Текст книги "Хеллоу, Альбион! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

В тот же день немцы заняли Карантек.

18 июня 1940 года. Деревня Керанну близ Плуданьеля, примерно в 30 километрах на запад от Карантекаи в 10 км вглубь матрика отморя, Бретань, Франция.

Около 4:00 утра жительница деревни Керану близ Плуданьеля, примерно в 30 километрах от Карантека, где ожидали спасения люди, услышала громкий звук низко летящего самолёта. Стоял густой туман.

Самолёт горел и летел очень низко над деревней. Он пролетел над несколькими полями, пытаясь выбрать место для вынужденной посадки, затем врезался в небольшую насыпь в Кебике, разломился надвое и загорелся.

Все четверо погибли. Их тела были извлечены из обломков местными жителями. Белл и Харрис стали первыми боевыми потерями Австралийских ВВС с момента их основания в 1921 году.

Когда самолёт не вернулся, на следующий день, 19 июня, к французскому побережью отправили торпедный катер MTB-29 с переводчиком на борту, чтобы найти семью де Голля и выяснить судьбу экипажа. Но когда они прибыли, Карантек уже был занят немцами. Их обстреляли из пулемётов с берега, нарвавшись на длинную ответную очередь. На обратном пути катер атаковали самолёты люфтваффе. И хотя ему удалось уйти, получив всего несколько пробоин в борту, он вернулся ни с чем.

Глава 11
Этажерка на пиве и сигаретах

18 июня 1940 года. База авиации флота HMS Kestrel. Недалеко от Портсмута. Англия.

Доперев добычу до самолёта, Лёха внезапно выяснил интригующую деталь. Чтобы установить эти прекрасные изделия, требовалось договариваться с ремцехом. С тем самым ремцехом, который он буквально полчаса назад довольно вдохновенно отодрал во время приёмки самолёта.

Ремонтники смотрели на него с выражением спокойного профессионального злорадства.

– Помочь? – ехидно поинтересовался их командир.

– Справлюсь, – гордо ответил наш герой.

При некоторой финансовой свободе, паре крепких матросов и раздобытом наборе инструментов задача внезапно стала выглядеть вполне решаемой. Закинув добычу в лодку, Лёха закатал рукава и принялся её крепить, стараясь при этом делать вид человека, который точно знает, что делает.

Во второй половине операции – когда «Виккерс» был уже вкрячен и даже вполне прилично устроился на своём месте, а оставалось лишь придумать, откуда сделать подачу ленты и куда деть поток отстрелянных гильз, – Лёху отвлекли.

С экипажем Лёхе свезло. Ну, собственно, как обычно.

У самолёта появился… как бы это сказать… изрядно седой и небритый дедушка в кожаной куртке, на которой пятна масла образовывали какую-то собственную карту мира.

Лет пятидесяти пяти или даже шестидесяти на вид. Лёха потом выяснил – сорок один, но выглядел он ровно на столько, на сколько выглядит человек, который двадцать пять лет дышал авиационным бензином, спал в ангарах и закусывал нервотрёпку вискарём.

Лёха, не сомневаясь, указал ему направление на паб, добавив, что тут на халяву не наливают. Дед несколько секунд рассматривал полураздетого и чумазого Лёху, который пристраивал свежевыцарапанный крупняк на носу своей лодки.

– Captain Grubb, – представился тот. – Твой штурман теперь, салага.

– Кэптэн? – искренне удивился Лёха.

Капитан, по его представлениям, командовал как минимум авиакрылом, а не стоял перед ним в виде наглого бомжары, пахнущего смесью бензина и вискаря с пивом.

Дед скривился и бросил:

– Chief Petty Officer Grubb. Но можешь звать меня Кэп Грабб или просто Грабб. Так все делают.

Лёха на секунду завис, переводя звание на человеческий язык.

Chief – понятно. Главный. Старший.

А вот Petty Officer…

Он мысленно перевёл и едва не хрюкнул.

Картинка «товарищ старший петтинг-офицер, разрешите доложить» получилась настолько идиотская, что Лёха с трудом сумел не заржать. Английские морские звания вообще звучали так, будто их придумывали люди с особым чувством юмора.

На русском самое близкое было бы «главный корабельный старшина Грабб», – определил для себя Лёха место нового товарища в табели о рангах.

