Текст книги "Хеллоу, Альбион! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20
Дважды младший лейтенант

Июль 1940 года. Дом в исторической части Оксфорда, Англия.

Год назад – Серхио помнил этот день с пугающей чёткостью – летом прошлого года пришло письмо из Франции. От Алекса, разумеется. После короткого привета на нескольких страницах мелким, плотным почерком было расписано, что именно нужно собрать, кого привлечь, какое оборудование поставить и как всё это должно работать. Ни объяснений, ни сомнений – только подробное, до раздражения точное описание того, что следовало сделать.

Серхио тогда перечитал дважды и нахмурился.

Вариант типографской краски с наполнителями, шариковый узел, капиллярный эффект. И в самом конце – постскриптум, который он поначалу принял за неудачную шутку:

«Лётчикам неудобно писать на высоте чернильными ручками – они текут».

Серхио отложил письмо и долго смотрел в окно лондонского офиса.

Что за бред? Какие в ж***пу лётчики? Сколько их в мире? Где тут рынок? У него на столе лежал проект «Пенициллин» – серьёзный успех, фармацевтика, миллионы, американцы принюхиваются. А это… какая-то ручка. Для лётчиков⁈

Но Алекс прислал – Серхио сделал. Нашёл лабораторию в Оксфорде, привлёк людей, закупил указанные станки, арендовал помещение и выделил бюджет.

Сам он занимался финансами и пенициллином – тем проектом, который в итоге принёс им с Алексом состояние. А это… это он считал баловством. Дал указания, иногда звонил, спрашивал:

– Ну как там наша… писалка?

Ответ он получил короткий, почти издевательский. Технолог краски, вечно взлохмаченный и пахнущий растворителями, проорал в трубку с неожиданной гордостью:

– Уже мажется!

Серхио тогда не оценил. «Мажется» – это, по его мнению, означало одно: срочную потребность в бумаге. Лучше в мягкой, туалетной.

Он махнул рукой, снова переключился на переговоры с американцами, на патентные соглашения и на спекуляции.

Месяц назад внезапно Алекс появился в Лондоне. Серхио помнил каждую деталь того вечера: дождь, ирландский паб на Пикадилли, куда они зашли пропустить по стаканчику. Они говорили о многом – прежде всего о деньгах, о структуре, о проектах, об инвестициях.

– Как успехи с ручкой? – между делом спросил он.

– Уже мажется! – повторил он шутку технолога.

Алекс заржал. Именно заржал – до слёз. Как конь на ипподроме. Потом вытер глаза, посмотрел укоризненно на банкира и попросил всячески ускорить процесс.

А теперь Серхио качался на стуле в своём доме в Оксфорде и смотрел на первые результаты.

Точнее – писал.

Выглядела она так, будто её сделали на авиазаводе в обеденный перерыв. Что, в общем, было недалеко от действительности.

Алюминиевый корпус, никакой краски, никакого дизайна. Оказалось, авиация уже выпускает массу тонкостенных трубок – как и шарикоподшипников. Холодная, увесистая, пахнущая маслом. Длиной – как хорошая сигара, около шестнадцати сантиметров, толщиной – как патрон от «Браунинга».

Шарик – стальной, меньше миллиметра в диаметре. Гнездо – латунное, обжатое вокруг него с такой точностью, что даже самолётный техник, привыкший к допускам в сотые, зажмурился бы от уважения. Внутри – медная трубка, свёрнутая в несколько петель, чтобы чернила не выливались и не засыхали.

Чернила – масляные, густые, с запахом, который напоминал и авиационное топливо, и типографскую краску, и вообще всё, что может засохнуть и не течь.

Надписей на ней почти не было. Мелким шрифтом было выбито: GonX.

А дальше случилось странное.

Алекс попросил – хотя точнее было бы сказать, приказал – отправить всю документацию какому-то хрену Кольтману в Австралию. Ну и что, что он был членом их колониального парламента и вообще исключительно небедным человеком – но… отдать просто так их изобретение… Ладно, его изобретение.

Однако через несколько дней Серхио получил телеграмму из Австралии, прочёл её… надел свой лучший костюм, взял с десяток ручек – на взятки… тьфу, привязалось же это Алексово слово! На подарки!

