Текст книги "Хеллоу, Альбион! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17
В первом ряду партера

Третье июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Получив вежливое, но вполне ощутимое пожелание заняться, наконец, своим прямым делом, «Валрус» с тремя перцами внутри нехотя оторвался от воды и, не склонный к излишнему энтузиазму, минут десять медленно карабкался на пару километров вверх, развив свои честные сто пятьдесят. Затем он устроился несколько в стороне от происходящего, заняв место в первом ряду партера – со спокойным видом зрителя, пришедшего пораньше, чтобы не пропустить начало шоу.

Две тысячи метров над Средиземным морем, пять с половиной километров до африканского берега. Позиция почти образцовая: мне сверху видно всё, ты так и знай. И если кто-нибудь из участников решит покинуть сцену внепланово – плюхнувшись в воду, – они как раз окажутся поблизости, чтобы шустро подобрать неудачников.

– Ну что, штурман, куда рулить? – улыбнулся Лёха, слегка подтрунивая над всё ещё плюющимся после катапультного старта Граббсом. Рулить было особенно некуда. – Билеты куплены. Представление начинается.

– Не тревожь мои конечности, Кокс. Надеюсь, шоу пройдёт без нашего участия, – буркнул Граббс, устраиваясь с биноклем в передней кабине. – Ставлю гинею против соверена, что наши сейчас врежут лягушатникам!

– Граббс, ты когда в последний раз гинею-то в руках держал? Когда был пособником капитана Моргана? И у тебя соверена-то, поди, нет. Ты же вчера на «Худе» в карты проигрался⁈

– Это принцип, Кокс! Прин-цип! Это надо понимать образно – двадцать один шиллинг в моей гинее против твоих двадцати шиллингов в твоём золотом соверене.

– А можно я поставлю шестипенсовик на наших и тоже выиграю у командира? – мальчишка-стрелок прекрасно осваивал тонкости существования в авиации флота.

– А с чего вы решили, что командир такой лопух и будет болеть за французов?

– Это аморально, Кокс! Если ты не проиграешь, то на что мы будем питаться сегодня вечером⁈ – казалось, изо рта Граббса вынули уже надкусанный гамбургер и отняли пинту пива.

А внизу было красиво. Море лежало густо-синим полотном, по которому британские корабли разрезали ровные, почти чертёжные линии кильватерных следов. «Худ» шёл первым, затем пара более старых линкоров, а следом – крейсера поменьше. Эсминцы охраняли процессию спереди и сзади. У берега тянулись жёлто-коричневые скалы, белели домики Мерс-эль-Кебира, а в бухте, как на плохо организованном параде, теснились французские корабли.

Четыре здоровенных французских линкора стояли кормой к молу, перекрывая друг другу директрисы стрельбы и одновременно образуя для британцев цель такой удобной формы, что было бы грешно её не испортить. Перелёты англичан, как водится, аккуратно добавляли неприятностей тем, кто стоял чуть дальше.

– Стоят, как на выставке, – заметил Граббс, не отрываясь от бинокля. – Только табличек не хватает.

– Вон и экскурсоводы катят, сейчас пропишут и подпишут, – высказался Лёха с грустью, наблюдая развитие конфликта.

Без пяти пять вечера спокойствию пришёл конец. Лёха заметил вспышки на британских кораблях. С двух километров они выглядели как короткие яркие искры – будто кто-то лениво чиркал гигантской спичкой.

«Внизу люди занялись серьёзным разговором», – подумал Лёха, чувствуя, как вибрация проходит сквозь металл, педали и спинку кресла.

Граббс мгновенно ожил, высунулся из переднего люка и вцепился в бинокль, как в последний шанс не пропустить самое интересное.

Вода в бухте вскипела. Снаряды главного калибра, сами по себе невидимые, поднимали столбы воды высотой с десятиэтажный дом. Со стороны это выглядело так, будто вокруг французских кораблей внезапно вырос странный белый лес – и тут же начал осыпаться обратно в море. Французы не остались в долгу: их башни ожили, вспышки ответных залпов отражались от воды жёлтыми бликами, словно кто-то решил подсветить происходящее для удобства летающих зрителей.