Потом выяснилось, что он когда-то был пилотом. Но зрение село, и медкомиссия отправила его в штурманы. Грабб подробно объяснил комиссии, в какое именно отверстие им следует засунуть это своё решение, но летать ему всё равно запретили.

Он посмотрел на Лёху с тем выражением, с каким старые моряки смотрят на первогодков, которые ещё не видели моря, и высказал своё авторитетное мнение по поводу происходящих работ.

Грабб матерился так изобретательно, что мог бы служить образцом обсценной лексики для словаря.

Поэтому, переводя на нормальный язык, он просто спросил:

– А что за здоровенную хрень ты пихаешь на моё место⁈

Вообще-то Лёха бросил курить. Иногда он курил сигару. Ну очень иногда. В особых случаях. В основном, когда нажрётся.

Дед же смолил какие-то дешёвые «Trichinopoly cheroots» – классические колониальные сигары, от которых пахло так, будто решили просушить старые носки.

Лёха аж закашлялся.

Да и само слово «Трихинополи» звучало как диагноз, который обычно ставят в кожно-венерологическом диспансере.

Он некоторое время мужественно терпел аромат британской империи, потом плюнул, залез в свою заначку, достал нормальный «Partagás» и протянул деду.

Грабб посмотрел на сигару, потом на Лёху, потом снова на сигару.

– Салага… – сказал он уважительно. – А ты мне начинаешь нравиться.

Грабб обошёл самолёт, заглянул в лодку, внимательно осмотрел всё барахло, которое Лёха сумел выцарапать со склада – надувную спасательную лодку, пару оранжевых жилетов, сигнальную ракетницу с коробкой ракет, бинокль, аптечку, моток троса, два фонаря и ещё какую-то жестянку, назначение которой, кажется, не знал даже сам склад.

Потом со знанием дела подёргал пристроенный «Виккерс» и некоторое время молча рассматривал результаты Лёхиных инженерных усилий.

– Ладно, салага, – наконец сказал он. – Ты вроде парень нормальный, за дело болеешь. Но чтобы эту красоту поставили как положено, надо правильно разговаривать с ремцехом.

Подумал секунду и добавил деловым тоном:

– Нужно пачек шесть дешёвых «Player’s Navy Cut», потом проставиться в пабе для пары их старших и бутылку рома.

Он посмотрел на Лёху.

– Ром – это для меня. Чтобы я мог спокойно смотреть на эту конструкцию.

Ещё через полчаса у самолёта появились трое ремонтников.

– Ну что, показывай свою инженерную мысль.

Через три часа самолёт было не узнать.

Передний «Виккерс» аккуратно встал на своё место у штурмана, с нормальным креплением, лентой и приличным сектором обстрела. Второй пулемёт столь же грамотно устроился сзади, прикрывая заднюю полусферу.

Гильзы уходили куда положено, ленты шли ровно, а всё вместе выглядело так, будто именно так этот самолёт и должен был быть построен на заводе. Грабб стоял рядом и наблюдал за происходящим с тем спокойным видом старого моряка, который заранее знает, чем всё закончится. Когда последний болт был затянут, главный механик вытер руки ветошью, окинул самолёт профессиональным взглядом и коротко подмигнул Лёхе.

– Вечером в пабе?

Вечером Лёха честно выполнял вторую часть договорённости – проставлялся. Наутро Грабб одобрительно хмыкнул.

– Запоминай, салага, – сказал он наконец. – Самолёт можно собрать из железа. Но летает он всё равно на сигаретах и пиве.

А утром Лёха слетал на учебную посадку на воду в Ли-он-Солент, а затем почти сразу его вызвали в штаб, вручили кожаный портфель с печатями Адмиралтейства и отправили в Плимут за сто сорок миль, или 230 нормальных километров.

Стоило слову «Плимут» разлететься по базе, как вокруг самолёта немедленно началось броуновское движение.

Через некоторое время «Валрус» выглядел как хорошо загруженный секретный склад Адмиралтейства.

В лодке лежали ящики, коробки, тросы, сигнальные ракеты и двое попутных морских офицеров, с интересом разглядывавших два новеньких «Виккерса».

