Текст книги "Хеллоу, Альбион! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14
Фуражка майора Мельдерса и летающее такси для британского спецназа

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

Из темноты вышел немецкий солдат. Он шёл неторопливо, лениво постукивая каблуками по утоптанной земле и время от времени затягиваясь сигаретой – так ходят люди, твёрдо уверенные, что ночная служба состоит главным образом из скуки, табака и редких обходов, которые нужны лишь для того, чтобы не заснуть на посту.

Поэтому, когда в траве перед ним обнаружился десяток людей в тёмных комбинезонах с автоматами, обе стороны на несколько секунд просто замерли и удивлённо уставились друг на друга.

Сигарета медленно выскользнула изо рта и тихо упала в траву.

– Was zum…

Фразу он так и не закончил.

Немецкая винтовка бабахнула первой – рефлекторно, почти обиженно, словно пытаясь восстановить порядок в этом странном разговоре.

«Томпсон» жёстко рявкнул в ответ.

Очередь ударила коротко и гулко, тяжёлым треском разорвав ночную тишину. В темноте вспыхнули огоньки выстрелов, и немец, взмахнув ногами, улетел в траву так быстро, словно его и не было.

На этом спокойная ночь аэродрома закончилась.

Несколько секунд вокруг стояла странная тишина – та самая пауза, когда воздух словно набирает в лёгкие побольше кислорода перед тем, как начать орать.

Потом завыла сирена.

Сначала она поднялась где-то в глубине аэродрома тонким, почти жалобным воем, потом расправила голос и залилась во всю силу. Где-то хлопнула дверь ангара. Послышались резкие крики на немецком. По бетонке застучали бегущие шаги.

– Отходим, – коротко сказал Барретт.

Коммандос начали пятиться прочь от аэродрома, к реке, стреляя короткими очередями. Томпсоны грохотали густо и сердито, словно разговаривали между собой на крайне неприятную тему. На несколько секунд это удержало немцев на месте.

Но немецкая рота охраны быстро пришла в себя.

С противоположной стороны поля загремели винтовочные выстрелы. Пули начали щёлкать по земле, по траве, по камням – и, что особенно неприятно, довольно близко.

Коммандос бежали, почти не оглядываясь, и вдруг впереди в темноте начала серебриться вода.

Сначала тонкой полосой между тёмными пятнами травы, потом всё шире – под луной спокойно блеснула река, медленно текущая поперёк их пути.

В этот момент один из десантников споткнулся и рухнул на колено.

– Чёрт… задело. Бок… вроде.

Двое подхватили раненого и, тяжело дыша, потащили его дальше. Бежать пришлось по мягкой пойменной траве – ноги проваливались, местами попадались сырые песчаные пятна и мелкие канавы, которые приходилось перепрыгивать почти вслепую.

Через минуту они выбежали к самому берегу.

– Быстрее! – крикнул сержант.

И тут где-то посредине поля аэродрома началась нездоровая возня. Сначала послышались приглушённые крики, бегущие шаги, торопливые команды по-немецки. А через секунду в темноте резко ожил пулемёт.

Он ударил длинной, тяжёлой очередью.

Пули прошли низко над землёй, рикошетируя от бетона полосы и с сухим треском срезая стебли. Коммандос почти одновременно рухнули в мокрую траву, прижимаясь к влажной земле плотно, пытаясь в неё вдавиться.

Пулемёт продолжал работать, коротко останавливаясь и снова выплёвывая длинные злые очереди. Поле перед ними внезапно стало очень неудобным местом для прогулок.

– Пулемёт! – зло прошипел сержант.

– Мы заметили, сэр, – ответил кто-то рядом.

Через минуту они распластались на берегу.

Перед ними лежала тёмная вода реки. Позади оставалось открытое поле аэродрома, по которому уже двигались огоньки фонарей и слышались голоса.

Один из коммандос огляделся и тяжело выдохнул:

– Просто идеальная позиция.

Сержант быстро посмотрел на открытую воду, на плоский берег и спокойно сказал:

– Закрой рот и стреляй.

Раненого уложили в траву.

Коммандос лежали у самой воды и стреляли короткими очередями. Немцы отвечали с поля. Пули щёлкали по песку, по камням и по нервам.

