Текст книги "Авангард. Четвертый всадник (СИ)"

Автор книги: Алексей Котов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

В кабине мы слышали, как Арбитр раз за разом получал предупреждения остановиться. Петр отвечал живым голосом в режиме робота, с тупой уверенностью ссылаясь на директиву Директората один-восемь-четыре-восемь, обязующую его срочно и без промедления доставить особо важного заключенного на Саркофаг.

«У меня задача, я ее выполняю, свяжитесь с Директоратом», – раз за разом повторял Петр спокойным безэмоциональным голосом. У нас в салоне при этом было абсолютно тихо – мы только что прошли первый круг дальнего обнаружения периметра, еще более плотно прилипнув к полицейскому шаттлу.

Дежурный Саркофага уже с нотками истерики почти кричал Петру, что если он прямо сейчас не остановится, станция начнет стрелять. Здравомыслов как раз в этот момент легко тронул джойстик управления и наш Коллектор отлип от Арбитра.

Двигались теперь в стелс-режиме без работы двигателей, только на набранном ускорении, направляясь в сторону нижней секции с портальным залом и камерой стазиса, где сейчас Гольдштейн. На станции к этому моменту как раз приняли сложное решение – сразу несколько ракет направились к Арбитру.

Полицейский шаттл продолжал спокойно и безо всяких маневров двигаться навстречу средствам поражения, но в последний момент выполнил бочку, пропуская первые две ракеты мимо, а после резко ускорился на форсаже, расцветая фейерверком выпущенных дронов. Еще одна бочка с уклонением от других двух ракет и в ореоле искр от попаданий автоматических турелей Арбитр врезался в центральную секцию орбитальной тюрьмы – на мигнувшем экране мы пару секунд наблюдали отблески стрельбы и взрывов внутри станции, а потом мелькнула стена огня, почти сразу исчезнув. Одновременно погасла четвертая иконка активного статуса членов отряда и схематичное изображение Арбитра.

Коллектор уже находился среди внутренних колец. Только сейчас мне стало визуально понятно, что станция стремительно летит по орбите – выступающие антенны и технические блоки мелькали совсем рядом и так быстро, что хотелось втянуть голову в плечи. Здравомыслов оживил шаттл в тот момент, когда на экранах обозначился красным контуром небольшой шлюз – убежище Гольдштейна имело отдельный контур жизнеобеспечения и собственный доступ.

Теперь нас стало видно и самый главный вопрос время реакции. От сил безопасности станции она последовала мгновенно – в корпус словно сотни молотов забарабанили, это открыли огонь автоматические турели. Задрожавший от попаданий шаттл, ведомый Здравомысловым, стремительно развернулся кормой вперед, стыковочные захваты ударили в корпус станции. Ощутимо тряхнуло, салон заполнило дымом и искрами – обзорные экраны частично погасли, часть обшивки впереди вырвало, воздух со свистом начал уходить.

Когда я выбрался из кресла и помог покинуть место пилота Здравомыслову, Розенкранц уже стоял в корме и держал лазерный резак у внешней створки шлюза, обводя ее яркой линией. Коллектор все сильнее дрожал под ударами снарядов, воздух из пассажирского отсека стремительно уходил. Вопрос пары секунд, кто быстрее – Розенкранц с резаком или разбирающие нас снаряды.

Дверь шлюза упала от удара ноги – Розенкранц наконец открыл проход. Я уже вытащил Кирилла Воропаева из кресла, буквально выкинул его в шлюз – не очень удачно, так что он сшиб Здравомыслова, который как раз бежал мимо, направляясь к настенному пульту. Выругавшись, творец-основатель поднялся и продолжил движение, активируя управление своим доступом.

Для станции он администратор территорий, так что дверь впереди сразу открылась, и мы вчетвером гурьбой выскочили из шлюзовой камеры, оказавшись в темном переходе. Пол под ногами заметно тряхнуло – Коллектор уничтожен, его иконка на периферии зрения погасла так же, как и у Арбитра недавно.

