакции затормозятся.
Вторая половина концепции дефлоратора изложена в «Макбете». Прежде неуязвимый в бою на мечах дефлоратор Макбет оказывается легко убит Макдуфом, о котором в пророчестве говорится, что он «женщиной не рождён». Действительно, Макдуф рождён при вмешательстве скальпеля хирурга, скальпеля, исторгшего его из чрева матери, которая в результате операции немедленно умерла. Когда Макдуф родился, мать уже была не женщиной, а трупом. Женщиной не рождённый является одновременно и женщиной не воспитанным. То есть женщиной не воспитанный не проседает перед типажом дефлоратора. Вот Макдуф так легко и убивает, казалось бы, неуязвимого Макбета. Мнимая неуязвимость Макбета вовсе не от его качеств воина, а от психологической ущербности противников, одураченных ещё в детстве.
Вообще говоря, выражение «женщиной не рождённый» двусмысленно. Подобно тому, как есть выражения «смерть первая» и «смерть вторая» должны иметь смысл и выражения «рождение первое» и «рождение второе». Макдуф первым рождением от женщины отчасти рождён, но не воспитан, то есть второе рождение – в духе – ему могло даться легче, чем многим прочим. И Макдуф не преминул предоставленной возможностью воспользоваться.
Смерть первая от руки человека, женщиной не рождённого, была предсказана Макбету задолго до его смерти. Чтобы предсказать такое дефлоратору-политику, вовсе не обязательно уметь провидеть времена и сроки. Достаточно понять хотя бы начатки закономерностей тёмной власти. Предсказательница, нисколько не провидя в грядущем Макдуфа как носителя имени, просто сообщила Макбету, что он, Макбет, скот. А Макбет не понял не только того, что он скот, но и того, что управа на него весьма простая. Только редкая.
...прирезать дефлоратора как собаку
действительно понявший сможет легко,
потому что дефлоратор
не просто тупой, но и неумёха во всех смыслах,
он может только повелевать обманутыми.
Эта практически никому не известная закономерность позволяет объяснить все странности «Короля Лира», которые Льву Толстому понять было не по росту. Лев Толстой изумляется, как такое может быть, что граф Глостер поверил бастарду Эдмунду, а не своему закон– ному сыну Эдгару, горячо любимому вот только что, ещё вчера. Когда бастард оклеветал своего брата, закон-ого сына, причём оклеветал самым примитивным образом, граф Глостер поверил клеветнику. А ведь подоплёка странной убедительности бастарда простая. У графа Глостера мать левым способом дефлорировалась ещё до вступления в брак и без участия своего супруга. От мужа свой половой опыт мать графа Глостера, понятно, скрыла. И от сына тоже. Соответственно, беспрепятственно воспитала графа Глостера так, что он проседал перед всяким дефлоратором, перед особенно подлым – особенно. Проще говоря, проседал перед сыном любой суки, которая залезала в постель к уже женатому человеку. А именно такова мать бастарда, потому что когда она зачала, граф Глостер уже был женат.
Так что всё строго закономерно: граф Глостер верит лжи бастарда Эдмунда, но не верит правде своего законного сына Эдгара, хотя вот только что этого законного сына любил. И приказывает своего законного сына убить.
Стыдно за графа Глостера, стыдно и за другого графа, за главного русского классика графа Льва Толстого, который не сумел разобраться даже в такой простенькой комбинации. А ведь граф неоднократно читал «Макбета», в котором говорится, что узурпатор Макбет был легко убит человеком, женщиной не рождённым. Вот уж классик так уж классик: смотрел в книгу, а видел фигу.
Аналогично и в «Короле Лире»: бастард Эдмунд, прежде в бою неуязвимый, в поединке, во время которого почти вся массовка болела за него, бастарда, был убит ненавистным ему братом, но законным сыном Эдгаром. Но из этого вовсе не следует, что и Эдгар тоже был женщиной не рождённым или что его мать была редкой высоконравственной натурой, к тому же философски подготовленной достаточно, чтобы дефлоратор был ей смешон и вызывал у неё брезгливость.
Эдгар мог победить бастарда и по другому механизму. Эдгару достаточно было понять обманы, довлеющие над второй раз рождёнными женщинами. Один из корневых обманов касается дефлораторов. Разоблачи Эдгар эти обманы, и адекватности в присутствии дефлоратора он утрачивать не будет. Соответственно, прирезать дефлоратора как собаку действительно понявший сможет легко, потому что дефлоратор не просто тупой, но и неумёха во всех смыслах, он может только повелевать обманутыми.
Значит, Эдгар что-то понял во время своих пеших путешествий, когда скрывался среди нищих от жаждущего его крови отца, графа Глостера. Среди нищих скрывался не один только мыслящий Эдгар, – ведь мог же в этой среде оказаться даже король Лир – и, объединив замеченные ими по жизни случаи, Эдгар мог сделать обобщение. Обобщение, освобождающее от порабощающей власти таких нравственных уродов, как Макбет или бастард Эдмунд.
Наслаждаться красотой деталей «Короля Лира» можно долго, возможно, мы когда-нибудь это сделаем – в Приложении к этой книге. А сейчас надо разобрать, как проявляется закон изъятого Диомеда в случае «Короля Лира».
Поскольку «Король Лир» среди публики, частью которой являются обычные кинорежиссёры, популярен, то экранизаций «Короля Лира» немало. Но все они, эти экранизации, сделаны с одним внутренним жестом, – дескать, бесконечно глупый, почти как забулдыга из рабочих кварталов, король трудно прозревает на тему, что женщины могут предавать, в том числе, и дочери. А Корделия хорошая– хорошая. Духовная – как Офелия и Джульетта.
При таком ложном понимании происходящего актёры не в состоянии раскрыться, – и действительно, когда смотришь на игру актёров в этих экранизациях, начинаешь сомневаться, а профессиональные ли это актёры играют? А между тем это ущербное состояние актёров закономерно. Выражаясь языком Станиславского, наполненность их роли нулевая. Действительно, если модель персонажа, которую составил актёр верна, то это предпосылка того, что вещь потрясёт. А если модель неверна, то игра будет слабой, – как ни кривляйся. В системе Станиславского это и называется наполненностью.
Словом, впечатление от игры актёров ужасающее. Наименее ужасающее впечатление из всех экранизаций производит русская экранизация «Короля Лира» 1970 года Козинцева. Наименьшее, но и только. И что же из палеонтологического шедевра Шекспира и в этой экранизации изъято? А на первый взгляд ничего. Так, мелкие фразы изъяты, отсутствие которых снижает облик герцога Альбанского, духовного сына короля Лира. Но эти изъятия, по сравнению с изъятиями, сделанными при экранизации других пьес Шекспира, – сущие пустяки.
Может показаться, что это отсутствие значительных изъятий – чудо, и закон изъятого Диомеда в случае «Короля Лира» не сработал. Но что-то же при экранизации «Короля Лира» таки изъято, раз вместо палеонтологического шедевра получилось нечто вроде «Трёх поросят». А изъяты верные интонации, верные движения актёров, а главное, что изъято, – так это понимание съёмочной группой стержня «Короля Лира» в виде жреческой палеонтологии. Упомянутая наполненность Константина Станиславского.
Понятно, что великая Елизавета I смотрела совсем, совсем иного «Короля Лира», чем нам втюхивают ныне. Ведь ставилась елизаветинская версия под присмотром Шекспира, человека понимающего. Очень может быть, что Елизавета I столь удачлива и приятна для созерцания мыслящих потомков именно потому, что она соприкасалась с подлинным Шекспиром.
А подлинный Шекспир – это жреческая палеонтология.