Через три минуты бухта превратилась в кипящий котёл. Дым от орудийных выстрелов смешивался с дымом первых пожаров, и представление, которое начиналось как аккуратно поставленная сцена, быстро переходило в ту фазу, где кто попал, тот и прав.

И вдруг – ровно в тот момент, когда «Валрус» только устроился в небе, выбрав себе удобный ракурс и, казалось, окончательно приготовился смотреть представление с наилучших мест, – старый линкор «Бретань», стоявший ближе всех к выходу из гавани, взорвался.

Без предупреждения, без паузы, без всякой театральной подготовки.

Взрыв оказался такой силы, что Лёха машинально дёрнул штурвал, словно осколки могли достать их и здесь, на высоте двух километров. Чёрно-оранжевое облако вырвалось из середины корабля и, не теряя времени, рвануло вверх – быстро и с глухой, неудержимой силой.

– Ни хрена себе у лягушатников салют! – Граббс чуть не выронил бинокль за борт. – Кокс, а когда у них праздник?

– 14 июля, день взятия Бастилии, ровно через десять дней.

Граббс проводил взглядом поднимающийся столб дыма, хмыкнул и заметил:

– Метров триста, не меньше. Кокс, ты штурвал не дёргай, не смеши мои ботинки. До нас это добро не доплюнет. Вот это наши отметились подарочками.

Над линкором стоял столб пламени и дыма, а кормовая часть горела так, будто кто-то решил проверить, сколько именно огня может уместиться в одном французском корабле.

У выхода из бухты один из эсминцев получил попадание тяжёлым снарядом – корму у него вырвало одним ударом – вместе с людьми и всем, что там было.

– Командир, вон тому, у входа в бухту, корму оторвало напрочь! – мальчишка не удержался и вставил своё слово.

– Хиггинс, помолчи, дай человеку спокойно утонуть, – Граббс не питал особо нежных чувств к противнику.

А потом, сквозь дым и всплески, они увидели движение.

«Страсбург» со своими нелепыми четырёхорудийными башнями на носу дал ход, словно решил, что на этом празднике смерти ему больше делать нечего. Линкор уже проходил створ выхода из бухты, за кормой у него кипела вода, и в этом движении было что-то упрямое, почти личное – как будто он не просто уходил, а принципиально не соглашался оставаться.

Минутой позже на том месте, где он только что стоял, вырос частокол всплесков.

Из трубы «Страсбурга» валил густой, почти неприлично чёрный дым.

– Красиво идёт, гад, – сказал Граббс в пространство. – Чем они там таким топят… даже в аду позавидовали бы такому зрелищу.

Лёха кивнул, не отрываясь от происходящего, жалея, что не взял с собой фотоаппарат.

Минут через двадцать пять от начала стрельба начала стихать. Не потому, что стороны внезапно пришли к согласию, а потому, что стрелять стало почти не по кому. «Бретань» горела с таким усердием, что её дым, казалось, решил достать до стратосферы. «Дюнкерк» получил три или четыре тяжёлых снаряда и встал на якоре у противоположного берега, уже не в состоянии выйти в море, пытаясь справиться с повреждениями.

«Провансу» – линкору ещё с Первой мировой – тоже досталось по-крупному. Корабль горел, тяжело осел кормой и выбросился на берег.

Только «Страсбург» уходил в море, в сторону Франции – быстро, решительно и, судя по всему, с явным намерением не возвращаться. Британские корабли уже разворачивались ему наперерез.

Лёха аккуратно положил машину на курс в сторону беглеца, прочь от африканского берега.

Похоже, представление переходило во второй, драматический акт.

Третье июля 1940 года. Небо над морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

С далёкого, казавшегося почти игрушечным с высоты «Арк Ройала», поднялась шестёрка «Суордфишей» – медлительные, престарелые бипланы, крайне настойчивые в доставке неприятностей врагу. Сверху их прикрывала тройка «Скьюа», изображая из себя истребительную авиацию.

– Ну всё, – Граббс уставился биноклем в сторону «Арк Ройала». – Британская бабушка выпустила своих голубей. Сейчас будут учить удирающих французов, бомбометание по старинке – низко и больно.