Розенкранц уже отмахнулся мне прощаясь и прихрамывая двинулся направо – в сторону стыковочного модуля с основной частью станции. Это для местной системы управления Здравомыслов администратор территорий, а служба охраны станции вряд ли признает его полномочия, так что их нужно задержать. Мы же втроем – Здравомыслов впереди и мы вместе со старшим Воропаевым, двинулись в другую сторону.

Быстро миновали портальный зал, пробежали длинный коридор – глядя наверх, я смотрел, как на станции продолжаются взрывы. Арбитр прилетел в уязвимое место, центральная секция станции буквально разваливалась и хорошо бы в нас обломками сейчас не прилетело.

В круглом зале управления убежищем ничего не изменилось – все те же капсулы с Гольдштейном и Субъектом-13, находящимися в стазисе. Здравомыслов уже был рядом, активировал быстрый аварийный выход – зачем-то для обоих. Этот момент в плане я упустил и едва не выругался на творца-основателя – зачем нам второй заключенный сейчас, не очень понятно.

Обе крышки быстро поднялись, открывая взгляду покрытые изморозью тела. Здравомыслов сорвал со специального держателя дыхательную маску, прижимая ее к лицу Гольдштейна. Пара секунд, и глаза темного творца-основателя распахнулись, тело выгнулось, а изо рта брызнула темно-синяя жидкость. Он закашлялся, жадно хватая воздух и осматриваясь расширенными глазами, приходя в себя. Я, действуя аналогично, сделал то же самое со вторым пленником – вполне обычный мужчина европейской наружности, категорично удивленный происходящим.

Вот с ним мне точно сейчас недосуг возиться, зачем его вообще будить было?

Крикнув Воропаеву забрать этого человека, я бросился к творцам-основателям – увидев краем глаза, что темный эльф пошел к оставленной мной капсуле. Руки у ренегата в кандалах, но потянуть за собой пленника ему это точно не помешает. Гольдштейн между тем кашлял с брызгами синей слюны себе на грудь и что-то хрипел вопросительно. Вопросов у него наверняка немало, но ответы чуть позже, так что мы со Здравомысловым торопливо потащили его за собой.

Пробегая обратно по панорамному коридору, подумал, что во время подготовительной фазы задания я постоянно смотрел на часы – чувствуя, что время утекает. Сейчас обстоятельства и обстановка подгоняют так, что даже время проконтролировать некогда. Хотя, чего там контролировать, даже получаса не прошло с момента нашего появления в полетном ангаре башни.

Пробежавшись от командного пункта обратно к портальному залу, на фоне постепенно разваливающейся центральной секции станции, мы подтащили Гольдштейна к девятой арке портала. Как раз в этот момент погасла иконка активного статуса Розенкранца, сумевшего ненадолго задержать охрану у шлюза неподалеку.

Здравомыслов уже положил ладонь на поверхность арки, крикнув Гольдштейну сделать так же. Темный творец-основатель немного замешкался, но глянув на меня все же сделал аналогично, активируя портал.

– Стойте, – попросил я, оборачиваясь в ожидании Воропаева. Кирилл только сейчас появился в портальном зале – один, без подопечного.

– Вперед-вперед! – немного истерично крикнул Здравомыслов, и мы все практически одновременно ввалились в арку жидкого металла.

Вышли в удивительно-знакомом месте: круглая комната без окон, с девятью арочными дверьми, проемы в которых заложены красным кирпичом. Вот только здесь нет знакомых мне надписей: «Не выходи из комнаты!»

Стандартное личное пространство для аватара метаверса, надо же.

Здравомыслов и Гольдштейн здесь преобразились, оказавшись в мантиях творцов-основателей – светлой и темной. Я появился в своем привычном тактическом военно-корпоративном наряде, а последним из арки вышел Кирилл Воропаев – в серой робе заключенного, с обычными металлическими наручниками на запястьях.

– А где этот? – спросил я, подразумевая второго вырванного из стазиса субъекта.

