Текст книги "Хеллоу, Альбион! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Лёха сел на край кровати, снял ботинки, высыпал из них песок и посмотрел на собственные носки, которые видели слишком много морской воды за один день.

– Ну что, Кокс, – пробормотал он, укладываясь на жёсткий матрас, – добро пожаловать в английский сервис.

За окном взревел «Спитфайр», коротко пробежал по полосе и ушёл в сторону моря. Стекло дрогнуло.

Лёха закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за очень долгое время можно было просто выспаться.

Глава 3
Кто же не знает старика Кокса

03 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Через час его разбудили и снова вызвали в кабинет на беседу – именно так сформулировал зашедший за ним сержант, будто речь шла о чаепитии.

Лёху представили пайлот-офицеру Фриборну – формально лейтенанту, а по виду почти мальчишке, с круглощёким лицом прилежного отличника и тем внимательным взглядом, в котором уже поселилось понимание, что учебники иногда врут. Лет двадцать, не больше, но в глазах одновременно жили азарт и осторожность.

– Пайлот-офицер Джон Фриборн, сэр.

– Лейтенант Кокс. ВВС Франции. Полагаю, уже в полной отставке. Хорошая у тебя фамилия, жизнеутверждающая, и да, можно без сэра, – кивнул Лёха.

Им велели «коротко поговорить о самолётах» – и через пять минут они уже забыли, что разговор должен быть коротким.

– Это же вы приземлились на пляже? Наши ребята из дежурной смены говорили, что у вас один мотор встал.

– Просто повезло, спасибо им, кстати, передай. А встало два мотора, – улыбнулся Лёха.

Фриборн слушал, слегка наклонив голову, как человек, которому вдруг выдали доступ к запретной библиотеке.

– И что, правда таран? – тихо спросил он.

– Ну а что делать, если пулемётов нет? – пожал плечами Лёха. – Пропеллер – это тоже прекрасный аргумент.

Фриборн улыбнулся той улыбкой, которую понимают только лётчики. Потом разговор пошёл быстрее. Они перескакивали с «Кёртисов» на «Девуатины», со скорости у земли на то, как ведёт себя машина в пикировании, с французского бардака на британскую дисциплину. Обсуждали, почему «вик» – построение удобное для парадов, но не для войны.

Потом они зависли на «мессерах». Время исчезло. А они стояли и профессионально обсуждали, как именно нужно ломать самоуверенность «мессера».

Лёха объяснял спокойно, без позы, будто разбирал неисправный мотор.

– Он хорош. Быстрый. Но не бог. Слепой сзади, например. Его можно и нужно бить. Главное – не играть по их правилам.

– Вы… сбивали их? – почти шёпотом поинтересовался Джон.

– Бывало.

Фриборн проглотил это, словно откровение.

Когда Фриборна перехватил в коридоре флайт-лейтенант Уэллс из безопасности базы и сухо спросил:

– Он лётчик?

Фриборн посмотрел на него, как на полного придурка, который усомнился в существовании неба. Субординация с трудом удержала его от более живой реакции.

– Сэр. Из нас двоих, если кто-то и лётчик… то это он.

И ушёл, мысленно уже атакуя «мессер» с заходом со стороны солнца.

Лёху привели в ту же комнату и на тот же жёсткий, исключительно военный стул. Офицер уже был другим и выглядел чуть иначе – настороженным. И, что хуже, заинтересованным.

Он аккуратно поправил папку на столе и произнёс спокойно:

– Флайт-лейтенант Артур Уэллс.

После стандартных вопросов – имя, фамилия, дата рождения – посыпались уточняющие. Где служил. С кем летал. Кто может подтвердить. Кто видел. Кто подписывал. Кто присутствовал. Бумага шуршала, перо скрипело. Пошёл второй час допроса, когда они наконец перешли к любопытным темам. В комнате стало изрядно душно.

К этому моменту Лёху уже укатали. И так длинный день, нервы на вылете, «мессеры» и один мотор над проливом… Он плюнул на политкорректность и стал отвечать почти честно, не особо фильтруя информацию.