И подписал контракт с интендантами Министерства авиации на тридцать тысяч штук. По полтора фунта за штуку. Фантастика!

И тут Алекс его опять удивил.

Он попросил связаться – со всеми крупными и известными: Parker, Waterman, Conway Stewart – да вообще с кем только можно, со всякими шаромыжниками, и предложить им технологию. Задорого. Но всё равно дешевле, чем если бы они делали эти ручки сами и вывели на рынок.

– Серхио, – сказал он, перекрикивая треск помех в телефнной трубке, – ручка должна стоить меньше пива. И рынок на этом закончится.

Июль 1940 года. Адмиральский пирс в порту Гибралтара, Англия.

Где-то в недрах Адмиралтейства лениво провернулись бюрократические шестерёнки, и командир 277-й эскадрильи около Брайтона, к которой формально числился Кокс, с немалым удивлением получил телеграмму: младшему лейтенанту Коксу за выдающиеся лётные заслуги присвоено временное звание лейтенанат. Acting Lieutenant если в оригинале. Где находится этот вышеозначенный Кокс, телеграмма скромно умалчивала – командиру казалось, что где-то в Средиземном море.

Командир пожал плечами и, не мудрствуя, отбил её дальше – в штаб Средиземноморского флота. Пусть там разбираются с этим летающим недоразумением.

Тем временем само недоразумение, нагло пришвартовавшись в тумане к адмиральскому пирсу, жило своей прекрасной жизнью. Кокс, только что отмывшийся, развесил свежевыстиранное бельишко на расчалках своего «Валруса» – просушиться на выглянувшем солнце. Рядом пребывал неизменный Граббс с сигарой в зубах, внимательно наблюдая за заправкой «Валруса», а мальчишка-стрелок Хиггинс со шваброй и ведром мыльной воды старательно отмывал самолёт, как будто это был не боевой аппарат, а воскресный велосипед.

Именно в этот момент из тумана вышла процессия.

Адмирал Дадли Норт, командующий базой, шагал в окружении немногочисленной свиты и, заметив открывшуюся картину, замер на несколько секунд, с интересом разглядывая происходящее. Его адъютант просто потерял дар речи.

– Чей это самолёт? – командный голос в Роял Нэви вырабатывался с самого начала службы, а адмирал начинал мичманом ещё в Первую мировую.

– Маркиза Карабаса, – буркнул под нос наш разгильдяй, развалившийся на солнце на верхнем крыле.

– Построились! – взвыл адъютант на высокой ноте.

Они и построились. Как были.

Кокс – в трусах.

Граббс – с сигарой.

Хиггинс – со шваброй и ведром.

– Младший лейтенант Кокс с экипажем, сэр. Проводим профилактические работы на технике.

Адмирал некоторое время с любопытством разглядывал колоритный строй, потом усмехнулся и, повернувшись к адъютанту, произнёс:

– А не тот ли это Кокс, телеграмму о котором мы получили сегодня утром из Адмиралтейства?

Адъютант всё-таки совладал с лицом и подтвердил опасения начальства.

– Младший лейтенант Кокс, – произнёс командующий базой Гибралтара с достоинством, – вам присвоено временное звание лейтенант за действия, приведшие к спасению жизни лётчика.

Пауза длилась достаточно долго, что бы все собравшиеся оценили иронию судьбы.

– Балгодарю, сэр. Постараюсь не облажаться.

– Поздравляю. – Кустистые брови адмирала не сумели сдержаться и изобразили максимальное изумление.

Адмирал продолжил своё шествие в сторону своего катера.

Адъютант едва заметно скривился и тихо добавил в сторону Лёхи, почти себе под нос:

– Сдаётся мне… весьма временное звание.

Июль 1940 года. Паб «Лорд Нельсон» около порт Гибралтара.

Вечером новоиспечённый временный лейтенант Кокс, не откладывая священные обязательства в долгий ящик, отправился в известнейший портовый паб «Лорд Нельсон» – поддержать свою репутацию нормального морского лётчика и восстановить алкогольную справедливость.

– За повышение! – объявил он, хлопнув английской купюрой в пять фунтов по стойке, проставляясь.

