Текст книги "Хеллоу, Альбион! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 1
Десять минут жизни на одном моторе

Белые скалы и чёрные кресты.

Морской лётчик, капитан Алексей Хренов, несётся из пылающей Франции через узкую полоску воды, за спиной – дым Дюнкерка и немецкие истребители на хвосте. Впереди – Англия. Туманы, радары, чай с молоком и небо, за которое идет битва.

Остров встречает его сиренами, гулом моторов, нацеленными винтовками и… допросами.

Здесь считают минуты до перехвата и секунды до выстрела. Здесь «Спитфайры» и «Харрикейны» рвутся вверх, а Люфтваффе приходит волнами и совсем не с добрыми намерениями.

Битва за Британию – это уже не хаос отступления. Это упрямство. Холодный расчёт. И воздух, в котором ошибаются только один раз.

Лёха Хренов не из тех, кто складывает крылья. Он снова спорит с высотой, с «мессерами» и с судьбой. Теперь – над Ла-Маншем, над Дувром, над Лондоном.

Франция осталась позади. Его же война снова только начинается.

Если вы, уважаемый читатель, только подлетаете к этой истории, загляните в предыдущие книги – именно там зародился этот вечный крен на авантюру, скорость и приключения:

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

/work/396119

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

/work/474676

«700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция!»

/work/517081

Там всё началось. А здесь и сейчас – как водится, неожиданно продолжается.

Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.

***

03 июня 1940 года. Небо над Ла Маншем, между Францией и Англией.

Их Франция закончилась не точкой, а пикированием.

Ещё несколько минут назад Лёха с Жизель и очкариком из аналитического отдела возвращались из разведки под Дюнкерком – доклад о массовом налёте на Париж уже ушёл в штаб, бомбы сброшены, задача выполнена. Под крылом тянулись дымящиеся дороги и разбитые колонны, его «Бостон» лёг в плавный левый вираж, разворачиваясь домой к Парижу. Впереди на горизонте сквозь дымку проступили меловые скалы Англии, а потом слева над побережьем появились чёрные точки.

– Трое… нет, четверо, – выдохнула Жизель по внутренней связи.

Звено «сто девятых» шло слева от них, со стороны Кале – двумя парами, с аккуратным превышением по высоте, с той спокойной геометрией, которую немцы считали почти моральной категорией.

Под ними дымился Дюнкерк. Пляжи были испещрены движением, море ещё не было пустым. Англия угадывалась на горизонте бледной полоской, почти насмешливо близкой.

Адольф Галланд и его четвёрка в этот момент были, по сути, единственными немецкими самолётами над побережьем Дюнкерка. Остальная авиация суетилась южнее, в налёте на Париж, устраивая столице Франции «желаемое влияние на моральный дух». Здесь же было тихо. Рабочая смена. Остров вдалеке, дым над портом и одинокий бомбардировщик, который слишком шустро решил, что успеет.

Лёха не стал ждать, пока они подойдут на комфортную дистанцию.

– Красиво идут, сволочи… – буркнул он и толкнул газ до упора.

«Бостон» лёг обратно в правый разворот, прочь от хищных немецких акул, и нырнул к воде. Внизу сверкала серая гладь Ла-Манша. Если был шанс уйти, то только там, где плотный воздух, скорость и море.

Стрелка скорости поползла вверх. Четыреста двадцать. Четыреста пятьдесят. Вот уже почти пятьсот.

Немцы, не сомневаясь, рванули следом.

Теперь это была уже не Франция. Это был пролив. Узкая полоска воды между поражением и новой войной.

Четыре тысячи метров давали им преимущество. Галланд держался чуть выше, наблюдая, как тяжёлый бомбардировщик скользит к воде.

– Вторая пара – вперёд. Разомнитесь, – спокойно бросил он в эфир.

Два замыкающих «мессера» скользнули вниз, набирая скорость. Цель уходила к морю и стремительно разгонялась – как рыба, решившая уйти в глубину.

Первая атака вышла, можно сказать, учебной. Вторая пара начала огонь метров с четырёхсот. Трассы вытянулись к бомберу красивыми, но бесполезными линиями. Тот плавно скользнул на крыло, ушёл в лёгкий манёвр, и очередь прошла мимо.