Началось, правда, не совсем так, как ожидалось. В этот момент из-за берега вынырнули французские «Кертиссы». Пятёрка истребителей врубилась на скорости прямо в строй британских бипланов, сходу открыв огонь.

– Опа, – Лёха аж привстал в кресле. – А вот и комитет по встрече нарисовался.

«Кертиссы» проскочили бипланы и тут же закрутили карусель с тройкой «Скьюа», шедшей прикрытием «Суордфишей». Один «Скьюа» срезали почти сразу. Самолёт, дымя, перевернулся и почти вертикально влепился в воду.

– Спасать там некого, – с раздражением высказался Лёха.

Кертиссы проскочили вперёд и полезли вверх, исчезнув из поля зрения. Пару минут «Валрус» висел в синей вышине неба в гордом одиночестве.

– Сзади, заходит от солнца! – вдруг заорал Хиггинс, и буквально сразу вслед за этим загрохотал его пулемёт.

Лёха поймал атакующего в зеркале, коротко выругался и, не дожидаясь, пока тот объяснит свои отвратительные намерения подробнее, резко убрал газ, дал ногу и свалил «Валрус» влево.

Самолёт, от рождения не рассчитанный на такие упражнения, обиженно заскрипел расчалками, на мгновение задумался, стоит ли вообще продолжать этот полёт. Но всё-таки поверил командиру и резко перевалился в вираж, почти остановившись в воздухе.

«Кертисс» проскочил мимо, почти зацепив их крылом. На зелёном фюзеляже мелькнула знакомая голова индейца. Та самая, с которой Лёха ещё не так давно летал сам.

– Вот и встретились два одиночества, – зло сплюнул Лёха, помянув нехорошими словами всех политиков мира. – Вот это выверты, только что били немцев вместе, а теперь давим друг друга.

Граббс, в отличие от Хиггинса, не прозевал момент, и «Кертисс» получил вслед длинную, аккуратную и точную очередь.

– У меня ещё ни один не проскочил, – удовлетворённо прохрипел его голос в шлемофоне.

Лёха дал полный газ, сумел подхватить машину и вывел её в горизонтальный полёт. Французский же истребитель, потеряв всякое желание спорить, начал тянуть вниз, к воде. Из кабины вылетела чёрная точка, через секунду над морем раскрылся парашют.

– Ну вот, – бросил в рацию Лёха. – Наш клиент. Граббс, стрелок, готовьтесь. Идём подбирать француза.

– А смысл? – Граббс высказался в своих лучших традициях. – Подумаешь, одним лягушатником больше, одним меньше…

– Смысл в том, – спокойно ответил Лёха, разворачивая машину, – что нам ещё с ними вместе против фашистов воевать.

Купол коснулся воды, перевернулся и с коротким всплеском лёг на поверхность.

«Валрус» сделал круг, мягко плюхнулся на воду и, разбрызгивая волну, с самым деловым видом неторопливо порулил к плавающему парашюту.

Третье июля 1940 года. Море в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Француз барахтался в воде, запутавшись в стропах, и, судя по энергичным движениям, пребывал в том состоянии духа, когда человек одновременно рад, что жив, и зол на весь мир.

– Давай, Хиггинс, цепляй его, – скомандовал Лёха, удерживая машину носом к волне.

Хиггинс ловко подцепил парашют багром и подтянул француза к борту. Граббс перегнулся через край, ухватил лётчика за ремень и одним мощным движением, в котором чувствовалась многолетняя практика вытаскивания пьяных сослуживцев из портовых кабаков, втянул его внутрь.

Француз рухнул на пол кабины, отплёвываясь от воды, и первым делом сорвал с головы шлемофон.

– Дерьмо! – выдохнул он, поднимая голову.

Лёха обернулся и замер. С мокрых волос француза стекала вода, на лице застыло выражение крайнего изумления, смешанного с гневом, а глаза были до боли знакомыми.

– Роже? – Лёха даже присвистнул. – Ну и дела…

Роже, бывший ведомый Лёхи, сейчас сидел на полу британского гидросамолёта и смотрел на своего бывшего командира так, будто тот собственноручно поджёг Париж.

– Кокс! Ты! – выдохнул Роже, наконец обретя дар речи. – Вы… вы напали на нас! Мы же вместе воевали! А теперь вы топите наш флот!