Бармен посмотрел на купюру, потом на Кокса, потом снова на купюру. Пять английских фунтов – сумма, конечно, не баснословная, но в портовом пабе такими бумажками расплачивались не каждый день, особенно в военное время.

– Сэр… вы уверены? – осторожно уточнил он.

– Нет, – честно ответил Кокс. – Но проверять уже поздно.

Бармен взял купюру, прищурился, перевернул её на свет – настоящая, всё в порядке – и убрал под стойку. Потом поднял глаза на Кокса – уже совсем иначе, с уважением, почти с нежностью.

Он вытер руки о передник, вдохнул поглубже и заорал на весь зал так, что даже посуда звякнула:

– Первые двести кружек за счёт этого уважаемого джентльмена!

В пабе на секунду повисла тишина. Потом кто-то из угла осторожно уточнил:

– Что, прямо вот совсем бесплатно?

– Совсем, – твёрдо сказал бармен. – Пока не кончится пиво. А у меня его на всех хватит, – добавил он уже тише, с намёком на то, что лучше не затягивать.

Эта новость, как искра, попавшая в порох, мгновенно разлетелась по залу. Те, кто уже успел выпить, полезли за добавкой. Те, кто только собирался уходить, передумали. А в дверях уже показались первые счастливчики из соседних пабов, услышавшие сарафанное радио.

– В очередь, сукины дети! – Граббс железной рукой навёл порядок на раздаче. – Если кто вякнет слово, будет вышвырнут на улицу, как обгадившийся щенок.

– Ну! За моего лейтенанта!

В этот момент весь зал ожидаемо взревел и понял, что вечер обещает быть историческим.

Четвёртое июля 1940 года. Адмиралтейство, Лондон, Англия.

Бумага пришла на стол адмирала Гая Ройла, начальника морской авиации, в четверг, в начале июля. Короткая, без лишних слов: «Его Величество просит обратить внимание на обстоятельства службы суб-лейтенанта Алекса Кокса, австралийского лётчика, прикомандированного к авиации Королевского флота».

Ройл перечитал ещё раз. Потом встал и пошёл к своему прошлому начальнику – адмиралу Рамсею, нынче Первому заместителю Первого лорда Адмиралтейства, женатому на принцессе и вхожему в королевскую семью.

– Вот смотри, какой интересный случай, – сказал Ройл, кладя письмо на стол.

Рамсей прочитал. Медленно, внимательно, как человек, привыкший взвешивать слова.

Он посмотрел на дату – почти два года назад, в такой же июльский день, он стоял на коленях перед королём, получая Большой крест.

– Это возможность, – произнёс дальше Ройл. – Нам как воздух нужны современные истребители на кораблях. «Харрикейны», «Спитфайры». Ты же знаешь, мы перехватили американские «Уайлдкэты» из французского заказа. Непонятно, конечно, о чём думали янки, сделав морские самолёты с нескладывающимися крыльями, но они есть. И, кстати, первые машины дошли до нашего порта.

Рамсей молча кивнул, и Ройл продолжил:

– У тебя там, в Министерстве авиации, ещё остались друзья. И должники. Если мы сейчас не продавим программу современных палубных истребителей, то не продавим никогда.

Рамсей взял письмо, сложил его, сунул во внутренний карман кителя и поднялся.

– А это шанс! – подумал Рамсей, входя в кабинет первого заместителя министра авиации. – Сорок три года, подтянутый, энергичный, в прошлую войну сам летал, сбивал немцев, был сбит, попал в плен и бежал.

Харольд Балфур взял письмо, прочитал. Усмехнулся краем рта.

– Его Величество, значит, – сказал он, – интересуется лётчиками. Неспроста, сэр Александр?

– Неспроста, – согласился Рамсей, усаживаясь в кресло напротив.

– Харольд, – продолжил Рамсей, – ты сам летал на «Сопвичах» двадцать лет назад. Нам нужны «Харрикейны» и «Спитфайры». И они должны быть на палубе. Потому что то, что летает у нас сейчас, – это позор.

– Нам нужна помощь, Гарольд. Десять «Харрикейнов». Столько же «Спитфайров». Мы добавим туда американские машины. И нужна совместная с RAF группа для испытаний. Чтобы наконец флот стал летать на нормальных машинах. И сделать это надо быстро.