– Он умер, – пожал плечами Воропаев с непроницаемым выражением лица.

Выглядит темный эльф-ренегат совершенно спокойно и невозмутимо. За все время планирования операции ни единого вопроса, возражения, уточнения. Как будто или безвольно плывет по течению, или что-то знает, о чем я не в курсе.

Безымянного субъекта Воропаев скорее всего убил или просто бросил, чтобы не мешался. Правда, этот факт меня сейчас волновал не так чтобы очень, а Здравомыслов с Гольдштейном вообще на Воропаева внимания совершенно не обратили, глядя друг на друга.

Здравомыслов молчал, а Гольдштейн постепенно приходил в себя, возвращая себе подвижность тела и ясность мыслей после стазиса. Ему потребовалось несколько минут, пока он вернул нормальное дыхание и возможность говорить.

– Все не так плохо, конечно, – произнес темный основатель, спуская капюшон со своей лысой головы и глядя на меня. – Могло быть и лучше, но грех жаловаться, – добавил он уже с некоторым торжеством в голосе.

– Павел, у нас есть к тебе несколько вопросов, – обратился к нему Здравомыслов.

– Да-да, конечно. Но сначала есть просьба к этому ублюдку, – продолжал смотреть на меня Гольдштейн. – Давай, ударь меня.

Несколько секунд прошло в молчании.

– Ну давай, что ты смотришь⁈ Ты же мастер силового метода убеждения! Как там – аудиофилы, визуалы и кинестетики, ты же этим бравировал? Ну иди сюда, попробуй теперь меня ударить, давай!

На губах Гольдштейна еще остались следы изморози, кожа бледная, глаза нездорово поблескивают. В странной просьбе определенно есть подвох, и я с вопросом посмотрел на Здравомыслова.

– Мы в Нексусе, – тут же пояснил светлый творец-основатель. – Это сердце мира, безопасная зона с системными ограничениями. Здесь запрещены любые физические воздействия, окружение просто не даст совершить тебе акт агрессии, а если ты его попробуешь ударить, просто не попадешь. Павел, а к тебе у меня есть несколько важных вопросов, но прежде давай успокоимся…

Когда Здравомыслов повернулся к Гольдштейну, я посмотрел на браслет, открывая время. Осталось почти полтора часа, чуть меньше, и за это время надо решить проблему истерики темного творца-основателя силой убеждения. «Восстановить лояльность», как было написано в условиях задания. Сложно, но возможно – поморщился я, когда Гольдштейн снова разразился проклятиями.

– Павел, давай немного подождем, тебе надо прийти в себя, – продолжал увещевать коллегу Здравомыслов. – Я понимаю, случилось несколько недоразумений, но нам нужно поговорить.

– О чем?

– Мы здесь по заданию Системы, чтобы избежать схлопывания мира в сингулярность.

– Сработало, – удовлетворенно кивнул Гольдштейн.

– Что сработало?

– Когда этот ублюдок, – жест подбородком в мою сторону, – меня в стазис упек, заработал заранее предусмотренный мною вариант аварийного спасения.

– Какой?

– Неважно. Главное, что вы сюда примчались и меня освободили. С тобой я еще могу поговорить, но имей в виду, если этот конченый, – показал Гольдштейн на меня, – хоть слово скажет, сразу пойдете оба в жопу. Это понятно?

Да, похоже, выполнить задание будет не так просто. Но стоило только об этом подумать, как все вокруг меня подернулось сумрачной дымкой и перед глазами возникло сообщение:

ЗАДАНИЕ: «САРКОФАГ. ПРОБУЖДЕНИЕ»

СТАТУС: ПРОВАЛЕНО

СТАТУС ПОСЛАННИКА АННУЛИРОВАН

ВСЕ СИСТЕМНЫЕ ПРИВИЛЕГИИ ОТОЗВАНЫ

ОТРЯД ПОСЛАННИКА РАСФОРМИРОВАН

Несколько секунд после того как сообщение исчезло, я в состоянии шока смотрел в пространство перед собой.