Граббс и Хиггинс переглянулись и деликатно отвернулись к своим приборам, сделав вид, что внезапно увлеклись изучением горизонта.

Лёха вздохнул, повернулся к Роже и спокойно, даже с какой-то усталой добротой, сказал:

– Слушай, Роже. Ты меня знаешь. Оправдываться я не умею. Не в моём характере. Ты речь де Голля слышал?

Роже нахмурился, но промолчал.

– Вот ты и думай, – продолжил Лёха. – Что дальше делать? Снять штанишки, нагнуться и отдать вашу прекрасную Францию немцам? Или сидеть и ждать, пока они окончательно решат, что делать с вашими винами и сырами? Или сражаться за Свободную Францию?

Роже открыл рот, чтобы возразить, но Лёха поднял руку.

– То, что ты сейчас видишь, – это трагедия, устроенная тупыми политиками. Если тебе бритиши после сегодняшнего поперёк горла – я тебя понимаю. Тут каждый решает сам. Но знаешь что? Через год-два и Союз, и Штаты вступят в войну с Германией. Без вариантов.

– Русские же за немцев? – вдруг спросил Роже.

Лёха усмехнулся той особой усмешкой, которая появляется у людей, знающих что-то, чего не знают другие.

– Поверь, Роже. Русские будут воевать. И ещё как. – Он помолчал, давая словам улечься. – Там будут ваши лётчики. Можно там летать. Если, конечно, хочешь летать, а не плавать вверх ногами.

Роже сидел на полу, вода стекала с его кожаной куртки, образуя на металлическом полу небольшую лужу. Он смотрел на Лёху, и в его взгляде смешивались злость, обида, недоверие и – где-то глубоко – искра узнавания того самого командира, за которым он когда-то шёл в бой.

Граббс хозяйственно затолкал мокрый парашют под банку и деликатно кашлянул:

– Я, конечно, извиняюсь, что вмешиваюсь в вашу глубоко личную драму… Но, может, обсудим это в менее мокром месте? А то вон нездоровая суета поднимается.

Лёха фыркнул, протянул руку Роже и помог ему подняться.

– Давай, приятель. Располагайся. Полёт до берега бесплатный, кормёжка не гарантирована, но ромом сейчас штурман с тобой поделится.

– Это с какой стати! – Граббс аж подавился; всё происходящее измельчало и отошло на задний план по сравнению с таким наглым ограблением.

Роже посмотрел на протянутую руку, помедлил мгновение и вдруг усмехнулся:

– Кокс… Ты всегда умел появляться в самый неожиданный момент.

Через пять минут гидросамолёт притормозил на мелководье у пустынного алжирского берега, и один, и так мокрый, лётчик перевалился через борт и плюхнулся в воду.

– Хиггинс, – Граббс кричал на ухо вытащенному из своего гнезда мальчишке, – ты французского лётчика не видел!

– Так он уже утонул! – в честных глазах уроженца Уэльса плескалось незамутнённое изумление. – Только парашют и смогли подобрать!

– Моя школа! – довольно крякнул Граббс. – Ром только хлещет, гад, почище нашего двигателя!

Не прошло и получаса, как «Валрус» снова занял своё место в ложе этого абсурдного театра.

Вечер третьго июля 1940 года. Небо над морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Лёха всегда считал, что на «Суордфишах», за их неприхотливость и универсальность прозванных «авоськами», летают люди особого склада – герои и самоубийцы одновременно, с железными яйцами, отсутствием нервов и пренебрежением к собственной шкуре.

Шестёрка «авосек» выстроилась в аккуратный пеленг и, не теряя времени на сомнения, пошла на удирающий «Страсбург», вокруг которого выстроилась плотная свора эсминцев.

Сто тринадцать килограммов бомбы против брони линкора – занятие, мягко говоря, неубедительное. Примерно как пытаться объяснить танку свои намерения при помощи рогатки. Если, конечно, не попасть прямо в глаз начальству – а прикокнуть всё командование на мостике – это уже из области надежд, а не расчёта.

Но британских лётчиков подобные мелочи, как обычно, не смущали.