Грабб обошёл самолёт, посмотрел на загрузку и философски сказал:

– Вот теперь, салага, это настоящий флотский самолёт.

Борт выглядел именно так, как и должен был выглядеть нормальный самолёт Королевского флота. Как хорошо нагруженный ослик, которому срочно надо в Плимут.

Лёха ещё раз оглядел всё хозяйство и осторожно спросил:

– Мы вообще взлетим?

Грабб пожал плечами.

– А куда ты денешься!

Мотор взревел, и «Валрус» тяжело разбежался по траве.

Он вылетел с сухопутной базы флота в Портсмуте и через час с небольшим приземлился на гидроаэродроме ВВС в Плимуте. В результате флот, авиация и здравый смысл одновременно сделали вид, что всё так и задумано.

19 июня 1940 года. Гидроаэродром ВВС Маунт-Баттен, Плимут, Англия.

В кабинет командующего базой вошёл адъютант.

– Сэр, флотские прилетели. Из Портсмута. Лейтенант Кокс на «Валрусе», аналогичном нашему пропавшему.

Групен-капитан Александр, соответствующий полковнику армии, командующий гидробазой ВВС Маунт-Баттен, поднял голову и некоторое время смотрел на адъютанта.

– Потрясающе, – сказал Александр. – Будьте любезны, пригласите его.

Когда Лёха вошёл, Александр держал телефонную трубку плечом, слушал и время от времени говорил короткое:

– Да, сэр. Я понимаю. Конечно.

Рядом с ним стоял невысокий подтянутый лейтенант с незапоминающимся лицом человека, который привык выполнять невозможное и не задавать лишних вопросов.

Потом командир с чувством шмякнул трубкой о рычаг и поднял глаза на Кокса.

– Лейтенант Кокс, – начал командир базы без предисловий. – Я только что говорил с Портсмутом. Они любезно согласились выделить ваш… оригинальный аппарат в наше распоряжение на сегодня и завтра.

Он сделал небольшую паузу.

– Вы знакомы с обстановкой?

– Краем уха, сэр. Слышал, что наши не вернулись из Франции.

– Верно. Первые австралийские потери в этой войне, между прочим.

Групен-капитан Александр повернул карту и ткнул карандашом в северный берег Бретани.

– Вот город Карентек на мысу и залив Морле. Наш «Валрус» работал там вчера вечером. Мне только что сообщили, что его задачей было забрать семью одного французского генерала.

Он посмотрел на Кокса.

– Самолёт не вернулся.

Лёха молча кивнул.

– Нужно проверить, что там произошло. Осмотреть бухту. Попробовать обнаружить наш самолёт. Если немцев там нет – садитесь на воду и попробуйте найти этих дурацких французов. Фамилия – де Голль, четыре человека.

– Де Голль? – в шоке переспросил наш герой.

– Вы их знаете? Прекрасно.

– Немного самого генерала.

Карандаш снова скользнул по карте.

– Облетите залив Морле, Карентек и всё побережье. Увидите немцев – просто подтвердите, что берег уже занят.

Александр немного подумал и добавил:

– После осмотра патрулируйте пролив. Подлодки сейчас появляются где угодно, а там должны быть суда с эвакуируемыми из Бретани. Действуйте по обстоятельствам, лейтенант Кокс.

Он посмотрел на Кокса и слегка усмехнулся.

– Кстати, представляю вам лейтенанта Пула из разведки. – Невысокий подтянутый лейтенант молча кивнул. – Возьмите его с собой, у него приказ – лично убедиться, что семья де Голля будет на борту.

– Отлично, у меня как раз нет стрелка. Имели дело с «Виккерсом»?

Лейтенант снова молча кивнул. Он вообще разговаривать умеет, или им в разведке сразу вырывают языки, подумал Лёха.

Через полчаса у пирса флота отдали швартовы, мотор чихнул пару раз и уверенно загудел, разгоняя по воде этажерку с крыльями и взбивая позади неё воду в пенистую дорожку. «Валрус» оторвался от глади залива и взял курс на юг, туда, где за горизонтом уже занимался рассвет над оккупированной Францией.

19 июня 1940 года. Город Карантек на побережье Ла Манша, Франция.