И что теперь делать?

Глава 16

– А потом он словно попал в зону размытия и исчез посредством полной аннигиляции, – закончил я рассказ.

– Взорвался? – уточнил следователь по особо важным делам Басманов.

– Нет. Взорвалась в ресторане Оксана Осипович, когда ее в мелкодисперсную пыль распетушило, – отрицательно покачал я головой. – В этот раз было просто размытие, тело просто исчезло как не было, даже ботинок не осталось, – добавил я машинально.

Следователь пристально смотрел на меня, я смотрел на следователя. Я потер средним пальцем щеку у носа, он устало вздохнул, взгляд пока никто не отвел. Первым все же опустил глаза следователь – бросив короткий взгляд на мадам президента, а после подвинул к себе планшет и сделал вид что посмотрел информацию.

– Аксель Александрович, давайте уточним, правильно ли я вас понял, для чего быстро пробежимся с самого начала. Итак, получив от Системы задание отправиться в орбитальную тюрьму Саркофаг, вы собрали свой отряд Посланника и направились в город Неон мира Вавилон-желтый сеттинга киберпанк.

– Верно.

– Сразу по прибытию, действуя реакцией на обстановку, вы перешли к силовому варианту развития событий и пробились в командный центр, где Петр Здравомыслов, используя права администратора территорий, запросил дееспособность Пола Гольдштейна. Получив отрицательный ответ и ставшие доступные в связи с этим права, он инициировал перезапуск энергетической системы города. В ходе этой фазы мероприятия вы потеряли трех бойцов – это Николя Сатрап, Рене Анри и Фабьен Бартез, ваши бывшие сослуживцы.

– Верно.

– После этого, пользуясь начавшейся перезагрузкой энергосистемы, вы покинули город и добрались до орбитальной тюрьмы «Саркофаг», где в ходе отвлекающего маневра погиб пилот полицейского шаттла Петр Воропаев, а вы на втором корпоративном шаттле состыковались с командным пунктом управления. Розенкранц Гильденстерн отправился в сторону шлюза, чтобы задержать охрану станции, где и был убит впоследствии, вы же в составе группы, где, кроме вас, были Петр Здравомыслов и Кирилл Воропаев, отправились к капсулам стазиса, где находился Пол Гольдштейн.

– Все так. Только не Кирилл Воропаев, а ренегат Кирилл Воропаев.

Кивнув, Басманов сделал у себя пометку и продолжил.

– Петр Здравомыслов запустил процедуру аварийного пробуждения для Пола Гольдштейна и для человека под кодовым именем «Субъект-13», которого вы после этого упустили из вида и более не видели. Вместе с Петром Здравомысловым, Полом Гольдштейном и ренегатом Кириллом Воропаевым вы прошли в особый портал и оказались в личном виртуальном пространстве глобальной социальной сети «Lux in Tenebris».

– Нет, не так. Это было реальное пространство, живое сердце метаверса. Нексус, или комната Всевластья, из которой можно управлять мировыми процессами, контролировать Систему – именно в этом месте она не имела никакой власти над людьми. И оказавшись в этой комнате, Здравомыслов с Гольдштейном, оба к этому моменту обладающие правами администраторов территорий, получили возможность перезагрузить для полного отката систему процедурной генерации, что возвращало им обоим статус творцов-основателей.

Кивнув, Басманов стилусом сделал несколько уточнений у себя в планшете, после чего продолжил.

– Оказавшись в этом так называемом Нексусе, вы некоторое время провели в напряженной беседе, в ходе которой вместе с Петром Здравомысловым пытались понять истинные мотивы поступков Пола Гольдштейна…

«Некоторое время», ага. Больше часа разговоров, криков, взаимных обвинений и тяжелого молчания. А так как Нексус был безопасной зоной – как в компьютерной игре, где все попытки атаковать кого-либо обречены на неудачу и удары просто не доходят до цели, Гольдштейн наслаждался своим триумфом. Чем дальше, тем больше беседа получалась с духом оскорбительного превосходства, так сильно я не обтекал от оскорблений даже в первом кругу учебки.