– Ближе подходите, не на параде же, – сухо заметил в рацию Галланд.

И тут бомбер ответил. Из кормовой установки потянулись длинные, злые очереди. Испуганные, даже хаотичные, но вполне себе расчётливые. В какой-то момент трассы легли точно перед ведомым первой пары. Тот дёрнулся, резко ушёл в сторону.

– Achtung! Получил несколько пробоин в крыле, самолёт управляется нормально, всё в порядке, – несколько нервно раздалось в эфире.

Бомбардировщик тем временем активно терял высоту. Прижимался к воде и шустро разгонялся. Его «мессеры» всё ещё были быстрее, но ни о какой полусотне километров разницы в скорости, как на высоте, речи не шло. Адольф Галланд глянул на указатель скорости. Бомбер выдавал как бы не больше пятисот километров в час. Они пока догоняли его, но скорость сближения неумолимо таяла.

Волны под бомбером мелькали слишком близко – атаковать с нормальным пикированием становилось неудобно, да и просто опасно на таких скоростях.

– Второй, выходи вперёд и подходи ближе, – приказал Галланд своему ведомому. – Пробуй догнать его, подходи вплотную и бей.

Галланд отвалил немного левее, уступая дорогу, и ведомый рванул вперёд. Почти идеально. Но бомбер снова вильнул – коротко, резко, без паники. Как человек, который уже делал это раньше.

Галланд прищурился.

Несколько дней назад над Дюнкерком они уже гоняли такой же DB-7. Ныряющий к земле, вертящийся на грани срыва, стреляющий нагло и уверенно. Тогда он ушёл. Почти у самой кромки полей.

Не этот ли?

Ведомый дал очередь метрах с двухсот – и промахнулся. Снова дал очередь, и бомбер снова сумел увернуться, может быть, немного задели ему крыло. Ведомый завис в попытке догнать шустрый бомбардировщик и вышел из атаки.

А впереди уже белели меловые скалы Дувра, покрытые дымкой Англии.

Галланд осознал, что времени на ещё один круг не будет. Если дотянут до берега – начнётся совсем другая игра с участием англичан.

– Я иду, – коротко сказал он.

Он снизился почти до уровня бомбера, вышел чуть сзади и сбоку. Не сверху – там тот ждал.

Он затянул открытие огня на несколько секунд дольше обычного, удерживая прицел левее удирающего бомбардировщика.

Бомбардировщик внезапно вильнул, не теряя скорости – хитро, почти нагло. Расчёт был понятен: разогнанный «мессер» перескочит вперёд и не станет прижиматься к воде.

– Тупой француз… – усмехнулся Галланд. – Перехитрил сам себя.

Он зажал гашетки пушек, хотя, по его мнению, было ещё далеко.

Крыльевые пушки рявкнули, выплёвывая килограммы свинца, пулемёты над двигателем вторили им частой трескотнёй. Его самолёт перестал приближаться к противнику. Трассы вошли в левую консоль и ушли в мотор. Из двигателя вырвалась короткая струя огня.

Бомбардировщик буквально вплыл в очередь – и в последний момент каким-то неуловимым движением снова соскользнул из прицела и чуть не встал в воздухе.

Проскочив мимо всего в нескольких десятках метров, Галланд на долю секунды увидел пилота. Молодой парень в дурацком французском кожаном шлеме. Тот кинул на него взгляд – упрямый и наглый. Француз его не боялся.

И показал ему оттопыренный средний палец – жест быстрый, наглый и уверенный.

Галланд расхохотался в кабине.

– Вот ведь… артист. Красавец! Ну, приятно искупаться в Ла-Манше!

Белые скалы Англии стали ещё ближе, над ними появились точки английских истребителей. Немец поднял свой истребитель и заложил разворот в сторону французского берега, оставив горящий, валящийся на крыло бомбардировщик над волнами.

03 июня 1940 года. Небо над Парижем, Франция.

Третьего июня французы получили предупреждение почти за час до подлёта немецких бомбардировщиков. Доклад с самолёта Лёхи был честно передан стрелком-наблюдателем и честно ушёл в эфир, сирены на Эйфелевой башне выли исправно и с чувством исторической ответственности.