На какое-то время всё застыло в неудобном равновесии.

Немцы не могли подойти ближе. Коммандос не могли уйти.

И ночь над этой рекой внезапно стала очень длинной.

25 июня 1940 года. Море напротив аэродрома Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

«Валрус» тихо покачивался на якоре в тёмной воде Ла-Манша. До берега было километра полтора, до еле видневшегося вдали аэродрома почти пять. С такого расстояния суша выглядела просто тёмной полосой, а устье реки угадывалось лишь по более светлой щели между дюнами. Мальчишке-стрелку выдали бинокль и загнали наверх наблюдать за берегом, как наиболее глазастого.

Некоторое время не происходило решительно ничего.

Море тихо шуршало о поплавки, двигатель молчал, и вся операция выглядела так, как и должна выглядеть хорошо спланированная британская операция – то есть совершенно незаметно.

Потом на берегу начали мелькать огни.

Сначала один. Потом второй. Затем сразу несколько. Они задвигались по аэродрому, перебегая с места на место, как люди, которые внезапно проснулись среди ночи и ещё не совсем понимают, что именно происходит.

Сверху из открытой турели осторожно высунулась ушастая голова стрелка.

– Сэр… – почему-то тихо доложила она вниз. – На аэродроме какие-то огни.

Граббс, не оборачиваясь, спросил:

– Святого Витта?

Мальчишка снова исчез и приник наверху к биноклю.

– Бегают, сэр. Один… нет, уже три. Теперь больше. Похоже, они там кого-то ищут.

Граббс посмотрел в ту сторону через лобовое стекло.

– Ну вот, я так и знал! – с театральной позой спокойно сказал он. – А я уже начал надеяться, что сегодня обойдётся без циркового представления!

Через несколько секунд до самолёта донёсся приглушённый хлопок. Потом тишину распорола длинная очередь.

Граббс отобрал у мальчишки бинокль и долго смотрел на берег.

– Беседа у них там проходит в крайне оживлённой форме, – заметил он.

В темноте над полем вдруг протянулись длинные огненные линии. Они шли низко над землёй, длинными очередями, словно кто-то прочёсывал поле огненной метлой. В ответ виднелись вспышки помельче.

Граббс тихо присвистнул.

– Смотри… а похоже, наших у реки прижали.

Кокс взял бинокль.

Некоторое время он молчал.

Даже отсюда было видно, как где-то посредине поля работает пулемёт. Длинные трассирующие очереди тянулись к самой воде и снова возвращались назад.

– Да уж, – глубокомысленно сказал он наконец.

Они оба посмотрели на тёмную полоску реки.

– До противоположного берега метров сто, – сказал Граббс. – Пока поплывут… немцы из них фарш натругают.

Он немного помолчал.

В кабине снова стало тихо. Только волны лениво шлёпали о поплавки.

Кокс тяжело вздохнул.

– Вот ведь зелёные засранцы, – сказал он задумчиво. – Стоит затеять какую-нибудь героическую операцию, и я опять оказываюсь рядом, пихая свою голову прямо в задницу дракону.

Он ещё раз посмотрел на трассеры, которые упрямо тянулись над полем.

Потом повернулся к Граббсу.

– Выбирай якорь, – спокойно сказал он. – Похоже, британский спецназ снова нуждается в услугах летающего такси.

Лёха выругался и включил стартер.

Из-под приборной доски донёсся нарастающий вой – сначала низкий, потом всё выше и выше, пока не превратился в пронзительный свист. Инерционный маховик раскручивался, набирая обороты.

– Долго ещё? – крикнул Граббс, с грохотом вытаскивая цепь.

Над аэродромом взвилась ракета.

– Сейчас…

Лёха подождал ещё несколько секунд, пока свист не стал тонким, почти режущим уши.

Потом резко дёрнул рычаг зацепления.

Маховик ударил в двигатель.

«Пегас» тяжело провернулся один раз. Второй. Третий.

Двигатель фыркнул, чихнул, выплюнул густой клуб дыма – и вдруг ожил. Сначала неровно, с перебоями, потом всё увереннее.

Лёха добавил газу.