С воздуха Карантек выглядел как открытка из туристического буклета. Зелёный полуостров торчал в заливе, словно его специально выдвинули в море, чтобы любоваться видом. Светлые песчаные пляжи, аккуратная церковная башенка, вокруг – живописные домики с серыми крышами.

И над всем этим неторопливо полз «Валрус».

Самолёт был великолепный. Устойчивый, летучий, прекрасно держал даже крутые виражи. Единственный его недостаток заключался в том, что спешить он категорически не любил. Лёха сумел раскочегарить эту летающую этажерку почти до двухсот километров в час и считал это серьёзным достижением. Вообще же она прекрасно летела и на сотне. А посадочная скорость у неё была и вовсе где-то под девяносто, а то и восемьдесят.

Зато обзор был как с воздушного шара.

Именно поэтому стало заметно, что открытка слегка испорчена.

По улицам города были рассыпаны серые шинели. Немцы уже хозяйничали в Карантеке. На площади у церкви стоял броневик, аккуратный, угловатый, с большим чёрным крестом на боку. Рядом толпилась группа солдат и офицеров, оживлённо переговариваясь и время от времени поглядывая в небо.

Лёха отдал штурвал и крикнул в рацию:

– Граббс! Проверим пулемёт.

Секунды шли.

«Валрус» неспешно полз прямо на площадь. Немцы подняли головы и смотрели на приближающийся преродактиль.

Но ничего не происходило.

Лёха уже вцепился в штурвал, ловя момент, чтобы провести свою этажерку прямо над головами.

– Стреляй, Граббс! – заорал он.

Буквально за секунду до того, как он потянул штурвал на себя, нос лодки ожил собственной жизнью.

Пулемёт загрохотал.

Толстые огненные шнуры ударили по площади. Очередь прошлась по камням, рикошетами вспорола стену, а затем уткнулась в броневик. Металл брызнул клочьями. Пули разнесли фару, сорвали крыло, вспороли тонкий борт. Из машины повалил дым, пулемёт на крыше дёрнулся и замер на полпути.

Броня немецкого лёгкого разведчика держала винтовочные пули, но двенадцать и семь миллиметров, даже со слабым английским патроном, пробивали её как консервную банку.

В следующие секунды очередь прошла по группе офицеров, разрывая их в фарш. Люди бросились в разные стороны, рухнули на землю, кто-то прыгнул за каменную ограду. Раздались отдельные выстрелы.

Летающая коробка с крыльями величаво проплыла над творящимся на площади безобразием.

Лёха тут же заложил резкий вираж в сторону моря.

– Уходим, – сказал он.

В Карантеке им делать было уже нечего. Если там и оставалась какая-нибудь задача, то явно не для неторопливой этажерки с моторчиком, а для разведчиков, которые любят воевать на чужой земле.

В рацию вдруг ворвался возбуждённый голос Граббса, перекрывая треск эфира.

– Кокс, ты видел? Вот это машинка! Зверь!

Он даже подпрыгивал от восторга.

– На базе надо патронов побольше набрать. С такой штукой можно пол-Бретани разнести.

Но в этот момент вслед им из небольшой крепости на островке в заливе внезапно ударил пулемёт. Длинные очереди потянулись по небу, трассы лениво прошли чуть позади хвоста «Валруса» и шлёпнулись в воду.

– Проснулись, придурки, – заметил Лёха.

Он чуть накренил машину, подставляя хвост ветру, и «Валрус», ворча мотором, медленно уползал над серой водой залива, оставляя за собой только выхлоп мотора, след от винта и несколько сердитых очередей, которые всё ещё лениво догоняли пустое небо.

19 июня 1940 года. Ла Манш, между Брестом, Франция и Плимутом, Англия.

«Валрус» лениво шёл над Ла-Маншем, урча мотором так спокойно, будто выполнял утренний прогулочный рейс над Брайтоном, а не военную операцию у побережья Франции. Под крыльями тянулась серо-стальная вода, изредка вздрагивавшая длинными полосами ветра.

Впереди показался корабль.

Белый, аккуратный, он уверенно шёл на север – из Бретани в сторону Плимута. Один.

Корабль был забит людьми под завязку. Даже с высоты было видно, что палубы буквально покрыты людьми – они стояли у бортов, сидели на крышах надстроек, держались за леера, за всё, что попадалось под руку. Судно шло тяжело, глубоко осев в воде, будто его перегрузили до последнего килограмма.