Дальше вмешался французский авиационный штаб и сработал стабильно и отвратительно.

В итоге сигнал тревоги услышали не все. Вместо предполагаемых в немецких отчётах шести сотен и реальных ста двадцати в воздух поднялось около восьмидесяти истребителей – всех, кого удалось проинформировать быстрее, чем бомбы посыпались на их аэродромы.

Немцы шли эшелонами, на большой высоте, аккуратно и уверенно. Перехваты вышли рваными и редкими. Французские «Потезы» 631 следили за продвижением врага, один из них был сбит. Истребители вместе с зенитками всё же сбили десяток немецких машин, включая четыре бомбардировщика. Немцы, в свою очередь, применили новинку – огнемётную бомбу C-250, разрешённую фюрером к использованию буквально накануне. Погорели ангары, вспыхнули несколько самолётов, но конец света в отдельно взятом Париже не наступил.

Геринг торжественно доложил фюреру, что люфтваффе нанесло французской авиации смертельный удар: десятки самолётов сбиты в воздухе, сотни уничтожены на земле, заводы превращены в пепел, железнодорожные узлы парализованы. Цифры звучали стройно, внушительно и обнадёживающе – почти как победа, уже записанная в историю.

Реальность оказалась скромнее.

На земле сгорело около двух десятков машин, в воздухе французы потеряли пятнадцать истребителей. Несколько аэродромов получили повреждения, часть заводов – лёгкие ранения, которые зажили быстрее, чем успели высохнуть отчёты. Уже через двое суток аэродромы снова работали.

Сложно теперь сказать, сколько из всего этого на самом деле уцелело благодаря одному глазастому попаданцу, вовремя посмотревшему наверх и влезшему, как и всегда, в самый центр действия.

Погибли люди – больше двух сотен парижан, и это было самым тяжёлым итогом дня.

А небо, как обычно, осталось при своём мнении.

03 июня 1940 года. Небо над Ла Маншем, между Францией и Англией.

Наш попаданец шёл метров двести над водой, буквально вычерчивая траекторию по гребням волн и упрямо разгоняя машину, ибо скорость сама по себе могла стать аргументом в споре с люфтваффе. Первая пара «мессершмиттов» открыла огонь с дальней дистанции и с завидным усердием засеяла снарядами Ла-Манш.

Лёха мягко скользнул влево, затем тут же вправо, стараясь не потерять ни километра скорости, не дать тяжёлой машине ни малейшего повода начать тормозить. Левое крыло отозвалось сухим металлическим стуком – пара пробоин. По звуку похоже на пулемётные. Если бы снаряды были от пушек, крыло бы не «отозвалось», а высказалось куда громче и куда убедительнее, – подумал наш герой.

– Правее десять. Там RAF Manston. Восемьдесят километров всего! – возбуждённо прозвучал голос Жизель в шлемофоне. – Десять минут полёта!

«Десять минут – это ещё дожить надо, это если никто не возражает», – мрачно подумал Лёха, не отрывая взгляда от зеркала заднего обзора, где серые силуэты уже начинали перестраиваться для новой атаки.

– Стрелок, работай по немцам! Огонь! – рявкнул он, чувствуя, как напряжение начинает звенеть в голосе. – Стреляй, не экономь!

Кормовая установка ожила длинной злой очередью. Потом второй. Затем короткая пауза, видимо, для перезарядки – и третья, уже с азартом.

– Есть! Попал! Эти отвалили! – радостно завопил сквозь хрипы помех стрелок.

– Вот что делает пендель животворящий, – пробормотал Лёха. – Когда командира боятся больше противника, меткость повышается исключительно резко.

Но расслабляться оказалось рано. Первый истребитель второй пары зашёл аккуратно и грамотно, хотя и открыл огонь издалека. Трассы прошли так близко, что воздух над кабиной словно вскипел. Лёха с трудом, почти на пределе чувствительности, отрулил от огненной струи, едва не задев крылом волну, и на мгновение немцы исчезли из зеркала.