Мотор загрохотал ровно, винт за спиной двигателя превратился в мутный круг, и «Валрус» тяжело закачался на воде и взял направление на виднеющийся впереди аэродром.

– Граббс, держись! – Лёха двинул сектор газа вперёд почти до упора.

«Пегас» взревел, «Валрус» дёрнулся, задрал нос и через несколько секунд выскочил на редан, переходя на глиссирование. Берег стремительно понёсся навстречу, вода за бортом превратилась в сплошную белую пелену, оставляя за кормой длинный пенистый след.

– Кокс, ты что, взлетать собрался⁈ Наших бросить? – возмущённый голос Граббса вибрировал в шлемофоне.

– Не дождётесь! – Лёха чуть отдал штурвал, прижимая машину к воде и не давая ей оторваться. – Пулемёты к бою. Как подойдём ближе – выноси всё, что видишь. Стрелок, зелёную ракету.

Пять минут бешеной тряски – и поплавки снова чиркнули по воде, когда Лёха сбросил газ и начал гасить скорость.

И в этот момент заговорил носовой пулемёт Граббса.

Тяжёлые пули калибра 12,7 миллиметра прошли над аэродромом длинной огненной метлой, с глухим, уверенным грохотом вынося всё живое, словно кто-то начал методично стучать огромным молотом по ночной тишине.

Новый аргумент в разговоре на берегу оказался чрезвычайно убедительным.

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

В офицерском домике аэродрома ещё секунду назад стоял тот самый приятный шум, который обычно сопровождает хорошую немецкую вечеринку. Патефон скрипел шансонетку, бокалы звенели, кто-то громко рассказывал анекдот, француженки смеялись так звонко, словно война происходила где-то на другой планете.

Потом где-то на аэродроме хлопнула очередь.

Француженки завизжали.

Сначала одна, потом сразу несколько и хором. Стулья поехали назад, бутылка вина медленно качнулась, некоторое время раздумывала – и пролилась прямо на колени визжащей мадемуазель.

Лётчики уже рвались к двери.

– Что за дерьмо⁈

Стул рухнул. Затем ещё один. Стол с бутылками и тарелками накренился и с грохотом сложился на пол, словно решил больше не участвовать в происходящем.

Мельдерс, действуя с той быстрой деловитостью, которой учит профессия истребителя, уже оказался на улице. Он, пригибаясь, перебежал через двор и прижался к углу здания, осторожно выглядывая на поле.

Ночь над аэродромом больше не была умиротворённой.

По траве метались огоньки фонарей. Слышались команды. Где-то у реки трещали автоматы. А чуть дальше рота охраны, судя по всему, уже разворачивалась цепью.

– Прелестный вечер, отметить моё освобождение… – задумчиво протянул Мельдерс.

Немцы уверенно продвигались вперёд, прижимая горстку диверсантов к самой воде. Через несколько секунд с поля заговорил пулемёт.

Длинная очередь прошла по земле. Пули стригли траву, не давая диверсантам поднять головы.

Мельдерс удовлетворённо кивнул и обернулся к высыпавшим на крыльцо лётчикам.

– Господа, – сказал он почти весело. – А не продолжить ли нам наш вечер? Наши солдаты вполне способны сами справиться с этой небольшой проблемой.

Лётчики начали немного расслабляться.

И именно в этот момент из темноты устья реки вылетел катер на полной скорости.

Он врезался в чёрную воду так, словно его запустили из пушки, и помчался вверх по реке, оставляя за собой длинный белый пенистый след, который мерцал в лунном свете.

Несколько секунд немцы просто смотрели на это завораживающее зрелище.

А потом с катера ударил крупнокалиберный пулемёт. Мельдерс ни на секунду не сомневался: било что-то, сравнимое с калибром пушек его истребителя.

Тяжёлое, серьёзное и очень громкое.

Очередь крупнокалиберного пулемёта хлестнула по краю здания.

Одна случайная пуля влепилась прямо в тулью парадной фуражки Мельдерса, пробила сукно насквозь и ушла дальше, с сухим щелчком ударив в стену штаба.

Фуражка мгновенно взлетела в воздух, кувыркнулась и улетела далеко в траву.