– Хорошо, – Балфур отложил письмо и надолго задумался.

– Давай так, – продолжил он. – «Харрикейны» – есть небольшой запас. Четыре штуки найдём. Со «Спитфайрами» сложнее, да сам Митчелл их не для палубы делал. Но пару дадим. Итого шесть самолётов. Для испытаний. А «Уайлдкэты» и так ваши. Вот почти что эскадрилья.

Он снова задумался, и в глазах загорелся хитрый огонёк, и он продолжил:

– Но на вас тогда попутно и ПВО вашего же Портсмута. Сам знаешь, наши в Тангмере просто задыхаются от вылетов.

Он встал, прошёлся по кабинету.

– Теперь по лётчикам. Вашего австралийца будет логично туда определить. У меня есть пара талантов, которые на ваш «Глориэс» посадили «Харрикейны» в Норвегии и, что самое интересное, сумели остаться в живых после его утопления. – деятель от авиации не удержался от лёгкой шпильки в сторону моряка.

Рамсей сдержал нейтральное выражение лица. Сказать было нечего.

– И передайте моё почтение Его Величеству.

Рамсей поднялся, поправил китель.

– Передам непременно. И спасибо, Гарольд.

Так появилась «Группа Х-З» – неофициальное и потому особенно полезное подразделение авиации флота, существовавшее где-то между Королевскими ВВС и морской авиацией. Формально – экспериментальная группа. Фактически – место, где испытывали технику в тех условиях, в которых её всё равно пришлось бы применять.

Июль 1940 года. Паб «Лорд Нельсон» около порт Гибралтара.

На следующее утро завтрак выдался мрачным.

– Хиггинс, передай масло, пожалуйста, – негромко попросил Кокс.

– Пожалуйста, не кричите так громко, сэр, – заметил мальчишка в лучших штурманских манерах своего наставника. – Здесь есть люди, которые пытаются умереть.

– А что ты на меня так смотришь? Это не я! – Граббс честно поднял голову от тарелки и уставился на Лёху своими выцветшими глазами. – Я подох час назад. До сих пор чувствую вкус бальзамирующей жидкости. Омерзительно.

– Как говорится, в историю можно попасть, а можно в неё вляпаться, – философски заметил Граббс, когда на горизонте замаячил Альхесирас.

Естественно, после вечера в пабе у Граббса нашлись знакомые, которые пообещали ему незабываемое продолжение вечера, включая поездку по девочкам в испанский Альхесирас – городок на другой стороне залива, в двадцати минутах неспешной гребли.

Хиггинс слушал так, будто ему зачитывали меню в раю. Растопырил уши, с блеском в глазах – был готов грести хоть руками.

Лёха посмотрел на это представление, вздохнул и понял, что остановить Граббса невозможно, а воспитывать Хиггинса уже поздно. Он молча достал коробочку с «Дюрексом» и выдал её обоим, как боеприпасы перед вылетом.

Страждущие приключений погрузились в лодку и исчезли в сторону огней, полные решимости прославиться хотя бы в пределах одной ночи.

Утром Лёха же забрал под роспись из гарнизонной тюрьмы двух героев – помятых, невыспавшихся и с выражением лиц, в котором одновременно читались недоумение и лёгкая обида на мироздание.

Выяснилось, что романтика закончилась на границе.

Вонючие и небритые испанские полицейские, не вступая в долгие разговоры, встретили высаживающихся моряков, надавали им тумаков и сопроводили парочку к границе, отправив обратно в британские владения хорошим пинком. По дороге их без лишних церемоний обыскали, забрали у Граббса остатки денег, у Хиггинса – презервативы, оставив только документы.

А дальше Граббса и Хиггинса встретил британский патруль в нескольких метрах от границы.

Британский патруль оказался куда менее впечатлён их энтузиазмом и поинтересовался пропуском. Для ходьбы после полуночи, оказывается, нужен был пропуск. В результате вместо ожидаемых удовольствий им выдали камеру и строгий режим бодрствования.

– Ему, между прочим, досталась лучшая красотка, – давясь смехом рассказывал Хиггинс. – Усатая, волосатая и с таким ароматом чеснока, что хоть хлеб макай. И это мы ещё легко отделались!