– Похоже, наш, из Бреста идёт, – прорезался голос Граббса.

Но в этот момент Граббс осёкся и продолжил через секунду:

– Кокс… справа. Вдоль канала.

Оттуда появились две точки и стали быстро расти. Через минуту стало видно – странные, длинные, двухмоторные машины на поплавках. Они шли вдоль пролива, почти перпендикулярно курсу корабля и значительно быстрее Лёхиного аппарата.

– Немцы, – сказал Лёха и сразу толкнул ручку газа до упора.

«Валрус» честно попытался ускориться. Мотор загудел громче, самолёт чуть опустил нос и побежал быстрее… насколько это вообще было возможно для летающей этажерки.

– Давай, родной… – пробормотал Лёха.

Приближающиеся самолёты выглядели необычно. Это мог быть вполне приличный немецкий двухмоторный самолёт. Из него даже мог бы получиться нормальный бомбардировщик. Узкий фюзеляж, длинное крыло, аккуратная кабина.

Если бы к нему не приделали пару огромных поплавков, превращая вполне приличный самолёт в нечто странное и слегка нелепое.

Немцы проскочили впереди «Валруса» так, будто рядом был не самолёт, а плавучий буй.

– Чуть-чуть не успеваем… – философски заметил Граббс.

Гидропланы уже выходили на корабль. Первый слегка качнул крылом, и из-под него лениво сорвалась тёмная точка. Почти сразу вторая – у второго самолёта.

– Бомбы, – спокойно констатировал Граббс.

Через мгновение рядом с белым корпусом взметнулись два столба воды. Всплески закрыли корабль целиком. Судно начало тяжело отворачивать, словно пытаясь уклониться от неприятного знакомства.

Лёха стиснул зубы и потянул «Валрус» прямо туда.

Глава 12
В героизме по самую шею

19 июня 1940 года. Ла Манш, между Брестом, Франция и Плимутом, Англия.

Гидропланы уже заходили на корабль. Из-под крыла первой машины сорвалась тёмная точка, почти сразу вторая – у её ведомого. У борта корабля взметнулись два высоких столба воды. Судно тяжело легло на циркуляцию вправо в попытке уйти от атак.

Лёха стиснул зубы, чуть отдал штурвал от себя и направил «Валрус» прямо на белый корабль. Высоты было всего-то около трёхсот метров.

– Ну что ж… – сказал он. – Ко второму заходу мы, может быть, как раз и успеем. Поздороваться с уродами.

Пара немецких гидропланов – «Хенкели», сто пятнадцатые, всплыла картинка из каталога немецкой морской авиации – проскочила над кораблём и стала уверенно разворачиваться влево для нового захода. Они не сомневались в собственном превосходстве и воспринимали кружащую амфибию в картине мира как досаждающую обедающим муху.

Картина получилась почти сюрреалистическая.

Над перегруженным кораблём Лёха положил свою лодку в разворот в сторону, откуда заходили немецкие гидропланы, старательно подставляя им нос со своим пулемётом.

Зато пулемёт у него был отличный. Правильного, воспитательного калибра.

Немцы же были сильно быстрее, километров на сто в час, отметил по ощущениям Лёха, и потому могли выбирать и направление атаки, и высоту, и вообще весь сценарий происходящего. Лёха чувствовал себя сторожевым псом на цепи, старательно охраняющим хозяйское добро. Ни бросить, ни убежать.

Они разошлись в стороны и попытались обойти Лёхин самолёт по дуге с разных направлений, стараясь прорваться к кораблю, не вступая в открытый бой с таким летающим недоразумением.

«Валрус», к их некоторому удивлению, оказался вполне себе вертким. Лёха крутился над судном, как наседка над выводком, стараясь держаться между кораблём и атакующими самолётами и в нужный момент подставлять нос с пулемётом.

Немцы снова отошли, соединились, развернулись и теперь уже парой пошли в атаку.

Мир быстро сузился до одного растущего впереди самолёта.

На носах гидропланов замелькали огоньки. Через секунду несколько пуль с глухим чмоканьем ударили в крылья «Валруса». Почти одновременно впереди загрохотал пулемёт Граббса, посылая длинные очереди навстречу ведущей машине.