Мельдерса со всего размаха приложило лбом об угол здания. Он рефлекторно дёрнулся и добавил красоты, войдя в угол здания теперь уже глазом. Схватился за голову, пытаясь оценить степень её присутствия, и выругался. В голове звенело так, будто рядом кто-то ударил в колокол.

Рядом просвистела ещё одна очередь.

Отшатнувшись, Мельдерс снова со всего размаха приложился лбом об угол здания и зашипел.

– Господин майор! Вы ранены⁈

Мельдерс на секунду замер, потом осторожно пощупал голову. Голова оказалась на месте, хотя на лбу уже начинала быстро расти весьма солидная шишка.

Он посмотрел на траву.

Там лежала его фуражка. В тулье красовалась здоровенная дыра с рваными краями.

Мельдерс поднял её, мрачно осмотрел и выкинул далеко в сторону:

– Моя лучшая фуражка. Из Берлина.

Он ещё раз потряс головой, прогоняя звон в ушах, и погрозил кулаком в сторону реки, где в темноте уходил «Валрус».

– За фуражку ответите, гады!

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

«Валрус» тяжело вынырнул из тёмного устья и пошёл вверх по реке, гулко шлёпая поплавками по воде. Лёха держал машину почти у самого берега, высматривая людей в чёрной траве. Лицо холодило встречным ветром, и сквозь этот поток ночного воздуха он щурился, пытаясь разобрать в темноте хоть какое-то движение.

Сверху высунулась голова мальчишки-стрелка.

– Сэр! Слева! У самой воды! Там!

Лёха аккуратно довернул. «Валрус» чиркнул поплавком по гальке и остановился.

Из темноты вывалились первые коммандос.

– Сюда! Быстро!

Двое тащили раненого. Ещё несколько человек бежали следом. Один на ходу обернулся и дал короткую очередь из «Томпсона» куда-то в сторону поля.

– Пошли! Пошли!

Началась посадка, которую иначе как бардаком назвать было невозможно.

Первых троих буквально втянули через борт. Раненого передали внутрь и уложили на пол между ящиками. Следом полезли остальные – через поплавки, через стойки крыла, цепляясь за всё, что попадалось под руку.

– Осторожно! – рявкнул Граббс, не переставая стрелять.

Его пулемёт всё это время работал без передышки. Тяжёлые трассеры уходили к берегу и заставляли немцев снова и снова прижиматься к земле.

Но люди всё прибывали.

– Сколько вас ещё⁈

– Почти все!

Один боец запрыгнул в кабину, споткнулся о раненого и рухнул на пол. Следом ввалился второй. Третий повис на борту и был втянут внутрь за ремни.

– Чёрт, тут уже как в трамвае в час пик!

Последние двое перепрыгнули через борт почти одновременно.

Всего набралось двенадцать мокрых, грязных и нервных «коммандос».

И едва оказавшись внутри, половина тут же высунулась поверх борта.

– Вон туда! За кустами!

«Томпсоны» сразу затарахтели короткими очередями.

На реке мгновенно начался настоящий дурдом. Граббс долбил из пулемёта, коммандос поливали берег из автоматов, с берега отвечали винтовки. Пули визжали над водой.

– Все внутри⁈ – крикнул Лёха, толкая сектор газа вперёд.

«Пегас» взревел, и «Валрус», развернувшись, тяжело пошёл вниз по реке, разгоняясь для взлёта. Поплавки начали прыгать по воде, вытягивая за собой длинный хвост брызг.

И тут кормовому пулемёту мальчишки наконец открылся сектор.

– Есть!

Он вдавил гашетку.

Кормовой пулемёт ударил своими двенадцатью и семью миллиметрами, добавляя в происходящее на берегу свои, очень весомые аргументы.

На несколько секунд ночная темнота словно расступилась, и в просвете стал отчётливо виден тёмный силуэт самолёта – тяжёлый трёхмоторный «Юнкерс», стоявший у края поля. Огненная очередь упёрлась прямо в него. Сначала по обшивке лишь забегали искры, затем из крыла вырвался огонь, и через мгновение весь самолёт вспыхнул ярким, почти ослепительным костром.

– Горит! – в восторге во всё горло заорал стрелок.