И помятая парочка загрузилась в лодку и отправилась в очередной вылет на патрулирование.

Кокс ходил лейтенантом целый день. Хиггинс гордо называл его «сэр» каждый раз, когда вокруг кто-то был. Коксу это надоело через час, и он пообещал дать мальчишке в глаз и лишить конфет на неделю. Мальчишка подумал, расстроенно покачал головой, мысленно прощаясь с леденцами, и проорал во всю силу своих лёгких:

– Ни за что, сэр!

Граббс тоже периодически дразнил Кокса «сэром» – через два раза на третий, неизменно добавляя разнообразные прилагательные вроде «моржовый», в зависимости от подвернувшегося момента.

А потом пришла вторая бумага. На этот раз они обошлись без помпы и адмирала. Лёху вызвали в штаб, и адъютант, лучась искренним счастьем, протянул ему телеграмму. Лёха прочитал. Потом аккуратно сложил и, улыбаясь, произнёс:

– Это справедливо, сэр.

«Понизить в звании на одну ступень в ожидании разбирательства за действия, противоречащие уставу при посадке самолёта на палубу».

Старший авиагруппы авианосца не оценил, точнее, очень даже оценил Лёхино приземление и накатал телегу наверх. Их самолёт отогнали на самую дальнюю от порта и ближайшую к испанскому Альхесирасу бочку, периодически гоняя на патрулирование пролива.

– Что там? – спросил Граббс, делавший вид, что чистит пулемёт.

– Я обратно с вами, друзья, – ответил Лёха. – Младший лейтенант Кокс!

Наступила тишина. Хиггинс замер, не донеся ложку до рта. Граббс положил ветошь.

– То есть, – осторожно начал Граббс, – тебя сначала повысили… а потом понизили?

– Не понизили, – поправил Лёха. – Отменили временное звание. В ожидании разбирательства.

Хиггинс, который всё это время сидел с открытым ртом, наконец выдавил:

– А как же лейтенант, как же ваше звание, сэр?

– Забей, Хиггинс, – Лёха спокойно сложил обе бумаги вместе. – Меня наградили за то, что я сделал. И наказали за то, как я это сделал.

– Это очень по-нашему, по-британски, – произнёс в задумчивости Граббс. – Это Адмиралтейство превратилось в сборище престарелых пид***сов. Видимо, артрит от пьянства добрался и до мозгов.

– Рад тебя видеть, Кокс! Дважды младший лейтенант, сэр!

– Зато есть повод отметить в «Лорд Нельсоне» очередное звание!

Этим же вечером новые двести кружек пива нашли своих почитателей в пабе «Лорд Нельсон».

Глава 21
Летать и гадить

06 июля 1940 года. Гидропорт на рейде Гибралтара.

Сам вылет начался ещё в три часа ночи и, наверное, оказался одним из самых забавных в истории нашего экипажа.

В три часа ночи Гибралтар выглядел так, будто его тоже вчера повысили, а потом понизили и оставили разбираться с этим самостоятельно. Скала темнела, море тихо плескалось, и только притушенные огни напоминали, что мир ещё не наступил, и где-то далеко идёт война.

Младший лейтенант Кокс сидел за штурвалом своего «Валруса» с тем спокойствием, которое приходит не от выдержки, а от полного отсутствия сил переживать. Четвёртого вечером они пили за повышение. Пятого – за возвращение ошибочно утраченного звания. И не сказать, чтобы он нажрался, но в итоге организм Кокса пришёл к разумному выводу, что звания – вещь временная, а вот похмелье – имеет шанс стать вполне себе постоянным.

Самолёт оторвался от воды тяжело, с явным недовольством, как и экипаж. Минут десять набирал высоту в полтора километра и лёг на курс на юго-восток, и дальше всё пошло как в плохом сне – длинно, ровно и без малейшего желания просыпаться.

Граббс зевал с таким размахом, будто собирался втянуть в себя весь воздух Средиземного моря и заглушить спиртными парами выхлоп двигателя «Пегас». Хиггинс дремал, уткнувшись носом в радиостанцию и зажав гарнитуру, как последнюю заначку до зарплаты.

Иногда, от особо точного толчка самолёта, он трескался лбом о приёмник, просыпался, оглядывался с видом человека, застигнутого на месте преступления, ухмылялся и снова проваливался куда-то между снами.