– У вас при себе было около семидесяти пяти фунтов. Оклад младшего офицера за три месяца. Откуда у вас такие большие деньги?

Офицер поднял глаза от бумаги. Взгляд был спокойный, но цепкий.

– Мне посчастливилось быть родственником мистера Кольтмана из Сиднея и принять участие в нескольких общих предприятиях, так что да, в общем, не бедствую, – важно произнёс Лёха, слегка выпрямившись на стуле.

Он решил умолчать, что его доля – всего два процента. Зачем людям знать лишнее и волноваться.

Офицер чуть кивнул и сделал пометку. Почерк у него был аккуратный, почти каллиграфический.

– Вы подданный короны и вдруг воюете за Францию? Почему?

Лёха развёл руками.

– Волею судьбы. Да и потом, они не такие снобы и чистоплюи, как британцы, да и воевать начали несколько раньше.

Перо на секунду замерло в воздухе, покачиваясь, словно примеряясь, не поставить ли точку в судьбе одного нахала.

Лёха, не заметив опасной паузы, продолжил:

– Да и кто бы меня взял в Королевские ВВС! А во Франции республика, равенство и братство – на бумаге, во всяком случае, – вот вам и пожалуйста. Умеете – летайте.

Офицер медленно поднял голову. Посмотрел на Лёху долгим взглядом, но ничего не сказал.

– У вас при себе был немецкий пистолет-пулемёт. Откуда он у вас?

Лёха пожал плечами.

– Немецкие фельджандармы поделились.

Бровь офицера приподнялась.

– Вы получили его от немцев? – глаза особиста стали увеличиваться в диаметре.

– Ну не то чтобы прям так и получил. Пришлось сначала выстрелить им в головы.

В комнате стало очень тихо. Даже часы на стене зазвучали громче.

Усы разведчика приняли положение антенн, вытянувшись в стороны.

– Вы убили немецкого фельджандарма? Расскажите подробно.

– Троих, к сожалению. Пришлось стрелять. Я был один и только что приземлился на парашюте около Монтекорне, а они не проявили желания добровольно расстаться с таким ценным предметом.

Разведчик с некоторым удивлением выслушал историю, не забывая скрипеть пером.

– У вас в лётной книжке записано, что вы сбили три немецких самолёта.

– В этой Франции такой бардак, а уж под конец и подавно – разве всех успеют вписать?

Офицер поднял взгляд медленно, как человек, который проверяет, шутят с ним или нет.

– Вы сбили больше трёх самолётов противника?

Удивление не выплеснулось. Оно медленно наливалось на его лицо снизу вверх.

Лёха почувствовал, что лучше притормозить, и аккуратно постарался съехать с темы.

– Наверное… Разве всех упомнишь.

Перо снова остановилось.

– В лётной книжке указано, что вы пилотировали «Кёртис» и «Девуатин». А на пляж вы приземлились на двухмоторном бомбардировщике DB-7, тоже американского производства. Когда вы освоили эту машину?

Лёха чуть пожал плечами.

– Да чего там осваивать. Они все одинаковые. Ну два пропеллера, и маневрирует хуже. Зато штурмана дали – не надо самому ориентироваться.

Офицер откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок. Потом снова взялся за бумаги.

– У вас указано, что вы награждены la Médaille militaire – Военной медалью. За что?

Лёха почесал затылок.

– Это недоразумение, конечно. Меня следовало бы наказать. Мы проводили показательный бой с вашими истребителями и не загрузили боекомплект. А тут немцы. Пришлось немного таранить их самолёт. На глазах у начальства.

Перо замерло в воздухе на мгновение и снова продолжило свой бег по бумаге.

– При личном осмотре в перечне указан ещё орден Почётного легиона. Это ваш? Он не вписан в ваше удостоверение.

Лёха молча вынул орден – пятиконечную звезду с раздвоенными концами – и положил на стол. Эмаль блеснула в свете лампы.

– Дней пять назад дали. Уронил немецкий бомбардировщик в Сену. И опять же, таранить пришлось, у этих американских бомбардировщиков нет пулемётов спереди, представляете!