– По ходу разговора вы поняли, – продолжал между тем Басманов, – что помимо резкого уменьшения численности населения есть еще пути избежать схлопывания Земли и семи ее миров-отражений в сингулярность.

– Верно.

– Но остальные пути, будучи более безопасными и не требующие никаких жертв, не предполагали сохранения контроля творцами-основателями за метаверсом, полностью разделяя и изолируя все миры друг от друга, уничтожая возможность портального и иного перемещения.

Помолчав немного, я кивнул. В нашем первом откровенном разговоре, когда я сидел связанный после появления в Белом доме, Гольдштейн действительно утаил возможность разделить миры безболезненно. Способ же оказался максимально простым – нужно было просто оформить возврат на все закупленные на Земле продукты, отправленные в пространство вне времени. Вот как знал, когда шаверму на Пандоре делал, что это временная аномалия с хранением продуктов без срока годности важна, а почему – тогда не смог додуматься.

Невозможность отправить обратно зависшие в пространственной аномалии продукты при наличии заявок на возврат могла инициировать локальную перезагрузку Системы в безопасном режиме, проходящую с откатом функций администраторов территорий. И восстановить после этого связи между мирами-отражениями – из-за разрушенной ЭЛЬФами инфраструктуры не представлялось возможным. В таком случае опасность схлопывания в сингулярность пропадала, но и каждый мир при переходе в «безопасный режим» отправлялся бы в свободное плавание, а единой управляющей Системы и цепи связующих порталов более бы не существовало.

С другой стороны, именно эти зависшие вне времени продукты и помогли сломать Гольдштейну возможность для меня выполнить задание на Пандоре, чтобы получить права администратора территорий. Темный творец-основатель предусмотрел такую возможность – он все же техногений, так что прописал задание, что в случае своего исчезновения все подконтрольные ему главы поселений должны были начать выбирать накопленные в зоне пространственного вневременного хранения покупки по определенному графику. Столь быстрое истощение запасов не соотносилось с трехмесячным сроком выполнения задания на Пандоре, убирая возможность отправить все в безопасный режим, отчего Система и была вынуждена срочно реагировать, отправляя меня за Гольдштейном.

– Аксель Александрович? – отвлек меня Басманов.

– Да? – понял я, что пропустил его недавние слова мимо ушей.

– Пол Гольдштейн в ходе беседы приводил вам аргументы, что настроенная им вместе с Петром Здравомысловым система процедурной генерации контролирует численность реинкарнантов во всех семи мирах-отражениях так, чтобы их численность всегда была меньше или равна численности населения Земли.

– Все верно.

– Но в ходе своих изысканий Гольдштейн узнал, что перенастройка Системы с увеличением потенциальной численности населения семи миров-отражений дает человечеству просто невероятные возможности. Но для этого метаверс со всеми мирами-отражениями надо перезагрузить, что повлекло бы за собой полное исчезновение всех находящихся там на момент перезагрузки переродившихся жителей Земли.

– Убийство, – поправил я. – Система процедурной генерации не может просто так взять и стереть всех, перед перезагрузкой миров все уже успевшие переродиться реинкарнанты были бы уничтожены глобальными катаклизмами. Наводнения, извержения вулкана, метеоритные дожди, техногенные катастрофы и пандемии смертельных вирусов.

– Не исчезновение, а убийство, – согласился Басманов.

Кивнув, я снова погрузился в воспоминания. Случившийся два дня назад разговор по-прежнему стоял перед внутренним взором так, как будто только прямо сейчас произошел. Напряжение с того момента было столь велико, что я до сих пор не мог нормально спать – стоило только лечь, как в ушах начинали звучать голоса.