Похоже, такой приём оказался для немца неожиданным. Его самолёт дёрнулся и лёг на крыло, уходя вправо. Граббс поймал момент, и очередь тяжёлых пуль перечеркнула серо-стальное брюхо гидроплана, заодно разворотив один из поплавков.

Второй же нападающий, оставленный без присмотра, немедленно ответил длинной очередью, затем ещё одной.

Лёха инстинктивно пригнулся, когда с треском разлетелось стекло кабины и самолёт вздрогнул, тяжело и неоднократно принимая свинцовые приветы всем корпусом.

В этот момент сзади загрохотал пулемёт разведчика. Молчаливый товарищ спокойно внёс свою скромную поправку в аэродинамику ведущего немца. Гидроплан дёрнулся, потерял управление и через секунду с грохотом влетел в воду, подняв огромный всплеск.

Оставшийся самолёт некоторое время пострелял издалека из кормовой турели, получил в ответ короткую очередь от Граббса и, когда Лёха успел развернуть «Валрус», благоразумно отвернул, показывая хвост, и стал быстро исчезать в сторону Франции.

Грохот постепенно стих. Мотор «Валруса» снова заурчал ровно и даже как-то обиженно, словно недоумевал, зачем его только что заставили участвовать в столь шумном диалоге с немецкой авиацией.

Лёха выровнял машину и слегка положил её на крыло, оглядывая пароходик внизу. Тот шёл вполне бодро, уверенно шлёпая по серой воде в сторону Плимута. Никаких признаков немедленного утопления не наблюдалось, что уже само по себе выглядело обнадёживающе.

На палубе люди махали руками.

«Princesse Joséphine-Charlotte» – прочел громко вслух Граббс название на борту корабля.

Лёха посмотрел на них, хмыкнул и чуть качнул крылом «Валруса», будто отвечая на приветствие. Самолёт лениво прошёл над кораблём и снова взял курс на север.

– Удивительная точность, – подумалось нашему попаданцу, – Самолёт в решето, а даже раны приличной не наблюдается.

В носу зашевелился Граббс. Сначала из разбитого остекления показался его шлем, потом плечи, потом весь он, ворча и цепляясь за рамки кабины. Носовая кабина выглядела теперь так, будто по ней прошлись хорошей дробью. Стёкла были в трещинах, несколько панелей вообще отсутствовали, а по поверхности шли свежие рваные дыры.

– Граббс! Ты жив? – Лёха пытался одновременно рулить и рассматривать штурмана.

В ответ Граббс матерясь на всех языках мира осторожно выбрался из носовой кабины и перебрался внутрь корпуса. Внутри лодки пахло бензином, горячим металлом и чем-то ещё, что обычно появляется после дружеского общения с немецкими пулемётами.

Потом он поднял голову и стал рассматривать ревущий над головой мотор и сверкающий круг пропеллера.

– Кокс! – крикнул Граббс, перекрикивая ветер и показывая рукой наверх. – У нас ещё и бак пробит!

Он пролез к стрелку и некоторое время рассматривал происходящее оттуда, затем даже перегнулся через борт, глядя назад.

– Бензин за нами как дорожка пылит!

Лёха машинально посмотрел на приборы, потом вперёд, потом снова на горизонт.

Граббс тем временем сделал несколько шагов по настилу и остановился. Он добрался до середины корпуса и разглядывал днище.

А в днище аккуратно светились дырки. Маленькие, круглые или овальные, совершенно честные пулевые отверстия, через которые теперь вполне отчётливо было видно море. И их было более чем достаточно.

Граббс некоторое время молча смотрел вниз, на пролетающую под ними серую воду.

– И днище, суки, продырявили основательно! – в цензурном переводе донёсся его голос.

Он вернулся к кабине, вцепился в борт и, перекрывая ветер, коротко сказал:

– Рули ровно на север. Нам восемьдесят миль тянуть до Плимута.

Он ещё раз посмотрел назад, где на серой воде пролива за самолётом действительно тянулась тонкая, блестящая ниточка бензина.

– Если мотор не сдохнет раньше.

19 июня 1940 года. Гидроаэродром ВВС Маунт-Баттен, Плимут, Англия.