Два с половиной часа море тянулось под крыльями – серо-голубое, равнодушное, с редкими светлыми полосами рассвета. Мотор гудел в голове Лёхи, как старая мысль, которую не хочется думать, но она никак не хочет уходить.

Кокс вёл машину почти машинально. Иногда моргал чуть дольше, чем положено. Иногда не моргал вовсе.

06 июля 1940 года. 04:50. Средиземное море, севернее Орана.

– Впереди, десять градусов слева по курсу, наши, снова прут на Оран, – прохрипела подыхающая лошадь голосом Граббса по радио из передней стрелковой точки.

Лёха чуть дал штурвал влево, чтобы лучше рассмотреть открывающуюся внизу картину.

В предрассветной дымке проступали силуэты. Сначала как тени, потом – как здоровенные корабли. Тяжёлые корпуса линкоров в кильватерной колонне, вытянутые линии эсминцев и в стороне – длинная палуба авианосца с крошечными коробками бипланов на ней.

Они медленно прошли над эскадрой британских кораблей.

К пяти часам утра впереди проступил берег.

Они снова вернулись к базе французского флота – Мерс-эль-Кебир, около Орана.

После третьего июля с миром тут было покончено так же окончательно, как с хорошими манерами в дешёвом романе.

Бухта замерла в предутренней тишине, но это была не тишина утреннего распорядка, а позавчерашнего погрома. Исковёрканные корабли у берега в самых неподобающих позах, с обугленными надстройками, а вода, казалось, помнила каждый взрыв лучше людей.

С высоты «Бретань» уже не было видно, как корабль – она исчезла, но не совсем. На её месте темнело пятно, мутное, с разводами, как синяк на теле. «Дюнкерк», приткнувшийся к берегу, выглядел так, будто его долго и со знанием дела били тяжёлым инструментом.

«Прованс» стоял чуть дальше, побитый, местами дымящийся, и был похож на инсталляцию из апокалиптического фильма.

Вся бухта производила впечатление места, где случилось что-то очень серьёзное – и никто пока не решил, что с этим делать дальше.

Хиггинс, окончательно проснувшийся, заметил движение позади них.

Их догоняли самолёты с «Арк Рояля».

Они появились из-за облаков, когда солнце только взошло над морем, – ровный строй, шесть точек, идущих плотно, почти слитно. С высоты полутора тысяч метров «Суордфиши» казались игрушечными. Правда, игрушки сейчас тащили под крыльями по торпеде с тремя с лишним центнерами смерти.

– Торпеды, – сказал Граббс, и голос у него был такой, будто он констатировал погоду. – Идут на снижение.

Лёха видел, как они перестроились: первая тройка развернулась, заходя со стороны солнца. Вторая следовала за ними метрах в пятистах. Свет бил в спины пилотов, слепя тех, кто мог бы смотреть на них с палубы «Дюнкерка». Красиво и страшно.

– Хороший заход, – снова пробормотал Граббс.

Лёха смотрел, как самолёты заходят на цель, теряя высоту, и думал о том, что те, кто сейчас на линкоре, возможно, смотрят в ту же сторону и ничего не видят, кроме ослепительного утреннего света.

Выстрелы прозвучали, когда первая торпеда уже упала в воду.

Зенитки ударили с опозданием – тем, кто стоял у орудий, потребовалось время, чтобы понять, что происходит. Французские расчёты заметались, сбивая прицелы, стреляя по теням, по отражениям, по самому воздуху, который минуту назад был полон грохота моторов.

Трассеры взметнулись в небо, перечеркнув его огненными нитями, но «Суордфиши» уже уходили к морю, набирая высоту, оставляя за собой белые усы кильватерных струй торпед.

– Истерика, – констатировал Граббс.

С высоты сложно было сосчитать попадания. Бухту поглотил хаос: вода вставала дыбом, дым смешивался с брызгами, взрывы накладывались друг на друга, и понять, сколько торпед дошло до цели, было невозможно. «Дюнкерк» вздрагивал от ударов.

– Три в корабль, пара мимо, – Лёха пытался считать.

– Пять, и все в корабль, – не согласился с Лёхиной математикой Граббс, высунувшийся из носовой точки.