С берега почти сразу ответили. По обшивке «Валруса» забарабанили пули, и металл зазвенел так, будто по корпусу били россыпью камней. Одна из них прошила борт прямо над головами людей. Кто-то из коммандос вскрикнул.

В ту же секунду новое стекло кабины разлетелось на мелкие осколки и с грохотом ушло за борт, а несколько пуль прошли так близко от головы Лёхи, что взъерошили волосы на его голове.

Он лишь инстинктивно пригнулся, крепче сжал штурвал и сквозь зубы пробормотал:

– Ну всё… точно удираем после драки, аккуратно собрав тех, кто в ней проиграл.

Конец июня 1940 года. Газета «Таймс», Лондон, Англия.

Несколькими днями позже Министерство информации опубликовало в «Таймс» официальное сообщение:

«Военные рейдеры, действуя совместно с Королевскими военно-воздушными силами и прочими частями, провели успешную разведку вражеского побережья. Высадка десанта произведена в нескольких пунктах. Противнику нанесён значительный ущерб. Британских потерь нет. Получена ценная информация».

С немецкой стороны всё звучало гораздо громче. Адольф Гитлер, увидев утром Вернера Мельдерса со следами крупнокалиберного рукоприкладства на лице, весь следующий год называл британских коммандос «террористическими войсками», которые «действуют вне рамок Женевской конвенции», и употреблял в их адрес лексику ефрейторского сортира.

Немецкая пропаганда быстро уточнила формулировки, описывая их как «перерезающих горло головорезов», которые «без разбора убивают солдат и мирных жителей» и почему-то «не берут пленных, а предпочитают убивать и насиловать своих врагов».

Лёха развернул газету и с торжественным видом сунул её под нос Граббсу.

– Смотри, Граббс. Про нас в «Таймс» пропечатали.

Граббс лениво пробежал глазами колонку и хмыкнул.

– И где ты тут увидел свою рожу, Кокс? «Террористические войска»? Или нет, вот «насиловать своих врагов» – это точно про тебя!

Лёха обиженно ткнул пальцем в строку.

– Ну как же. Вот! «…в сотрудничестве с Королевскими ВВС и прочими частями».

Он выпрямился и довольно добавил:

– «Прочие части» – это, между прочим, мы.

Под формулировкой «прочие части» в этом отчёте скромно скрывались Лёха, Граббс, лопоухий стрелок-мальчишка и их «Валрус».

Глава 15
Ничего личного

25 июня 1940 года. Кабинет премьер-министра. Даунинг-стрит, 10. Лондон, Великобритания.

25 июня 1940 года в Лондоне окончательно перестали делать вид, что у ситуации есть приличное решение.

В кабинете Уинстона Черчилля стояла та самая тишина, в которой принимаются решения, за которые потом долго бывает неудобно и о которых стараются не вспоминать вслух.

Черчилль прошёлся по комнате, пыхнул своей неизменной сигарой, остановился у карты и, не оборачиваясь, сказал:

– Мы не можем допустить, чтобы французский флот достался немцам. Мы не имеем права этого допустить.

Никто не возразил. Возражать было некому и незачем.

Так решение и было принято – быстро, сухо и без иллюзий.

27 июня в Адмиралтействе это решение попытались перевести на язык, который можно отправить по радио и не покраснеть.

Адмирал Дадли Паунд сидел над бумагами с видом человека, которому поручили написать письмо старому другу, начинающееся словами «ничего личного».

Он долго подбирал формулировки, вычёркивал слишком прямые слова, добавлял вежливости, снова вычёркивал – и в итоге получил именно то, что и должно было получиться:

Французам предложили не сдаться – нет, разумеется, никто таких грубостей не говорил. Им предложили выбрать.

Можно было остаться благородными союзниками и выйти в море вместе с британцами, продолжая войну. Был вариант уйти в английские порты, где с кораблей обещали снять орудия, а экипажи отправить домой – с благодарностью и без особых иллюзий. Можно было исчезнуть куда подальше – в Вест-Индию, на Мартинику или к американцам, там тихо разоружиться и больше не мешаться под ногами у истории. Наконец, можно было самим утопить свои корабли – быстро, решительно и, желательно, без лишнего шума.

Все варианты были изложены предельно корректно, почти с заботой.