Они зашли от солнца, спокойно, как на учениях, затем синхронно свалились в пикирование градусов под пятьдесят и сбросили свой смертоностный груз – аккуратно, почти красиво, как будто это было не бомбометание, а показательное выступление.

Внизу их выступление оценили и отработали на славу, встретив бурными апплодисментами.

Зенитки «Страсбурга» и его сопровождения заговорили разом, густо, зло и без малейшего уважения к чужому энтузиазму. Небо вокруг «авосек» вдруг наполнилось чёрными разрывами и трассами, и две машины почти сразу получили такие повреждения, что вопрос их возвращения на авианосец снялся сам собой.

Они ещё какое-то время тянули вперёд, упрямо, будто не желая признавать очевидного, а потом одна за другой плюхнулись в море, оставив за собой короткие, быстро тающие следы.

– Граббс, смотри внимательно, – крикнул Лёха, уже заваливая машину вниз. – Похоже, у нас снова есть работа. Сейчас будем героев из воды вытаскивать.

«Валрус» послушно клюнул носом и, скрипя расчалками, понёсся вниз – тяжело, неуклюже, но с тем же упрямством, которое сегодня, похоже, было общим для всех участников этого странного представления.

Глава 18
Тридцать узлов между жизнью и морем

Вечер третьго июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Зенитки «Страсбурга» и его сопровождения ударили разом – густо и зло. Небо вокруг «Суордфишей» сразу забили чёрные разрывы и трассы, и две машины быстро получили такие повреждения, что обратно им уже не светило.

Они ещё немного тянули вперёд, упрямо, а потом одна за другой плюхнулись в море.

– Граббс, смотри внимательно, – крикнул Лёха, заваливая машину вниз. – Похоже, у нас работа.

«Валрус» клюнул носом и, скрипя расчалками, тяжело пошёл в пикировании. Он не столько плюхнулся, сколько коснулся воды, подняв веер брызг, и теперь, подвывая мотором на малом газу, порулил к первой «авоське». Та покачивалась на волнах, распустив полотняные крылья, как подбитая чайка. На верхней плоскости сидели двое. Третий, привалившись спиной к фюзеляжу, держался за руку, рукава комбинезона пропитывала тёмная влага.

– Живые, – выдохнул Хиггинс, свешиваясь через борт с багром.

Лёха подвёл машину вплотную, умело погасив инерцию. Граббс и Хиггинс перегнулись через борт, подхватили сначала одного, потом второго – мокрых, злых, но целых.

Раненого перетягивали внутрь лодки с особой осторожностью, но он только шипел сквозь зубы, когда задевали руку.

– Держи, для поднятия сил, – буркнул Граббс, усаживая его на банку и вручая свою фирменную фляжку с ромом.

Легко раненый молодой лейтенант с испуганными глазами благодарно кивнул. Второй лётчик, уже устроившийся на полу, смотрел на всё происходящее с выражением человека, который только что выиграл в лотерею и пока не до конца в это поверил.

– Все? – спросил Лёха, не оборачиваясь.

– Нас трое, – ответил тот, что сидел на полу. – Все здесь. Командир, я и штурман. Он ранен.

– Принято.

Лёха не стал тянуть. Дал газ, развернул машину, и «Валрус» понёсся против ветра по вечернему морю, разгоняясь для взлёта. Набрав метров сто пятьдесят высоты, они направились к месту, где, по расчётам, упала вторая «авоська».

– Прекрасно, – мрачно прорвался сквозь шум помех голос Граббса. – Французы очухались, вон эсминец рвёт в нашу сторону…

Французский эсминец, отделившись от «Страсбурга», уже шёл к ним, разрезая воду острым носом.

Со вторым самолётом оказалось всё гораздо хуже.

Из воды торчал только хвост – вертикальное оперение с нарисованным на нём номером, кособокое, почти траурное, как надгробный камень. Вокруг плавали обломки, куски полотна, деревянные рейки, пятна масла и какие-то вещи, в которых не хотелось разбираться.

Первого лётчика они нашли быстро – голова в надутом жилете, круглые глаза, сам он неуклюже старался плыть в сторону самолёта.