Офицер несколько секунд смотрел на орден, потом перевёл взгляд на Лёху, явно прикидывая, как это записать.

И песня поехала дальше. Уже под конец третьего часа безопасник вдруг спросил Лёху:

– Кто-то из британцев может подтвердить вашу личность, лейтенант? Вы кого-то тут знаете?

Лёха немного подумал, потом вздохнул, как человек, которому сейчас опять никто не поверит.

– Ваш вице-маршал авиации Плейфэр, сэр. Но тут какой момент. Я-то его хорошо знаю, а вот захочет ли он меня вспомнить, я не уверен.

Перо посетило чернильницу и на полпути к листу остановилось окончательно.

– Вы знакомы с сэром Плейфэром?

– Понимаете, вы до сих пор летаете этим идиотским построением «вик» имени маршала Даунинга. Я поспорил с Плейфэром в Реймсе – заключили пари, что мы парой «Кертисов» вынесем его тройку «Харрикейнов». Ну… и… вынесли. Он проиграл мне ящик шампанского и до сих пор не отдал. Зажал.

Пауза растянулась, как жвачка под колесом автомобиля. Особист громко сглотнул.

– Может быть, ещё кто-нибудь? Не хотелось бы беспокоить вице-маршала по таким пустякам.

Лёха снова задумался, и на лице его появилось выражение человека, которому лучше бы промолчать.

– Ну вот есть ещё Уинстон Черчилль. Но тут обратная ситуация – тут уже я торчу ему котелок. В смысле шляпу.

Офицер уставился на Лёху, как на какое-то диковинное животное.

– Простите, наш премьер-министр?

– Ну да. Его шляпу сдуло моими винтами. Теперь придётся покупать ему новую. Не знаете, сколько примерно стоит приличный котелок?

В комнате стало тихо. За окном взревел мотор самолёта.

Разведчик долго смотрел на него. Потом аккуратно сложил листы в папочку и устроил её ровно с краем стола.

– Лейтенант Кокс… благодарю вас за крайне содержательную беседу.

Лёха кивнул, улыбаясь.

– Вы обращайтесь!

03 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Флайт-лейтенант Артур Уэллс аккуратно закрыл папку. Она уже заметно распухла – несколько десятков страниц, исписанных ровным почерком, с уточнениями, поправками и вопросительными знаками на полях. Жизнь некоего Алекса Кокса упрямо лезла изо всех щелей и не желала укладываться в привычные рамки.

Его не покидало ощущение какого-то сюрреализма. Цирка. Фарса. Дурдома – как угодно.

Так не бывает.

Многолетняя служба в качестве офицера безопасности приучила Уэллса к простой логике. Один странный эпизод – бывает. Два – уже подозрительно. Три – значит, это кому-то нужно. В его работе совпадения встречались редко, а если и встречались, то почти всегда за ними маячила чья-то рука.

Но здесь всё расползалось.

Этот Кокс рассказывал охотно. Без запинок. С такими деталями, которые трудно, а пожалуй, невозможно придумать на ходу. И чем подробнее становился рассказ, тем больше он превращался в поток бардака, счастливых случайностей и откровенного идиотизма, перемешанного с вполне реальными документами, наградами и подписями.

Таран без боекомплекта. Фельджандармы под Монтекорне. Орден Почётного легиона. Премьер-министр и унесённый винтами котелок.

Уэллс снял очки, аккуратно протёр их платком и, решив, что ему необходим взгляд со стороны, вышел из кабинета.

В коридоре он перехватил врача, осматривавшего Кокса после посадки. Тот как раз снимал перчатки, уставший, но спокойный.

– Доктор, – тихо произнёс Уэллс, отводя его в сторону, – вы нашли что-нибудь… необычное?

Врач посмотрел на него с лёгким удивлением.

– Ну что вы хотите, Артур. Человек вырвался из мясорубки. Можно сказать, был за гранью. На его глазах убили стрелка, ранили девушку. Они долетели и не разбились. Это серьёзная острая стрессовая реакция.

Уэллс молча слушал.