И только между строк, без чернил и подписей, стояла ещё одна строчка – самая короткая и самая понятная:

«Мы очень ценим вашу дружбу, но если вы не согласитесь, мы будем вынуждены вас утопить».

Вежливый английский ультиматум с вполне определённой артиллерийской концовкой.

30 июня бумаги превратились в корабли.

Линейный крейсер «Худ», линкор «Вэлиант» и авианосец «Арк Ройял» вышли в море, собираясь в соединение, которое по британской скромности назвали просто – «Соединение H».

Командовать этим всем назначили адмирала Джеймса Сомервилла – человека разумного, спокойного и, по общему мнению, наименее подходящего для стрельбы по вчерашним союзникам.

1 июля из Лондона в Гибралтар ушла радиограмма.

Она была составлена с той характерной британской аккуратностью, при которой самые неприятные вещи формулируются максимально корректно.

Сомервилл прочитал её дважды, потом ещё раз, словно надеясь, что между строк появится что-нибудь вроде «если это возможно, постарайтесь никого не убивать».

Между строк, однако, ничего не появилось.

– Отправьте запрос в Адмиралтейство, – мрачно произнёс Сомервилл.

В Лондоне к его радиограмме отнеслись с военно-морским пониманием.

Сомервилл, оставаясь безупречно вежливым, между строк вполне определённо просил не оставлять его один на один с таким решением и, по возможности, подкрепить его приказом, который можно будет показать и французам, и, если понадобится, потомкам.

Вместо очередной радиограммы подготовили пакет. Тяжёлый, аккуратно прошитый, с плотными листами внутри и залитый сургучом так основательно, словно прочность печатей могла придать дополнительный вес самим словам.

В Портсмут курьер из Адмиралтейства добрался под утро. Лётчика, штурмана и стрелка, только что вернувшихся с трёхчасового патрулирования над Ла-Маншем и едва успевших растянуться по своим койкам с тем редким, почти счастливым чувством усталости, выдернули без всяких церемоний.

Подняли, поставили на ноги и, не давая толком прийти в себя, отправили – в темпе, который в войсках почему-то неизменно называют вальсом – с тяжёлым, засургученным пакетом, явно слишком важным, чтобы его можно было доверить кому-нибудь другому.

01 июля 1940 года. База гидроавиации Фалмут, Англия.

Они плюхнулись в Фалмуте с тем характерным всплеском, после которого вода ещё долго шипит у бортов, а мотор, обиженно покашляв, наконец затихает.

Гидробаза Берегового командования ВВС приняла их, к удивлению Лёхи, без лишних вопросов, и, пока «Валрус» лениво покачивался у причала, Лёха с Граббсом и мальчишкой-стрелком Хиггинсом успели провернуть главное дело любого дальнего перелёта – как следует позавтракать.

Кафе у порта оказалось на редкость приличным. Завтрак, разумеется, за счёт Кокса, прошёл с таким размахом, который у британцев обычно вызывает лёгкое внутреннее беспокойство.

– Трескай как следует, пока есть возможность, – Граббс по-отечески подкладывал лучшие куски мальчишке, – а то вон уши просвечивают на ветру.

Граббс, впрочем, начал беспокоиться чуть позже.

Когда после заправки к самолёту подкатили бочку.

– Кокс! Эти явно твои штуточки! Я сразу скажу, – мрачно заметил он, наблюдая, как эту радость в двести литров пытаются впихнуть в «Валрус», – это плохая идея.

– Потому что я хозяйственный, – улыбаясь, ответил Лёха, разглядывая хорошо простимулированную процедуру.

Бочку впихнули на пассажирские места, уложив на днище.

Следом появился ручной насос.

Самолёт от этого как-то немного осел и стал выглядеть так, будто его только что уговорили взять на борт ещё парочку незадекларированных пассажиров.

– Прекрасно, – продолжил Граббс, сидя на бочке и раскуривая свою утреннюю сигару. – Теперь мы не летающая лодка, а плавучий бензовоз его Величества. Осталось только повесить табличку «курить запрещено», и можно выходить на пенсию.

Хиггинс с интересом разглядывал насос, явно прикидывая, кого из них троих заставят им работать.