Он крутил головой, пытаясь поймать их отражение, но в стекле плясали только далёкие облака и блёклый горизонт. Он инстинктивно дал левую ногу, рисуя змейку. И именно в эту секунду, когда мозг ещё пытался понять, где ошибка, «Бостон» буквально налетел на плотную очередь двадцатимиллиметровых снарядов.

Левый двигатель вспыхнул ослепительным факелом и тут же задохнулся. Машина рванулась в сторону, и только каким-то неосознанным, отработанным до рефлекса движением Лёха дал правую ногу, увёл самолёт из-под следующей очереди и не воткнулся в волны. Резко перекрыл подачу бензина к горящему мотору, сбросил газ и на одном здоровом движке буквально повис над волнами, удерживая «Бостон» в воздухе на пределе возможного.

В нескольких метрах мимо пронёсся серо-голубой силуэт. На долю секунды они встретились глазами. Немец смеялся.

– Пид***сы проклятые! – сквозь зубы выдохнул Лёха свою присказку и сунул в его сторону вполне международный жест с оттопыренным средним пальцем. Он выкрутил штурвал и вытащил «Бостон» в каком-то десятке метров над волнами, где уже не оставалось ни запаса, ни права на ошибку.

А до Англии оставались те самые десять минут, которые ещё предстояло пролететь и прожить.

03 июня 1940 года. Небо над Ла Маншем, бухта Клиффсенд, Англия.

«Бостон» повис на руках у пилота. Машина сразу стала чужой и тяжёлой – с одним мёртвым мотором она больше не летела, а держалась в воздухе усилием воли и правого двигателя, который при этом выл так, что становилось страшно.

Лёха быстро кинул взгляд на приборы. Левый мотор молчал, винт стоял колом, будто обиделся на происходящее, правый выл на пределе, температура медленно, но настойчиво лезла в красную зону, выжимая из единственного рабочего двигателя всё, что в нём осталось. Высота – двести метров. До аэродрома – шестьдесят километров. Двенадцать минут, если никто не вмешается.

– Кокс, курс триста. Шестьдесят километров, – тихо и с усилием произнесла Жизель по внутренней связи.

– Ты что, ранена?

– В ногу прилетело под конец. Ты не волнуйся, я дотерплю. Всё нормально, – слова давались ей с трудом.

– Стрелок! Как ты там?

Ответа не последовало ни на первый, ни на последующие вызовы.

Навстречу им росли тёмные точки английских самолётов, уверенно набирая форму крыльев и фюзеляжей. Немцы, похоже, развернулись и ушли назад – охота им больше не улыбалась.

Лёха в это время просто боролся со штурвалом, вывернув его до упора, тянул его аккуратно на себя, чтобы не отдать морю ни метра лишней высоты. Каждая секунда ощущалась отдельной жизнью. Если правый мотор выдержит – может, дотянут. Если сдастся – через минуту все трое будут знакомиться с Ла-Маншем лично.

Английский «Спитфайер» вынырнул справа и аккуратно поравнялся с израненным бомбардировщиком. Его пилот, мельком глянув в кабину Кокса, покачал головой так, будто увидел чудо, и коротко махнул рукой вперёд – мол, давай, тяни, старик, ещё немного.

Лёха тянул. Белые берега медленно, но упрямо росли в переднем стекле.

– Фея, ты как там? – крикнул он.

Ответа не последовало.

Он даже сумел выжать из машины ещё немного высоты – до трёхсот пятидесяти метров. Правый мотор выл, как оскорблённый. И вдруг стал терять обороты. Небо слегка поплыло.

– Ну давай… не сейчас… – стал его уговаривать Лёха, совершенно не по-киношному, без пафоса, просто по-человечески.

Заклинатель железа из него вышел фиговый. Хотя как посмотреть. Километрах в трёх от берега правый двигатель окончательно сдался. Рёв перешёл в хрип, затем в тишину. На своих трёхстах километрах «Бостон» мгновенно превратился в крайне посредственный планер с амбициями, не соответствующими аэродинамике.

Правый мотор, чихнул напоследок, выбросил клуб чёрного дыма и окончательно замер. Винт дёрнулся в последний раз и встал под странным углом, будто самолёт действительно прощался с небом.