И даже сейчас я как будто бы все еще там, в Нексусе, так похожем на личное пространство метаверса, где на меня со злобой смотрит раскрасневшийся Гольдштейн, где разводит руками растерянный и озадаченный Здравомыслов и где забытый всеми ренегат Кирилл Воропаев стоит у стены, держа перед собой скованные руки.

– Петр, да ты просто представь перспективы, которые нам открывает этот путь! – истово рубанул ладонью по воздуху Гольдштейн. – Ты же знаешь, как Петр Великий строил Петербург? Сколько там рабочих в этих болотах осталось, кто-нибудь их считал, кто-то их помнит? Рим создан человеческой рукою, Венеция богами создана, но каждый согласился бы со мною, что Петербург построил сатана, ну⁈ – неожиданно процитировал Гольдштейн Мицкевича. – Петр, этот миллиард-другой населения в самое ближайшее время покажется статистической погрешностью, когда человечество распространится по всей Вселенной! Не будет никакого предела нашему развитию, мы сможем объять необъятное! Сотня лет – миг в масштабе управляемой нами вечности, десяток миллиардов людей – песчинка в масштабе космической экспансии!

Я слушал Гольдштейна и чувствовал, что внутри меня нарастает странное чувство. С одной стороны, нельзя вот просто так взять и убить в глобальной катастрофе пару миллиардов человек. С другой – если Гольдштейн прав, это жертвоприношение открывает невообразимые перспективы.

Здравомыслов, как и я, так же был заметно ошарашен услышанным. До этого момента мы ведь с ним существовали в мировоззрении, где межгалактическая империя людей просто невозможна – это было уделом ненаучной фантастики, космооперы. Любая попытка звездной экспансии неизбежно упирается в два фундаментальных ограничения – время и радиацию. Конечная скорость света делает управление удаленными провинциями невозможным, а глубокий космос остается средой, смертельно опасной для человека и техники – обжитая база на Луне сейчас реальный максимум для космической экспансии человечества.

Была реальным максимумом, потому что концепция использования возможностей миров-отражений снимала оба ограничения. Здравомыслов – потерявший память после моих действий в Золотом городе, только сейчас узнавал от Гольдштейна, что после акта Саботажа они получили полный доступ к Нексусу. И свое обращение о начале справедливой игры именно отсюда записывали, отсюда и телепортировались поочередно ко мне с подсказками и указаниями.

Параллельно изучая открывшиеся возможности, творцы-основатели вдруг осознали, что вместе с ограничением правил оказались в роли папуасов, которые винтовку используют как весло, а микроскоп как молоток для открытия кокосов. В ходе мгновенных перемещений по мирам-отражениям основателям стало понятно, что с помощью энергетического контура Земли можно перемещаться между точками пространства игнорируя время, и при создании определенных условий выплеска энергии пространство сформированного отражения является аналогом варпа – особой среды, внутри которой привычные величины теряют значение.

Мощность и заполняемость энергетической сферы зависели от количества населения Земли, а вот возможности перемещений оказались никак не ограничены, и Гольдштейн прямо сейчас доказывал Здравомыслову с помощью расчетов, что согласно их совместным изысканиям можно войти в варп-контур у Земли и выйти в любой точке Вселенной.

– Мы не только можем добраться куда угодно, у нас с тобой есть семь миров-шаблонов, в которых мы можем создавать самые разные существа, экипировку и механизмы для экспансии. Это неограниченный материал для репликации, Петр! – истово объяснял Гольдштейн, только что взяв за плечи Здравомыслова. – Мы больше не ограничены ничем, вообще ничем! Ты это понимаешь⁈

Вот он и ответ, почему неприемлющий насилие светлый творец-основатель в первой своей инкарнации согласился на геноцид на Пандоре, почему Гольдштейн смог его убедить. Действительно, несколько сот миллионов или даже миллиардов жертв просто теряются на фоне грядущих масштабов освоения Вселенной, когда людям откроется быстрый путь к звездам и население земной цивилизации – включая реинкарнантов, будет исчисляться триллионами.