Лёха тем временем уже проверял самолёт, готовясь к взлёту.

Через несколько минут мотор снова заголосил, вода побежала под поплавками, и нагруженный «Валрус» нехотя оторвался от поверхности.

Они взяли курс на юго-запад – в Атлантику, в Западные подходы, туда, где где-то в сине-серой воде Бискайского залива их должен был ждать эсминец Его Величества «Саладин».

01 июля 1940 года. Небо над Бискайским заливом, Анлантика.

– Хью! Давай, вызывай, – крикнул в рацию Лёха, в очередной раз оглядывая горизонт.

Вот уже два с лишним часа их «Валрус» неторопливо полз над синей водой Атлантики. Слева, на самом горизонте, остался французский Брест, захваченный немцами, где-то далеко впереди должна была маячить Испания, а пока же вокруг простиралось бесконечное море.

Мальчишка-стрелок пристроился у рации, наушники сползли на одно ухо, палец замер над ключом. Он на секунду задержал дыхание, потом коротко и чётко застучал:

«Saladin, Saladin, de Cox-3. QTF? K».

В переводе от Граббса их позывной звучал как «самолёт Кокса и три мудака».

В эфире зашипело. Лёха ждал, вглядываясь в бесконечную синюю воду за бортом. Граббс, свесившись из носовой турели, беззаботно рассматривал горизонт с таким видом, будто море обязано ему заранее докладывать о неприятностях.

Ответ пришёл сразу – сначала треск, потом чёткий, уверенный почерк радиста.

Хиггинс замер, слушая, потом быстро начал записывать карандашом в блокнотик, пристроенном на коленке.

– Слышим их, сэр, – мальчишка поднял голову. – Дают пеленг на нас – сто восемьдесят пять. Повторили дважды.

– Хорошо. Давай им наш курс и спроси их положение. И скажи, что нам нужно топливо.

Мальчишка снова склонился над ключом. Теперь он работал быстрее, увереннее.

Ответ пришёл не сразу. Несколько минут Хиггинс вслушивался в треск эфира, наконец схватился за карандаш и стал быстро царапать. И с каждой секундой лицо у него становилось всё более вытянутым.

– Сэр… – сказал он наконец. – Говорят: «Контакт. Подводная лодка к западу. Ухожу в атаку».

Он замолчал, прислушался.

– Ещё… «Удачи».

В эфире снова остался только шум.

Граббс, до этого мирно сопевший в носовой турели, поперхнулся воздухом и вылез в кабину.

– Удачи, – повторил Хиггинс. – Конец связи.

В кабине повисла тишина. Слышно было только, как ревёт двигатель.

Лёха потёр переносицу, усмехнулся и произнёс:

– Ответь: «Понял. Удачной охоты».

Хиггинс коротко отстучал ответ. Через минуту в наушниках щёлкнуло:

– «Принял. Всего хорошего», – ответил мальчишка.

Граббс выбрался из турели, потянулся и с мрачной деловитостью оглядел бочку и насос.

– Кокс! Мы можем до Ла-Коруньи попробовать, на соплях, может, и долетим. Но, скорее всего, не долетим – ветер под углом, скорее встречный. Или садимся на воду и будем качать твою бочку, раз уж флот занят своими такими важными делами.

Лёха двинул штурвал, и «Валрус» пошёл на снижение. До горизонта – ни дыма, ни мачты.

Только синяя, до рези в глазах, вода и такое же безмятежное небо.

01 июля 1940 года. Бискайский залив, Анлантика.

Они сели не в море, а в то, что в Бискайском вежливо называют «небольшой волной».

«Валрус» шлёпнулся тяжело, подпрыгнул, ещё раз шлёпнулся и, обиженно фыркнув брызгами, остался болтаться на крупной океанской волне. Вокруг было всё то же бесконечное пространство воды, только теперь оно имело дурную привычку ритмично двигаться.

– Ну что, – сказал Граббс, оглядывая бескрайнюю серую воду во все стороны, – красота. Ни души. Ни корабля. Ни берега. Одна бочка бензина и три идиота посреди Бискайского залива.