Наступила тишина. Только свист ветра и далёкий шум воды внизу.

– Высота двести метров, – спокойно разговаривал Лёха сам с собой, вцепившись в штурвал побелевшими пальцами. – А до берега два, или даже два с половиной километра…

Глава 2
Пляж для бомбардировщика

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Лёха тянул изо всех сил, и белые берега медленно, почти насмешливо, росли в лобовом стекле. Экипаж не отзывался. Он выжал из машины ещё несколько десятков метров высоты, но правый мотор завыл, закашлялся и стал сдавать.

– Ну давай, родной, не сейчас… – тихо уговаривал он железо, без пафоса, по-человечески. В трёх километрах от берега двигатель чихнул, выбросил чёрный дым и замер. Винт дёрнулся и встал. Наступила тишина – только свист ветра и глухой рокот воды внизу.

– Высота – двести… до берега километра два, – ровно сказал он себе, вцепившись в штурвал так, будто это была единственная живая вещь на борту.

Он заметил в белой стене скал тёмный провал – бухту чуть левее по курсу, как аккуратно вырезанную щель, где вода была спокойнее и берег начинался полого. Виднелись поля и несколько домиков вдалеке от воды.

– Попробуем избежать ударной разборки самолёта по частям, – и, не делая резких движений, он чуть довернул, аккуратно отрулив прямо на этот разрыв в мели. Бухта росла навстречу, и он тащил туда «Бостон» так бережно, словно тащил на руках чужую хрупкую жизнь.

Лёха снова мягко потянул штурвал, ловя самый выгодный угол. «Бостон» послушно опустил нос и пошёл вниз ровно, без рыскания, как машина, которая внезапно решила вести себя прилично.

– Держись, фея. Сейчас будем парковаться.

Секунды растянулись. Берег рос, расправлялся неширокой дугой: песок, редкие кусты, несколько домиков вдалеке, пологий пляж и серо-зелёная вода, накатывающая ровно туда, куда их несло.

Фюзеляж коснулся воды, взметнув тяжёлую тучу брызг и песка. Сначала глухой толчок снизу – будто кто-то схватил самолёт за брюхо и резко дёрнул назад. Его бросило вперёд на ремнях, лямки впились в плечи, штурвал дрогнул в руках, нос попытался клюнуть. Потом пошла дрожь – низкая, вязкая, через металл и кости. Винты загнулись причудливыми рогами. «Бостон» уже не летел – он плашмя нёсся, скребся по мелководью, и каждая неровность отдавалась отдельным пинком в позвоночник. Вода шипела, песок бил в обшивку, нос норовил зарыться, и Лёха буквально пальцами чувствовал, где та тонкая грань, за которой они перевернутся. Ещё рывок, ещё тяжёлый всплеск – и вдруг наступила тишина. Очень будничная.

«Бостон» пропахал по мелководью добрую сотню метров, вздрогнул и замер, уткнувшись носом в кромку небольшого прибоя.

Волны шуршали у него, как у выкинутого на берег кита. И это означало, что они всё-таки дотянули.

Наступила тишина.

Только чайки орали так, будто аплодировали посадке, а волны спокойно шелестели у самых зарывшихся в песок двигателей.

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Клиффсенд – узкая песчаная бухта между меловыми утёсами к северу от Дувра. Место тихое, открытое в Ла-Манш, с мелководьем – как раз то, что может спасти самолёт без двигателей и без вариантов.

Лёха отстегнул ремни, вытер кровь с губы – где именно он успел приложиться, он честно не помнил, – откинул верхний люк и полез вперёд спасать своего такого милого штурмана.

Жизель была без сознания. Пристегнулась она, к счастью, на совесть – это её и спасло. Зато нижние стёкла кабины при посадке лопнули, и теперь всё вокруг было забито песком, водой и какой-то вязкой прибрежной гадостью, словно самолёт решил немного пожить жизнью краба.

Он с трудом вытащил её через верхний люк. Пятьдесят с небольшим килограммов – казалось бы, ничего особенного, но когда тащишь их по колено в холодной воде к берегу, который всего в пятидесяти метрах и при этом почему-то не приближается, – начинаешь философствовать о плотности материи.