– Мы станем не просто первооткрывателями, Петр, мы станем властелинами всего сущего! Ты понимаешь теперь, какая в наших руках ответственность?

– А если у вас что-то в очередной раз не получится, и вы опять облажаетесь, то можно снова перезагрузить любой из миров, бабы еще нарожают, – вдруг подал голос Кирилл Воропаев, всеми к этому моменту совершенно забытый.

В ответ Гольдштейн метнул на ренегата колкий взгляд, но потом только плечами пожал. Губы его шевельнулись – я уверен, что он произнес что-то навроде «shit happens», дерьмо случается.

– Миллионы и миллиарды судеб, которыми вы будете распоряжаться. Вы же к этому готовы? – снова спросил основателей словно проснувшийся Кирилл Воропаев. Вот от него – ренегата без души, точно такого вопроса я не ожидал.

Гольдштейн к управлению людскими судьбами в порядке чисел статистической погрешности был готов. В вопросах будущей экспансии он вообще не оперировал такими понятиями как ценность человеческой жизни и не понимал апелляции к этому в ходе аргументации.

Здравомыслов явно колебался – все же светлая сторона. Впрочем, один раз он уже согласился на геноцид и не вижу сейчас причин, почему откажется снова. Гольдштейн его старый коллега, они говорят на одном языке, так что аргументами я просто не вывезу, надо как-то перевернуть доску. Но как?

– Аксель, ты помнишь, как впервые оказался на территории отражения в засвете? – вдруг обратился ко мне Кирилл Воропаев.

«Помню» – медленно моргнул я, не произнося ничего вслух, чтобы раньше времени не злить Гольдштейна. Я ведь пока никакого плана так и не придумал, а если у меня сейчас ничего не получится…

Если не получится, то все, кого я знаю и люблю, уже сегодня умрут.

– Помнишь, как отправляясь в Темную гору спасать Дарью и Эрику ты купил нож? – снова спросил Воропаев.

Еще бы я не помнил. Восемьдесят золотых рублей как с куста, почти половина месячного оклада за купленные в маркетплейсе метаверса «Нож общего назначения» и «Топор-колун Вихрь». И если топор мне тогда еще как-то пригодился, то нож так и остался невостребованным, все это время болтаясь забытым в инвентаре.

– Вот этот нож, – вдруг произнес Воропаев, в чьей руке материализовался этот самый нож. Несмотря на скованные наручниками запястья, держал ренегат его весьма уверенно, обратным хватом.

У него явно появился доступ к инвентарю отряда Посланника, а эти предметы – давным-давно купленные и забытые, я в категорию личных не переводил, просто забыл, не подумав.

– Зачем эта комедия? – спросил надменно Гольдштейн у Воропаева. – Вы же знаете, что здесь запрещено оружие.

– Видите ли, Paul, – посмотрел Воропаев на темного творца-основателя. – Данный нож не подходит под категорию холодного оружия, а является предметом хозяйственно-бытового назначения. Это во-первых.

Гольдштейн начал понимать, что происходит что-то незапланированное, но было уже поздно – Воропаев в пару скользящих шагов оказался рядом, полоснув ему по выставленным перед собой в защитном жесте рукам, а после ударив ногой. Гольдштейн извернулся с криком боли, глядя, как хлынула кровь из порезов на запястьях, а Воропаев воткнул ему нож в шею. Здравомыслов попытался убежать, проскочив по широкой дуге мимо ренегата с ножом, явно намереваясь спрятаться за моей спиной, но в руках Воропаева уже материализовался топор-колун – брошенный, он с неприятным чавкающим хрустом вошел в спину светлому творцу-основателю.

Упавший на колени Гольдштейн булькал кровью, пытаясь зажать фонтанирующую рану на шее, Здравомыслов кричал от боли и страха и медленно полз в мою сторону – ноги волочились за ним как плети.