– В подобных случаях возможны элементы диссоциативного состояния, – продолжил врач. – Псевдологические наслоения, фрагментарная дезориентация, иногда даже конфабуляции. Не ретроградная амнезия – память у него как раз работает. Скорее наоборот, мозг пытается упорядочить хаос и временами достраивает реальность.

– То есть он может искренне верить, что знаком с премьер-министром? – спокойно уточнил Уэллс.

Врач пожал плечами.

– В состоянии сильного нервного перенапряжения человек способен придавать реальным событиям чрезмерную значимость. Возможно, он действительно видел мистера Черчилля. Вряд-ли он даже говорил с ним. В таком состоянии детали разрастаются до масштаба легенды. Через неделю-другую всё может улечься. Нервная система придёт в равновесие.

– А если не придёт?

Врач посмотрел на него чуть серьёзнее.

– Это маловероятно, но тогда и будем разбираться.

Уэллс выдержал паузу.

– Летать он сейчас может?

Врач усмехнулся.

– Чисто технически – к вашему удивлению, может. Даже более того, в подобных состояниях организм мобилизует все ресурсы. Адреналин, концентрация, реакция – он может летать лучше, чем в мирное время.

– Ну а знакомство с мистером Черчиллем? – видимо особиста никак не отпускал этот вопрос.

Врач на секунду задумался, затем позволил себе лёгкую улыбку. И вдруг рассмеялся. Не громко, но по-настоящему.

– Разве это, в сущности, мешает сбивать гуннов?

Уэллс не откликнулся на смех. Он лишь кивнул, глядя в сторону окон, за которыми снова ревели моторы.

В его работе существовало множество категорий – вражеский агент, двойной агент, подозреваемый, коммунист или фашист, сочувствующий, и даже лицо, представляющее угрозу безопасности.

Категории «Кокс» в инструкциях пока ещё не было.

04 июня 1940 года. Дом № 10 на Даунинг-стрит, Лондон, Великобритания.

Набор телеграфных запросов начал свой путь из-под аккуратного пера флайт-лейтенанта Артура Уэллса, офицера безопасности базы Манстон, с сухими формулировками и без лишних прилагательных.

Среди них была одна, судьбу которой нам будет интересно проследить.

Сигнал ушёл по военной линии связи на юг, в штаб Командования и далее в Министерство авиации – в здание на Кингсуэй в Лондоне. Там его приняли в комнате телетайпов, где несколько операторов, не поднимая глаз, непрерывно отбивали войну короткими фразами.

Телеграфистка – молодая, с аккуратно собранными волосами – пробежала текст взглядом, приподняла бровь и передала ленту старшему смены. Тот перечитал уже внимательнее, тихо хмыкнул и, не крутя у виска, но весьма близко к этому, пробормотал:

– Манстон опять развлекается.

Однако формальности требовали движения дальше. Запрос переслали в секретариат Министерства, откуда его, с пометкой «проверить через соответствующие каналы», переправили в Кабинетный офис – в те комнаты, где тонкие папки с пометкой «срочно» лежали поверх толстых папок с пометкой «вчера».

Дальше телеграмма попала в Военную комнату на Даунинг-стрит, 10.

Сначала её приняла дежурная телеграфистка. Затем она легла на стол старшего смены, который, прочитав текст, покачал головой и передал бумагу адъютанту премьер-министра – капитану (уже настоящему армейскому капитану, не какому-то авиационному флайт-лейтенанту) Джону «Джоку» Колвиллу, личному секретарю мистера Черчилля.

Колвилл быстро пробежал строки и недовольно фыркнул.

– Чем только не забивают себе голову на Манстоне. Уинстону сейчас просто заняться больше нечем…

Он бросил телеграмму на край стола, собираясь заняться более насущными делами. Франция рушилась. Дюнкерк заканчивался. И где-то в Кенте офицер безопасности проверял, действительно ли некий лётчик знаком с премьер-министром.

В этот момент дверь приоткрылась.

Уинстон Черчилль, уставший, но по-прежнему собранный и с той упрямой искрой иронии в глазах, вышел из кабинета размять ноги.

Он заметил, как Колвилл, слегка раздражённый и пыхтящий, перечитывает какую-то бумагу.