– Лёгкая, говорили они… – пробормотал он, перехватывая её удобнее. – Хрупкая… Заткнись, Хренов! Если бы она тебя тащила, вот был бы номер.

Добравшись до окружающих бухту невысоких дюн, он аккуратно уложил её на траву, быстро осмотрел. Несколько порезов, кровь и рана на ноге. Рана вроде как не смертельная, но гадкая. Он перетянул ногу жгутом, перевязал из вытащенной аптечки, стараясь действовать аккуратно, хотя пальцы ещё подрагивали после удара.

– Ты давай лежи. И не вздумай подохнуть раньше времени, – жизнеутверждающе сообщил он. – Мы ещё в Англии чай пить собирались, да и обратно кто дорогу показывать будет!

Жизель что-то негромко простонала.

– Вот-вот! Дыши глубже морским воздухом! Лучшие врачи рекомендуют, – постарался вложить в свой голос отсутствующую уверенность наш попаданец.

Лёха побрёл обратно к самолёту – смотреть, что со стрелком. Забравшись на крыло и заглянув в хвостовую кабину, он увидел: помощь там больше не понадобится. Разрыв снаряда разметал всё так, что даже спорить с этим было бессмысленно.

Он задержался на секунду, коротко кивнул – как кивнул бы живому – и решил, что дальше этим займутся уже британские товарищи.

Из самолёта он вытащил свой рюкзак, забрал карты Жизель вместе с её планшеткой, привычным движением повесил на плечо МП-38, выуженный из-за сиденья, всё ещё не конфискованный ни французами, ни судьбой, и пошлёпал по воде обратно к своей раскинувшейся на берегу мадемуазель.

Она дышала. И даже слабо пошевелилась.

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Лёха присел на корточки, покосился на море, потом на скалы и полез во внутренний карман рюкзака. Пачка фунтов после Парижа заметно похудела, но ещё держалась с достоинством. Он отсчитал несколько английских купюр – на первое время сойдёт, – а остальное, вырученное за торговлю почти настоящими Джокондами Леонардо да Винчи немецким инвесторам, аккуратно завернул в брезентовый чехол.

– Спасибо, конечно, дорогой Леонардо, но извини, придётся тебе пожить некоторое время в меловых горах, – пробормотал он.

Он выбрал расселину между белыми валунами, куда прилив не должен был добраться, пристроил туда свёрток и сверху, с видом человека, который с детства мечтал стать архитектором, сложил из камней незамысловатый знак. Ничего героического – просто три камня чуть иначе, чем положено природе.

Отступил на шаг, прищурился.

– Если бдительные английские мальчишки не конфискуют раньше, чем я вернусь, – философски заметил он, – значит, искусство можно считать удачно проинвестированным.

Море шумело без комментариев, а меловые скалы, как всегда, хранили чужие тайны молча.

Над бухтой раздался низкий, плотный и раскатистый звук – не высокий, резкий, как у «мессера», а глубокий, ровный бас с тем особым металлическим тембром, который сразу выдаёт английский характер. Лёха машинально поднял голову.

«Спитфайр» прошёл низко над бухтой, почти по линии прибоя, блеснув крылом на солнце. Красивый, аккуратный, с эллиптическими крыльями, даже модный, как витринный экспонат. Пилот явно видел – и посадку, и песчаный фонтан, и стоящий посреди мелководья «Бостон» с французскими кругами на крыльях.

Истребитель сделал широкий, спокойный круг над бухтой. Потом слегка покачал крыльями – коротко, по-деловому. Мол, замечены. Не дёргайтесь. И, развернувшись, ушёл в сторону аэродрома, который, если верить картам Жизель, был всего в полутора километрах от бухты.

– Вот и отлично, – пробормотал Лёха, пытаясь привести в чувство Жизель. – Значит, скоро нас спасут.

Прошло минут десять. Может, даже пятнадцать. Море продолжало шуметь так, будто ему вообще всё равно, кто здесь воюет. Потом из-за дюн, где к бухте вела дорога, завывая мотором, показалась машина.