К полудню восемнадцатого июня автомобиль Министерства информации выбрался из Лондона и, переваливаясь на выбоинах, покатился на юго-запад. Впереди был Плимут – порт, который в те дни жил так бурно, что даже самый ленивый режиссёр мог снять там половину фильма, просто поставив камеру на штатив и подождав пару часов.

На заднем сиденье сидел Альфред Хичкок, сложив руки на животе и внимательно глядя в окно. Дорога шла между зелёными холмами, мимо деревень, где на стенах уже висели плакаты с призывами копать окопы и не болтать лишнего.

– Война имеет одно полезное свойство, – заметил он оператору. – Она экономит бюджет на декорациях.

Оператор уважительно кивнул, хотя было не совсем понятно, шутка это или рабочее замечание.

Вечером они въехали в Плимут с надеждой начать съёмки на следующий день.

Город напоминал большой муравейник. Грузовики грохотали по улицам, матросы бежали по причалам, на рейде стояли корабли всех возможных размеров – от рыбацких шаланд до серых военных громадин. В гавани покачивались траулеры, буксиры, эсминцы, транспорты, а дальше, у входа в залив, виднелись силуэты крупных кораблей, словно аккуратно расставленные декорации.

Хичкок остановился у края пирса и долго смотрел на это движение.

– Превосходно, – сказал он. – Снимайте.

Камеру поставили прямо на причале. Сначала сняли общий план гавани. Оператор медленно провёл объективом по рейду, где стояли корабли. На переднем плане покачивались рыбацкие лодки, дальше – серые военные суда, а ещё дальше в лёгкой дымке угадывались мачты и трубы целой флотилии.

– Теперь крупнее, – сказал Хичкок. – Тот эсминец.

Камера повернулась. Эсминец стоял у причала, дымя тонкой струйкой из трубы. По палубе бегали матросы, кто-то таскал ящики, кто-то возился у орудия.

– Отлично, – сказал Хичкок. – Очень деловито.

Потом сняли транспорт, с которого сходили беженцы. Женщины, дети, узлы, чемоданы, усталые лица – всё выглядело настолько естественно, что Хичкок даже не стал ничего поправлять.

– Иногда, – заметил он, – реальность работает лучше режиссёра.

Под вечер съёмочная группа перебралась на гидробазу Маунт-Баттен в надежде сделать кардры с самолётами.

Там было значительно спокойнее. Несколько летающих лодок стояли у причалов, лениво покачиваясь на воде. За базой тянулся широкий залив, и солнце уже начинало опускаться к горизонту, окрашивая всё вокруг мягким золотистым светом.

Хичкок некоторое время стоял на краю пирса, изучая картину.

– Самолёты на воде, – сказал он, – всегда выглядят подозрительно и прекрасно. Это исключительно полезно для кино.

Оператор установил камеру и снял несколько планов базы. Летающие лодки стояли у причалов, как огромные птицы, присевшие на воду. За ними в заливе медленно двигались корабли – тёмные силуэты на золотистой воде.

Они уже собирались снять ещё один спокойный вечерний кадр, когда один из матросов, глядевший в сторону моря, вдруг крикнул:

– Самолёт идёт с моря.

Хичкок повернул голову и вгляделся из-под руки в приближающийся аппарат.

Из-за серой линии горизонта медленно выползала тёмная точка. Через несколько секунд стало понятно – летающая лодка. Она шла низко над водой и приближалась тяжело, будто только что закончила неприятный разговор с кем-то вооружённым.

Солнце било прямо в объектив. Самолёт постепенно превращался в чёрный силуэт на фоне золотого неба.

Хичкок несколько секунд молча смотрел на это.

Потом сказал спокойно, но быстро и твёрдо:

– Камеру.

Оператор поднял аппарат.

– Снимайте и не вздумайте остановиться.

Камера снова зажужжала, внося искусственные возмущения в окружающий умиротворённый пейзаж.

Летающая лодка тем временем подошла ближе. Уже стало видно разбитое остекление в носу и тёмные пятна на корпусе.

Самолёт медленно шёл над водой, сверкая в закатном свете, и потянулся к базе.

Хичкок удовлетворённо кивнул.

– Великолепно, – сказал он. – Самолёт, возвращающийся с войны на закате.