– Что у нас там, Джок?

– Манстон, сэр. У них очередной французский герой. Утверждает, что вы его знаете лично.

Черчилль протянул руку.

Бумага перекочевала к нему. Он прочитал текст, задержался на строчке про унесённый винтами котелок, и на его лице медленно появилась улыбка. Та самая – с прищуром и лёгкой насмешкой над миром.

Он поднял взгляд, но смотрел будто сквозь стену, в сторону пролива, где ещё гремела эвакуация.

Затем посмотрел на Колвилла и, чуть усмехнувшись, добавил:

– Ну разумеется. – Сигара пыхнула вонючим дымом. – Кто же не знает старика Кокса!

Колвилл замер в шоке.

Черчилль аккуратно вернул телеграмму.

– Ответьте им, что я знаю лейтенанта Алекса Кокса из Франции, который едва не обезглавил меня винтами своего самолёта.

И, уже улыбаясь, как чеширский кот, добавил:

– Напомните-ка этому лейтенанту… – он нагнулся и прошептал пару слов адъютанту.

С этими словами он развернулся и негромко что-то напевая вернулся в кабинет, оставив за собой шлейф сигарного дыма и ощущение, что война, при всей своей тяжести, всё ещё оставляет место для иронии.

05 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Флайт-лейтенант Артур Уэллс, Intelligence Officer на авиабазе Королевских ВВС, стоял у окна и смотрел, как очередной «Харрикейн» с грохотом касается полосы Манстона. Он позволил себе редкую роскошь – тихо порадоваться месту службы. Манстон – это лётчики. Шумные, дерзкие, пахнущие маслом и табаком. Их можно проверять, расспрашивать, подозревать – но в конце концов всё решает воздух. Врут они плохо, воюют честно, а максимум вреда, который способны причинить государству, – это нажраться в сопли и разнести местный паб. В который раз.

Вот в Дувре или Рамсгейте сейчас шла адская работа его коллег – разрозненные части, люди без документов и сброд всех европейских армий. Там поток, там хаос, там можно раствориться в панике. А здесь – всего лишь один австралиец с французскими орденами и подозрительным знакомством с Черчиллем. Уэллс снял очки и вздохнул. Да, Манстон – почти курорт. Почти.

Затем он с сожалением посмотрел на телеграмму. Так, словно она только что обрушила небо на землю.

Текст был коротким. И именно поэтому убийственным.

Офис премьер-министра подтверждал, что мистер Черчилль знает лейтенанта Алекса Кокса. Из Австралии.

Уэллс перечитал строку ещё раз. Потом перевернул лист, словно надеясь обнаружить на обороте приписку: «Шутка. Проверка бдительности». Приписка была и какая. Но лучше бы её не было.

В его аккуратном, логичном мире всё имело место.

Подозреваемые – в одну папку. Агенты – в другую. Идиоты – в третью.

И вот теперь сам премьер-министр подтверждает знакомство с объектом проверки.

Уэллс медленно снял очки. Мир стал слегка расплывчатым, что на секунду показалось честнее.

– Хендерсон, – крикнул он с интонацией, с какой вызывают человека, когда рушится цивилизация, – зайдите ко мне.

В кабинет вошёл его заместитель – аккуратный, старательный и ещё верящий, что инструкции существуют не зря.

– Сэр?

Уэллс молча протянул ему телеграмму.

Хендерсон прочитал. Перечитал. Осторожно и вопросительно посмотрел на начальника.

– Сообщите лейтенанту Коксу, что проверка завершена. И постарайтесь проявить наше традиционное британское радушие. В ваших лучших формулировках.

– Да, сэр. – Хендерсон осторожно кивнул, будто боялся спугнуть реальность.

Когда дверь за заместителем закрылась, Уэллс ещё секунду сидел неподвижно. Потом аккуратно сложил телеграмму в папку, застегнул её и встал.

– Машину к выходу, – коротко бросил дежурному сержанту.

– В Лондон, сэр?

– В Лондон, – подтвердил Уэллс.

У него внезапно появились дела в отделе контрразведки Королевских ВВС.