Граббс перегнулся через борт, ухватил его за шиворот и на пару с мальчишкой одним рывком втянули его внутрь лодки. Лётчик плюхнулся на пол, закашлялся, встал на четвереньки, и его вывернуло прямо на днище.

– Вот спасай потом вас, таких некультурных! – скривился Граббс.

Второго пришлось искать. Лёха медленно обошёл район падения, выискивая сбитый экипаж.

В наступающих сумерках вода казалась тёмной, мрачной.

– Наверх лезь! – крикнул он Хиггинсу.

Мальчишка, не споря, забрался на крышу летающего домика, встал, вцепившись в расчалки, всматриваясь в воду.

– Вижу! – через пару минут заорал Хиггинс, уже почти забравшись на верхнее крыло. Его силуэт на фоне светлого неба был похож на памятник неизвестному матросу. – Слева по борту! Тридцать влево, голова!

Лёха мягко довернул, сбросил газ, и «Валрус», шурша по воде, подошёл почти вплотную.

Сначала показался жилет, потом рука – и только потом лицо. Вода вокруг него казалась темнее.

– Быстро! – коротко бросил Граббс.

Хиггинс зацепил его багром за ремень, подтянул ближе. Граббс перегнулся через борт, ухватил за воротник – и тут же выругался.

– Ногу… ему ногу разворотило.

Штурман на секунду открыл глаза, попытался что-то сказать, но только сипло втянул воздух и снова обмяк. Руки у него соскальзывали, пальцы не держали.

Тащили его тяжело. Мокрая куртка тянула вниз, тело не помогало. На секунду он соскользнул обратно в воду, и Хиггинс, не думая, вылез на крыло, прижимая его к борту.

Граббс и кто-то из спасённых лётчиков с трудом втянули его внутрь.

Штурман рухнул на пол, закашлялся, открыл глаза – мутные, не узнающие.

– Кэтрин… – пробормотал он и потерял сознание.

Кровь быстро пропитывала мокрую ткань комбинезона. Граббс перетянул ногу ремнём, распорол штанину и стал засыпать рану порошком из аптечки, затем быстро и неаккуратно бинтовать, полностью перемазавшись в его крови.

Граббс посмотрел на Лёху, коротко мотнул головой:

– Не знаю… Кокс, его надо в госпиталь и срочно. Боюсь, не довезём…

– Третий? – спросил Лёха, когда раненого устроили на лавке.

Граббс обвёл глазами воду, потом покачал головой:

– Нет третьего.

Хиггинс, всё ещё стоявший на верхнем крыле, медленно поворачивался, вглядываясь в сумеречную гладь. Ничего. Только обломки, маслянистые разводы и тихая, безразличная вода.

Вдалеке, правда, совсем не так далеко, как хотелось бы, светлая вспышка на мгновение осветила горизонт. Грохнуло, и над водой, метрах в пятидесяти от них, встал фонтан взрыва.

– Взлетаем, – бросил Лёха и добавил газу.

«Валрус» взревел, оторвался от воды и начал набирать высоту, уходя от приближающегося эсминца, от обломков, от того, кто остался в воде навсегда.

В кабине было тесно. Лётчики сидели на полу, прижавшись друг к другу. Тяжело раненый штурман тихо стонал. Раненый лейтенант с первой «авоськи» молчал, глядя в пол.

Кокс коротко глянул назад, на раненого, потом на Граббса:

– Куда его везём?

Граббс на секунду задумался, привычно прикинув расклады в голове:

– Лазарет нормальный только на линкорах или на авианосце. На крейсерах ещё что-то похожее есть, но есть ли там хирург… А на эсминцах – так, медпункт. Перевязать, уколоть, помереть аккуратно. Можно, конечно, и в Гибралтар сразу, но отсюда это часа два с половиной, и пока там до госпиталя довезут…

Лёха помолчал, держа машину ровно:

– Значит, «Арк Ройал»?

– Или «Худ», если ближе окажется. Там хирурги есть. – Граббс покосился на кровь, расползающуюся по бинтам. – И времени у него не так чтобы с запасом.

Лёха коротко кивнул:

– Понял. Летим к большим.

Мальчишка охрип, пытаясь вызвать хоть кого-нибудь, и стёр себе пальцы, долбя по ключу. Рация трещала, шипела, но в эфир отзываться на его усилия не собирался. Он оглянулся на Граббса, виновато развёл руками и снова упрямо уткнулся в передатчик, крутя настройки.