Он немного подумал и добавил:

– Надеюсь только, пилот настоящий герой и не утонет до того, как мы доснимем этот кадр.

19 июня 1940 года. Гидроаэродром ВВС Маунт-Баттен, Плимут, Англия.

Лёха тянул свою летающую лодку к Плимуту и с возрастающим беспокойством поглядывал на указатель топлива. Стрелка медленно, но очень уверенно ползла вниз, словно ей срочно нужно было куда-то вниз по важному делу.

Купаться Лёхе совершенно не хотелось. Хотелось спокойно дотянуть до берега, выйти из самолёта на твёрдую землю и хотя бы минут десять не иметь никаких дел ни с немецкими пулемётами, ни с английской авиацией, ни вообще с войной как таковой.

Берег показался на горизонте.

В тот же момент стрелка топлива устало улеглась на ноль.

– Очень жизнеутверждающе, – нервный сарказм захлестнул нашего героя.

Он тянул машину дальше, рассчитывая доползти до сухопутного аэродрома. Но тут из носа донёсся голос Граббса.

– Кокс! Правый дутик раздолблен в хлам!

Это сразу упрощало выбор.

Оставалось сажать на редан.

И в этот момент двигатель чихнул первый раз. Потом ещё раз. Потом начал работать с тем выражением недовольства, с каким старый мотор обычно сообщает пилоту, что топливо – вещь, безусловно, приятная, но в цилиндрах его почему-то больше нет.

– Приготовиться к посадке на воду! – крикнул Лёха.

Он осторожно поднял машину, вывел её на посадочный курс и направил прямо к берегу, рассчитывая закончить пробег как можно ближе к суше.

До берега оставалось метров триста или чуть больше, когда двигатель наконец вздохнул и окончательно замолчал.

Лёха только крепче хватился за штурвал.

Теперь всё зависело исключительно от него.

Самолёт скользил над водой почти беззвучно. Лёха мягко работал рулём высоты, ловя скорость и угол. Летающая лодка опускалась всё ниже и ниже.

Через несколько секунд «Валрус» коснулся воды.

Коснулся так мягко, что сначала даже показалось, будто ничего не произошло. Потом редан зашипел по поверхности, и лодка пошла по воде, быстро теряя скорость.

– Можешь, салага, – вроде похвалил его Граббс.

Но тут «Валрус» начал стремительно превращаться в подводную лодку.

Из днища, там, где немецкие пули сделали свою аккуратную инженерную работу, били ровные струи воды. Не сказать, что фонтаны – нет. Аккуратные такие, деловые струйки, словно самолёт решил, что раз уж он гидросамолёт, то обязан нахлебаться воды по полной программе.

Вода быстро расползалась по полу кабины.

– Держись! – рявкнул Лёха, вцепившись в штурвал и пытаясь отрулить бешенно скачущий по волнам тазик с крыльями.

– За что, бл***ть, держаться⁈ – Граббса швыряло по кабине, где вода уже плескалась у щиколоток.

Лёха направил быстро оседающую в воду машину по прямой к берегу. Пляж был мелкий, галечный, уходящий в воду очень полого.

«Валрус» скользил ещё несколько секунд, потом его днище коснулось дна. Экипаж мотануло, ремни впились в плечи и самолёт пропахал брюхом по песку метров тридцать и, наконец, остановился.

Вода в кабине поднялась до спинок сидений и больше не прибывала.

Лёха сидел по плечи в воде, держа руки на штурвале, и смотрел прямо перед собой.

Граббс сидел рядом, тоже почти по шею в воде, и смотрел на Лёху.

– Кокс.

– Что?

– По-моему, мы приплыли.

На пляже уже собиралась толпа. Там стояла камера, вокруг суетились какие-то люди, и вся компания оживлённо наблюдала за происходящим.

К самой воде подбежал оператор и, стрекоча камерой, начал снимать их крупным планом.

Лёха медленно поднял голову.

Он сидел всё ещё машинально держась за штурвал, хотя самолёт уже давно стоял намертво, уткнувшись брюхом в песок. Вода вокруг постепенно успокаивалась, только через дыры в днище всё ещё лениво булькало и сочилось внутрь, словно «Валрус» не до конца понял, что на сегодня водные процедуры уже закончены.