Бочку вытащили, закрепили, насколько это вообще возможно в лодке, которая решила жить собственной жизнью. Шланг упрямо выскальзывал из рук, насос скрипел усталым звуком, будто собирался развалиться прямо в руках товарищей.

– Давай, – скомандовал Лёха, вставляя конец шланга в заливную горловину бака и балансируя на верхнем крыле.

Мальчишка взялся качать. Через несколько минут он уже выглядел человеком, который многое переосмыслил в этой жизни.

Минут через десять Граббс сменил мальчишку на насосе.

– Двести литров, – мрачно заметил Граббс, – это не объём, это закалка характера.

Волна пришла сбоку, «Валрус» качнуло, и шланг попытался сбежать, бензинчик плеснул вниз, Граббс не смог промолчать.

– Кокс, я тут скоро сам бензином блевать начну!

– Терпи, – Лёха держал шланг, стараясь, чтобы его не вырвало из горловины при очередном крене. – Представь, что ты в спортзале. Полезно для здоровья.

– Я в спортзал не хожу! Я старый морской дедушка, мне положено пить ром и ничего не делать!

Бензин пах резко, руки скользили, насос жил своей жизнью, а море методично напоминало, что оно здесь главное.

Через двадцать минут Граббс охрип, взмок и, кажется, даже похудел. Бочка опустела наполовину. Лёха махнул рукой:

– Погоди, перекину шланг в другой бак, там ещё место есть.

– В другой⁈ – Граббс аж подпрыгнул. – Кокс, у нас что, два бака⁈

– Два, – спокойно ответил Лёха. – В верхнем крыле. Я думал, ты знаешь.

Граббс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл его на шланг, потом снова на Лёху.

Отдохнувший мальчишка молча снова встал к насосу.

Когда закончили, они, Граббс выпрямился, посмотрел на бочку, потом на океан и философски сказал:

– Я начинаю понимать дезертиров.

– Вставай, ленивый дедушка, полетели, – Лёха уже запускал двигатель.

«Пегас» чихнул, кашлянул и завёлся. «Валрус» разбежался по волнам, тяжело оторвался от воды и полез вверх.

01 июля 1940 года. Ла-Корунья, Испания.

«Валрус» пробежался по воде залива, фыркнул и спокойно порулил к причалам.

– Ну что, – философски произнёс Граббс, разглядывая берег. – Ферроль налево, Ла-Корунья направо.

Лёха прищурился на город, потом покачал головой:

– Ферроль военный. Там нам начнут засовывать паяльники в наши худые задницы и задавать провокационные вопросы.

Он ткнул пальцем чуть южнее:

– Пойдём в Ла-Корунью. Чувствую, там люди более отзывчивые. К красивым купюрам уж точно, – добавил он тише.

На причале их встретили испанские чиновники – аккуратные, настороженные, с тем выражением лиц, с каким встречают чужую авиацию в разгар войны. Лёха спрыгнул на доски, широко улыбнулся и вдруг перешёл на испанский – слегка запнувшись, с небольшим акцентом, но уверенно, с напором, словно всю жизнь этим занимался. Через пару секунд язык вспомнился и полился с его разгульным андалусийским акцентом, приводя в удивление северян.

Испанцы переглянулись, потом старший улыбнулся и ответил, а второй уже откровенно развёл руками – мол, ну и что делать с таким приятным господином.

Граббс стоял чуть в стороне и успел заметить, как в процессе разговора несколько аккуратных купюр фунтов стерлингов ненавязчиво перекочевали из руки Лёхи в руки принимающей стороны.

После этого разговор сразу стал куда более дружественным и конструктивным.

– Кокс, – тихо спросил он, когда всё уже было решено, – а где ты так наблатыкался по-испански?

– Я умный и талантливый, – без тени сомнения ответил Лёха.

Их отбуксировали к небольшому танкеру. Заправка началась неторопливо, с испанской расслабленностью. Лёха стоял рядом, нюхал бензин, хмурился, задавал вопросы, часть которых понимали, часть – делали вид, что не знают, о чём идёт речь.

– Ладно. Будем считать, что это нормальный бензин.

Когда они закончили, «Валрус» снова вывели на воду. Двигатель заурчал, лодка разогналась, оторвалась от водной поверхности и, набирая высоту, легла на курс к Гибралтару.