«Худ» и линкоры шли кильватерной колонной, ровно, тяжело, как стадо бронированных зверей, уверенных, что дорогу им должны уступать все – и вода, и люди. Узлов двадцать, не меньше, и ни малейшего желания сбавлять ход ради чьих-то проблем.

Лёха подвёл «Валрус» поближе, прошёл вдоль строя медленно, чтобы никого не пропустить. С мостика «Худа» им отмахали флажками. Много, быстро и, судя по энергичности движений сигнальщика, с большим чувством.

Граббс, прищурившись, наблюдал за этой пантомимой, шевелил губами, пытаясь перевести, потом крякнул и выдал:

– Я, конечно, не Шекспир, чтобы переводить этот морской колорит. Но в общем… послали нас. Тормозить не будут.

– Логично, – хмыкнул Лёха. – У них тут свои развлечения.

Лёха молча развернул машину и взял курс к «Арк Ройалу». Тот шёл полным ходом в отдалении, окружённый своей свитой эсминцев, и издалека выглядел несколько более гостеприимно.

Вечер третьго июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Лёха развернул «Валрус» и лёг на параллельный курс с авианосцем, пошёл вдоль борта, чуть в стороне. Корабль шёл полным ходом против ветра, и по тому, как над палубой рвало флаги и гуляли белые полосы пены у носа, было ясно – сегодня воздух работал на лётчиков.

С палубы один за другим сорвались «Суордфиши». Четыре биплана, нагруженные торпедами, разбегались на встречном ветру и – чудо – отрывались, даже не добежав до конца палубы. Винты молотили воздух, полотняные крылья на секунду зависали, потом машины уверенно поднимались, подминали под себя небо и уходили на запад, туда, где на горизонте исчезла точка удирающего «Страсбурга».

– А ветер-то сегодня вполне приличный, – крикнул Лёха.

Граббс, который давно уже не смотрел на взлетающие бипланы, побледнев, с подозрением косился на приближающийся борт авианосца.

Останавливаться и менять планы ради какого-то «Моржа» с ранеными на борту авианосец не собирался.

На палубе замелькали фигуры. С мостика замахали флажками – явно не приглашая, а скорее объясняя, куда именно им следует отправиться вместе со своими проблемами. Прожектор дёрнулся, дал короткую очередь света – тоже без всякого гостеприимства.

– Понял, понял, не ждали, – крикнул Лёха.

Лёха снова вышел на курс параллельно авианосцу, чуть впереди, и начал плавно убирать газ. «Валрус» тяжело отозвался, будто сразу обиделся на такое обращение, и стал медленно оседать. Скорость падала – сто двадцать… сто десять… девяносто… восемьдесят.

Посадочная у нас шестьдесят узлов… минус двадцать ход корабля, ещё десятка ветра – остаётся тридцать. Пятьдесят пять километров в час, если по-человечески… Должно хватить, – подумал Лёха.

Корабль шёл быстро. Но теперь разница в скорости уже не казалась настолько большой.

– Приготовиться к жёсткой посадке! – крикнул в салон Лёха.

Лётчики с «авосек», сидевшие на полу, переглянулись и молча переложили раненого штурмана на днище. Сами устроились там же плотной толпой, вжавшись друг в друга. Хиггинс вцепился в поручень турели.

Лёха чувствовал машину каждой клеткой – как она нехотя, тяжело проседает, как вибрация от мотора передаётся в педали, в штурвал, в позвоночник.

Скорость падала. Сто двадцать, сто десять, девяносто, восемьдесят. Палуба под ними росла, тяжело, неумолимо, и Лёха видел, как там внизу стихает суета. Белые жилеты сигнальщиков застыли, флажки повисли – будто и им стало ясно, что дальше всё решается без их участия.

На острове стоял посадочный офицер. Стоял и не двигался. Только смотрел – так, как смотрят на вещь, которой здесь быть не должно.

– Прекрасно, – выдохнул Лёха.

Он поймал момент.