– Врёшь как очевидец, Граббс! – усмехнулся в рацию Лёха.

– Две в корабль, две в берег и одна в пирс, – Хиггинс выдал свою версию событий.

– Забьёмся? – Граббс аж подпрыгивал, рискуя выпасть за борт.

– И как ты проверять будешь? Присядем прямо в бухте и попросим французов продемонстрировать? – заржал Лёха.

Первая шестёрка уходила на запад. Лёха положил свой «Валрус» в пологий вираж в стороне от бухты – достаточно близко, чтобы видеть и достаточно далеко, чтобы не подставиться под случайную пулю. С этой высоты бухта была как на ладони: тяжёлые серые корпуса, маслянистая вода, дым, стелющийся над «Дюнкерком», и тонкие злые нити трассеров, которые время от времени взметались вверх, нащупывая небо.

Вторая волна самолётов выскочила со стороны солнца – три торпедоносца, растянувшиеся в цепочку, и над ними шестёрка «Скуа», прикрывающая их с высоты.

Первый «Суордфиш» клюнул носом, пошёл вниз, к самой воде. Сброс. Лёха видел, как торпеда отделилась от подвеса, ударила в воду, оставляя за собой белый след, и понеслась к линкору. Второй. Третий.

– Есть! – крикнул Хиггинс.

Лёха видел это. Торпеда ударила в борт «Дюнкерка» – или не в него, в этот момент трудно было разобрать, потому что взрывов было несколько, и они накладывались друг на друга. Одна из торпед попала в небольшой кораблик, пришвартованный рядом с линкором и закрывший его своим корпусом. Вода вздыбилась, огонь, дым – всё смешалось.

– Ещё одна! – заорал в восторге Граббс. – Ещё!

И в этот момент бухта взорвалась.

Это было не похоже на торпедный удар, не на попадание снаряда, не на взрыв бомбы. Это было что-то огромное, нечеловеческое – столб воды и огня вырос над бухтой, разрывая небо, поднимаясь выше, чем, наверное, мог подняться любой взрыв. «Валрус» слегка тряхнуло, хотя они были достаточно далеко.

– Боезапас башни рванул⁈ – заорал Хиггинс, вцепившись в поручни.

Лёха видел, как «Дюнкерк» начал крениться, как вода заливает пробоину, и понял, что этот корабль теперь не уйдёт никуда.

Лёха молчал, глядя на бухту, где над водой ещё стояло чёрное маслянистое облако, медленно расползающееся по небу.

– В сторожевик, пришватрованный у борта, попали, – произнёс наш попаданец наконец. – Видимо, там что-то уж больно взрывоопасное было.

Они снова замолчали, глядя на бухту, которая теперь жила своей больной, истеричной жизнью: зенитки били по небу, трассеры чертили огненные дуги, а где-то там, внизу, горел и тонул французский линкор, и вода никак не могла успокоиться.

06 июля 1940 года. 06:50. Средиземное море, севернее Орана.

Дальше их ждали те самые «лягушачьи прыжки» – способ передвижения, при котором самолёт летит, садится, заправляется и снова летит, всё время делая вид, что так и задумано.

Они аккуратно плюхнулись на воду рядом с «Худом», поймали шланг, залили бензин под самые пробки, так что баки уже начинали смотреть на происходящее с лёгким осуждением, получили совершенно секретный пакет и без лишних церемоний снова оторвались от воды.

Впереди был Алжир – точнее, где-то там, в серой дымке вдали от берега, должен был находиться крейсер «Энтерпрайз», отправленный из Гибралтара в центральную часть Средиземного моря.

Следуя хитрож***му плану, родившемуся в недрах Адмиралтейства и гордо названному операцией «Спаркл» – «Искра», крейсер теперь болтался вдоль побережья Алжира, изображая из себя целую эскадру британцев. Он шумел в эфире на разные голоса, отвлекал итальянцев и при этом внимательно прислушивался к французам в Алжире, которые после Мерс-эль-Кебира могли вдруг решить, что им срочно нужно выйти в море.

Через два часа полёта всё повторилось.

Сначала показался силуэт, потом – крейсер, идущий в море в тридцати милях от алжирского побережья. Вид у него был такой невинный, что сразу становилось ясно – занимается он явно чем-то нехорошим.