Из-за дюн выкатился крошечный, угловатый грузовичок с брезентовым тентом, больше похожий на хлебовозку, чем на военную технику. Кабина узкая, крылья над колёсами торчали жестяными лопухами, мотор тарахтел, как простуженная швейная машинка. На дверце аккуратный круг RAF – и всё, весь героизм. Машина подпрыгнула на песке и остановилась с видом механизма, который не собирался участвовать в войне, но его всё равно призвали.

Он остановился метрах в тридцати от Лёхи и распластавшегося дальше в песке прибоя «Бостона». Дверцы с обеих сторон кабины грузовичка хлопнули почти синхронно.

Из кабины спустился на землю офицер – невысокий, подтянутый и рыжий, с аккуратными рыжими усами и выражением лица человека, которому опять поручили разбираться с любыми неприятностями, хоть на аэродроме, хоть в бухте.

Из кузова выпрыгнули двое солдат в дурацких касках с большими полями, похожих на суповые тарелки, и с винтовками «Ли-Энфилд». Винтовки они держали не угрожающе, но так, чтобы было понятно: если что – сомневаться они не будут. За ними из кузова выбрался медик с большой сумкой, тоже в каске, с лицом человека, который уже видел всякое и ничему не удивляется.

Офицер шагнул вперёд и на старательном, но сильно ломаном французском крикнул, чтобы Лёха поднял руки и не двигался.

Лёха ответил ему на французском – спокойно, без суеты, – а потом тем же тоном добавил по-английски:

– Давайте перейдём на наш родной язык. Вам будет проще, а мне всё равно.

Офицер чуть приподнял бровь и перешёл на нормальный английский.

– Откуда вы?

– Экипаж ВВС Франции. Лейтенант Жизель Жюнепи, она ранена, нужна помощь. Я пилот, лейтенант Кокс. И был ещё стрелок…

Тут Лёха замялся. Он вдруг понял, что понятия не имеет, как звали очкарика. Всегда было либо «эй ты», либо просто «стрелок».

– … убит. Нас подбили под Дюнкерком. Вот дотянули до вашего берега.

Офицер коротко кивнул, оглядывая развернувшийся перед ним пейзаж.

– У вас интересный акцент. Вы сами откуда?

– Из Куннунурры. Австралия.

– Конн…нуннурр… Как вы это произносите!

В этот момент один из солдат окинул взглядом «Бостон», задержался на французских кокардах, потом перевёл взгляд на Лёху с автоматом на плече.

– Сэр! Оружие на землю. Медленно.

Тон был исключительно вежливый. Поддержанный направленным на Лёху стволом винтовки и совершенно серьёзными глазами.

– Извините. Разумеется, – кивнул Лёха.

Он медленно, подчёркнуто спокойно снял с плеча МП-38 и аккуратно опустил его на траву чуть в стороне от себя. Затем так же неторопливо вытащил из кобуры свой «Браунинг», положил его рядом с автоматом, выпрямился и поднял руки – без показной бравады, просто чтобы всем вокруг стало спокойнее.

Медик уже склонился над Жизель. Быстро осмотрел её и, зажав пальцами кисть, начал считать пульс. Просто и без лишних слов.

– Жива, – коротко бросил он. – Но её надо срочно отвезти в госпиталь.

Лёха только сейчас понял, что всё это время почти не дышал.

Второй солдат тем временем уже дошёл до самолёта и осматривал его, качая головой, разглядывая пробоины и следы огня.

– Весёлое у вас выдалось утро, – крикнул он оттуда.

– Да уж, обхохочетесь, – довольно мрачно ответил Лёха. – Парковка, как видите, получилась неидеальной.

Офицер посмотрел на подбитый «Бостон», на белые скалы за спиной, на море, которое шумело так, будто ничего особенного не произошло, и, повернувшись к Лёхе, произнёс:

– Добро пожаловать в Англию, лейтенант Кокс.

И в этих словах было всё: и настороженность, и порядок, и начало длинного разговора, который обязательно последует.

03 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Жизель грузили бережно, но быстро. Медик, не тратя слов на сочувствие, уже отдавал короткие распоряжения, и двое солдат аккуратно подняли её вместе с одеялом, как поднимают не раненого человека, а что-то гораздо более ценное и хрупкое. Грузовичок, тот самый угловатый малыш с брезентовым тентом, терпеливо тарахтел, словно понимал, что сегодня ему поручили работу поважнее, чем развозить хлеб.