Чуть добавил газа… сразу убрал… выровнял…

«Валрус» коснулся палубы мягко – почти ласково, но тут же взвизгнул колёсами и загрохотал по железу, напоминая, что нежность эта кусачая.

Самолёт повело вправо – прямо на остров.

– Твою мать! – выдохнул Граббс, вжимаясь в кресло.

Лёха дал ногу, коротко и точно. Машина нехотя откликнулась, качнулась влево. Крыло пронеслось мимо надстройки в каких-то метрах – настолько близко, что казалось, можно было задеть рукой.

Он перестал дышать.

«Валрус» всё медленнее полз вперёд. Формально у него даже были тормоза. На деле Лёха боялся, что согнёт педали. Он загнал машину в лёгкое скольжение, вытягивая последние крохи сопротивления.

Впереди сверкало вечернее море. Палуба кончалась.

Двадцать метров. Может, меньше.

– Давай… – прошептал он.

И вдруг всё остановилось.

«Морж» замер, тяжело и окончательно, как будто решил, что дальше уже не поедет ни при каких обстоятельствах.

Сразу стало тихо.

Лёха щёлкнул тумблером, гася мотор.

Лёха сидел, не двигаясь, вцепившись в штурвал так, что побелели костяшки. Потом, с огромным трудом, разжал пальцы.

– Командир… Ну ты и муда-а-к! – подал голос Граббс, явив новое слово в своём лексиконе. «Мудак» в отношении Кокса он, правда, иногда употреблял и раньше. – И мы вместе с тобой те ещё придурки.

Палубная команда, человек двадцать или даже больше, в жилетах, с инструментом и тросами, облепила самолёт. Спасённые лётчики попрыгали за борт.

– Медика! Срочно! – крикнули сзади.

Лёха откинулся в кресле и прикрыл глаза. Где-то за бортом, совсем рядом, тяжело гудел «Арк Ройал», ветер весело ворвался в распахнутую форточку кабины. Пахло морем.

Середина июля 1940 года. Букингемский дворец, Лондон, Англия.

Приём шёл в одном из залов Букингемского дворца – не пышный, но подчёркнуто аккуратный, военного времени. Шампанского наливали немного, лица у гостей были уставшие, но выправка оставалась прежней, словно усталость тоже входила в устав и предписывалась к ношению с достоинством. Награды уже вручили, фотографы убрали вспышки, и разговоры перешли в ту стадию, где слова произносятся тише, а значат – больше.

Сэр Стэнли Брюс, верховный комиссар Австралии в Великобритании, дожидался правильного момента без спешки, как человек, привыкший к тому, что нужный момент всё равно придёт, если не мешать ему лишними движениями. Он случайно подошёл к королю, без суеты, почти незаметно – так подходят те, кому не требуется представляться.

Накануне через канцелярию к нему попала телеграмма из Канберры – от одного из членов Палаты представителей. Фамилия Кольтман ему ничего не сказала, но прилагаемая справка была составлена благожелательно: человек состоятельный, с репутацией устойчивой, не склонный ни к панике, ни к пустым жалобам. В тексте не было ни громких слов, ни требований – лишь сухое изложение фактов и осторожное замечание, что, по мнению отправителя, имеет место недоразумение, заслуживающее внимания.

– Ваше Величество, – произнёс Брюс спокойно, почти между прочим, – могу я позволить себе небольшой вопрос?

Король кивнул. Он выглядел уставшим, но внимательным – человеком, который за последние месяцы научился слушать даже то, что не хотелось бы слышать.

– Речь идёт об одном нашем австралийце, – продолжил Брюс, – лётчике Алексе Коксе. Насколько мне известно, он официально сбил четыре немецких самолёта во Франции. По менее официальным сведениям – несколько больше, но, разумеется, оставим это на совести французов. Кроме того, он сумел самостоятельно перелететь в Британию после всех трагических событий.

Неподалёку стояла принцесса Елизавета. Четырнадцать лет – возраст, в котором тебя ещё считают ребёнком и потому перестают учитывать при разговоре, что, как правило, является ошибкой. Она держалась чуть в стороне, с видом внимательного безразличия, и слушала – не прямо, а как бы краем слуха, аккуратно, почти незаметно, внимательно развесив свои вполне достойные этого занятия уши.