«Валрус» снова сел рядом. С борта крейсера «Энтерпрайза» сбросили шланг, и, пока шла заправка, они успели смотаться в корабельную столовую и неплохо заправиться.

И тут нашим героям «свезло» – им напихали аж девять британских жестяных банок «flimsy» по четыре галлона, или восемнадцать нормальных человеческих литров.

Пакет тоже передали – ещё один, такой же неприметный, засургученный и подозрительно супервaжный.

– Почтовый рейс до Мальты, – пошутил заметно посвежевший после обеда Лёха, – отправляется по расписанию.

Граббс хмыкнул:

– Только почта у нас какая-то взрывоопасная.

Заправились «по самые уши», как выразился Хиггинс, и они снова оторвались от воды.

Дальше был очередной длинный перелёт – уже почти на пределе возможностей их амфибии, где каждая следующая миля воспринимается как личное достижение, а каждый встречный порыв ветра – как вражеская диверсия.

Вечер 06 июля 1940 года. Паб «Утренняя звезда» на Стрэйт-стрит, прозванная «Кишкой», Ла-Валлетта, Мальта.

В пабе «Утренняя звезда» в центре Ла-Валлетты на Мальте в тот вечер стоял такой гул от голосов лётчиков и моряков, будто это вовсе не паб, а машинное отделение линкора, несущегося на полных оборотах. Паб стремительно набирал популярность, и главным его украшением сегодня, безусловно, был Граббс – человек, который даже своим прибытием на Мальту сумел создавать вокруг себя исключительный колорит.

А прибытие товарищей Кокса, Граббса и Хиггинса оказалось, надо признать, поистине эффектным, если не сказать феерическим.

И было с чего.

Кокс встал и, стоя с кружкой пива, как с кафедры, дождался относительной тишины и проорал:

– Мы узнаем одну вещь из этой войны… и это – социальная ценность сортира. Кишечно-побудительная деятельность, господа, несомненно, стимулирует мышление. Я бы сказал – прямо-таки подталкивает его в нужном направлении. Помимо обычных вечеринок у нас, подозреваю, будут… разгрузочно-философские вечера, а «Дейли Телеграф» будет печатать рецензии на интерьер наших гальюнов.

Паб «Утренняя звезда» грохнул хохотом. Граббс, разумеется, был звездой – и не потому, что старался, а потому, что иначе у него не получилось. В среде лётчиков и моряков тема морского сортира – гальюна – всегда сияла особым блеском, но в этот вечер она прямо-таки искрила.

Нужно вернуться немного назад, почти к самому окончанию перелёта от крейсера «Энтерпрайз» до Мальты, чтобы понять, почему такой фурор произвели наши путешественники на блокадном острове.

Всё шло спокойно, пока у Граббса не возникла внезапная, настойчивая и совершенно неотложная мысль.

Вчера он с упоением отмечал возвращение звания Кокса. Отметил он его решительно и основательно и, судя по последствиям, без всякой оглядки на завтрашний день. А затем и прекрасно отобедал на крейсере, не забыв хлебнуть из своей потайной фляжечки.

А под вечер сегодня этот самый завтрашний день настиг его спустя десять с половиной часов болтанки в небе.

Настиг решительно и злобно.

Как назло, именно Граббс ещё в Портсмуте торжественно ликвидировал соответствующее ведро, заявив, что его «Валрус» – не летающий сортир, а кто не умеет терпеть, пусть гадит за борт.

И противный мальчишка Хиггинс, разумеется, не забыл ни слова.

– Ваше собственное распоряжение, ваше сиятельство, сэр, – с готовностью продекларировал он, когда штурман начал подозрительно ёрзать, часто менять позу, тихо ругаться себе под нос и приглядываться к ведру для помывки самолёта.

Граббс держался долго. Очень долго. Но уже на подлёте к Мальте, перед заходом на посадку, когда до воды оставалось немного, он сдался, коротко и ёмко высказался в адрес конструкторов таких дурацких самолётов и бардака в организации службы на этом отдельно взятом борту Его Величества. Он выгнал мальчишку с места стрелка и, кряхтя, начал устраиваться над проносящейся внизу голубой бездной.