– В Манстон? – спросил Лёха, уже подозревая ответ.

– Нет, – сухо отозвался офицер. – В Дувр, в госпиталь. Манстон – аэродром, не лечебница. А сейчас это место, куда небеса отправили всё, что не смогло летать над Францией.

– Могу я попросить вас, лейтенант Кокс, сделать нам одолжение и прогуляться? – произнёс рыжий офицер спокойным тоном. – Капрал Хадсон обожает свежий воздух и любезно покажет вам дорогу до аэродрома. Тут всего чуть больше мили.

– А миля это сколько? – чуть не ляпнул Лёха, вовремя прикусив язык и с трудом вспомнив своё мнимое австралийское прошлое, перевёл милю в километр шестьсот метров.

Это прозвучало так, будто Лёха по наивности предложил отвезти её в паб.

Дверца хлопнула. Машина подпрыгнула на песке и укатила за дюны, унося с собой Жизель, аптечную сумку и часть Лёхиного спокойствия.

Казалось, до Манстона было всего ничего, но дорога показалась Лёхе длинной. За дюнами открылась плоская, продуваемая площадка аэродрома. Самолёты стояли по краям, разбросанные по траве, как уставшие птицы. На другом конце аэродрома виднелось несколько ангаров.

На дальнем краю полосы запускали моторы пары «Харрикейнов». Винт рванул воздух, мотор закашлялся и вышел на ровный, плотный гул. Механик отскочил в сторону, пилот коротко кивнул, и через минуту самолёты прошли по полосе, отрываясь от земли, и ушли в сторону моря.

Капрал Хадсон шагал спокойно, как человек, которому это всё привычно. Лёха шёл рядом, стараясь не выглядеть слишком уж чужим.

Иностранцы здесь были не редкостью. Но каждый новый – это ещё одна головная боль.

Он прошёл мимо стоянок. У одного «Спитфайра» была снята панель, механик исчез в моторе, окружающим был виден только его замасленный тыл. Другой истребитель щеголял дырой в обшивке крыла, аккуратно заклеенной полотном. Возле третьего курили двое пилотов, слишком молодые для таких лиц.

– Дежурная часть, – коротко бросил Хадсон, показывая на низкое кирпичное здание.

Внутри было тесно, тепло и пахло потом и чаем. За столом сидел офицер – аккуратный, усталый, с рукавами, закатанными по-рабочему.

– Лейтенант Кокс, сэр. Француз. С бухты Клиффсенд, – коротко доложил сопровождающий Лёху капрал.

Офицер поднял глаза. Быстро осмотрел Лёху: мокрая форма, песок, следы соли на ботинках.

– Присаживайтесь, лейтенант.

Стул был жёсткий, как и положено настоящему военному стулу.

Лёху опросили коротко и без излишней драматургии. Имя, звание, часть, маршрут, кто ранен, кто погиб. Вопросы шли ровно, как строки в бланке. Он отвечал так же спокойно. Никто не повышал голоса, никто не давил – просто фиксировали факт, что в этот день на базу прибыл ещё один человек с того берега.

– Хорошо. Лейтенант, до выяснения всех обстоятельств просьба оставаться на базе. Вам предоставят временное размещение.

Это прозвучало не как приговор, а как расписание поезда. Просто порядок.

Хадсон отвёл его в транзитные бараки – длинное деревянное строение с узким коридором и дверями по обе стороны. Комната оказалась ровно такой, какой и должна быть временная комната: железная кровать, тумбочка, умывальник с краном, из которого вода текла с достоинством, но без энтузиазма.

– Обед через час, – сказал Хадсон. – Если что понадобится, спросите дежурного сержанта.

Он уже взялся за ручку двери, потом на секунду задержался.

– И… спасибо вам, что помогали нашим парням под Дюнкерком.

Сказал просто, без пафоса, и вышел.

За окном гудели моторы. Над проливом тянулся ещё один тяжёлый день эвакуации. Авиабаза Манстон жила не будущим и не прошлым – пока только следующим взлётом.