– Во-вторых, Paul, вы даже не подумали, что ренегат – это уже не человек, так что на меня не распространяются ограничения, завязанные на психоэмоциональную эхограмму. Иначе говоря, на слепок души, – доверительно сообщил хрипящему Гольдштейну Воропаев. – У меня ведь больше нет души, маркерам алгоритма теперь просто не за что цепляться, запрещая мне то или иное действие.

Да, налицо явное упущение творцов-основателей. Зато созданная ими Система, получается, выдавая мне недавнее задание и контролируя ход его выполнения, все это прекрасно рассчитала.

– Дальше что? – спросил я у Воропаева, прикидывая расстояние до портала и возможные варианты действий.

– Аксель Александрович! – вдруг постучал по столу Басманов, вырывая меня из воспоминаний.

– Да-да, я здесь, – вернулся я в себя.

– Продолжаем: после убийства творцов-основателей Кирилл Воропаев растворился в воздухе – так его наказала Система за убийство администраторов территорий, а вы получили задание инициировать возврат купленных товаров, создавая более десяти тысяч невыполнимых операций. Когда Система с этим предсказуемо не справилась, включился безопасный режим и вы увидели отсчет времени до закрытия переходов.

– Именно так, – не моргнув глазом соврал я.

– И вы приняли решение вернуться на Землю.

– Так точно.

– Сейчас вы предполагаете, что никакое взаимодействие между мирами ныне невозможно.

– Вы сами мне сказали, что едва я покинул Нексус все порталы рассыпались в прах. Я видел разрушение только одного – здесь в Сибири где появился, и он исчез сразу после моего перехода. Так что это не мои, а ваши выводы.

– Тем не менее вопрос в силе.

– Не специалист, но у меня именно такое впечатление от всего услышанного и увиденного.

– И вы не знаете, перерождаются ли теперь умершие люди в других мирах.

– Не знаю, – снова не моргнув глазом соврал я.

– И хорошо, что не знаете, – вдруг многозначительно произнесла мадам президент. – Даже не представляю ситуацию если бы люди жили со знанием, что после смерти отправятся в другие миры с возможностью начать новую жизнь с чистого листа даже без отпущения грехов.

– Действительно, – кивнул я, прекрасно уловив иронию.

– На этом все на сегодня. Вижу, мы вас уже утомили, – вновь заговорила мадам президент. – Как и договаривались, вам положено три недели отпуска, после жду вас в Москве в своей администрации.

– Принял.

После отпуска – учитывая мой голос, будут решать, что делать дальше с активами клана Воропаевых, это недавно оговоренный вопрос. Громов еще вчера рассказал, что пока меня не было на Земле, цепочку со сбитым ви-джетом с Зиминым и Здравомысловым раскрутили полностью. На первом уровне оказалось, что ракеты из подмосковного леса запускали ЭЛЬФы-боевики одной из ячеек Саботажа, убежденные «стопроцентно подтвержденной информацией», что на борту нахожусь только я.

Для них это даже не было корпоративной разборкой, они воевали только со мной как с главной помехой их экспансии в мирах-отражениях. При этом операцию ликвидации – через посредников, прикрываясь все тем же Саботажем, запустил Олег Воропаев. Он рассчитывал не только устранить меня актом мести, но и сорвать встречу Зимина с президентом, обезглавив корпорацию РМПГ и расшатав российское корпоративное пространство в моменте, чтобы расширить пошатнувшееся влияние Эредиума. Действовал Олег при этом максимально уверенно, обладая «стопроцентной подтвержденной информацией», что след на заказчиков будет вести в Любек – в штаб-квартиру Авангарда Освобождения Земли и Саботажа, сожженную в пламени ядерного огня.

Все в его понимании выглядело настолько идеально, потому что в процессе он сам не был самостоятельным игроком, а выступал лишь прокладкой – это уже был третий уровень планирования. К действиям Олега Воропаева подталкивали и вели его специалисты из британской разведки, действовавшие в интересах широкой транснациональной группы корпораций – только благодаря тому, что Громов выжил, удалось быстро раскрутить этот клубок.