05 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Через пару дней, когда Лёха уже начал подозревать, что про него забыли и оставили в покое, за ним снова прибежал посыльный – теперь его вызвали в штаб.

– Лейтенант Кокс, – начал заместитель главного особиста, перебирая бумаги, – проверка проведена. Мы, разумеется, оставляем за собой право на любые необходимые дополнительные формальности, но с этого момента вы можете свободно перемещаться по территории базы. У командира базы получите предписание, куда вам двигаться дальше.

Лёха молча кивнул.

Офицер перевернул последний лист, задержался на нём на секунду и, несмотря на ту особую профессиональную деформацию восприятия, которая неизбежно сопровождает службу подобного рода, уголки его губ всё же дрогнули.

– И ещё одно. Мне поручено передать вам личную ремарку.

В комнате стало тихо. Даже печатающий что-то сержант у стены поднял голову.

– Премьер-министр просил напомнить вам… насчёт шляпы.

Глава 4
Охотник на двуногую дичь

05 июня 1940 года. Паб «Джолли Фармер», Кент, Англия.

После обеда появился Джон Фриборн – слегка взъерошенный, как будто всё это время собирался с духом и наконец решился. Он остановился у двери барака, неловко переступил с ноги на ногу и произнёс с той официальной серьёзностью, за которой всегда прячется смущение:

– Мистер Кокс! – заметив укоризненное выражение лица Кокса, он смутился ещё больше и выдавил: – Алекс…

– Да можно просто Кокс! Тебе не запоминать, а я привык.

– Если вы… то есть если ты, Кокс, свободен вечером… в общем, ребята собираются в пабе.

Пауза повисла на секунду.

– В «Джолли Фармере». Это тут, на краю аэродрома.

Название прозвучало так, будто речь шла о стратегическом объекте.

Лёха кивнул. Хотя паб – это всегда стратегический объект.

«Джолли Фармер» оказался маленьким, типично английским домиком из побелённого кирпича, с низкой крышей и вывеской, на которой краснощёкий фермер улыбался так безмятежно, будто не знал о существовании Люфтваффе. Окна светились жёлтым, обещая тепло, а изнутри тянуло жареной рыбой, пивом и густым соусом.

Внутри, несмотря на войну, подавали «фиш энд чипс» – треску в кляре с картошкой, щедро завёрнутую в газету, и «сосидж энд маш» – сосиски с пюре, политые тёмным луковым соусом. Сосиски, правда, были слегка подозрительными, такими мучнистыми, что мясо в них угадывалось с трудом и скорее по памяти, чем по вкусу, но после вылета и это считалось деликатесом.

Лётчики сидели тесно, шумно, спорили не о немцах и войне, как можно было бы ожидать, а об официантках в столовой и футболе, и на секунду казалось, что всё это – просто шумный клуб людей, которые слишком любят выпить.

О футболе же спорили всерьёз, почти с тем же жаром, с каким днём обсуждали заходы на «мессеров». Жалели, что чемпионат остановили, что теперь вместо нормальной таблицы – какая-то военная самодеятельность и что так и не выяснили, кто в этом году был бы сильнее – «Арсенал» или «Эвертон».

Казалось, что исход чемпионата волнует их куда больше, чем исход кампании во Франции.

Kentish bitter тёк в кружки янтарной струёй, плотной и упрямой, как сама Англия.

Лёха, не обращая внимания на подколки, заказал себе Guinness. И теперь в его кружке пенилась густая, почти чёрная жидкость с кремовой пеной, занимающей весь стакан и медленно оседающей ровным кольцом.

Лёха сделал первый глоток и на секунду замер.

Guinness был тёмным, сухим, с отчётливой горечью жжёного зерна – честный, безо всяких фокусов. Пена легла неровной шапкой, не той густой кремовой лавиной, которую он когда-то любил в будущем, когда тёмная полоса поднималась снизу вверх, будто кто-то медленно проявлял фотографию. Здесь просто налили – и всё. Гиннес был чуть резче, чуть грубее, с живой углекислотой и без бархатной мягкости азота.

Лёху познакомили с Адольфом «Sailor» Маланом, известным как «Sailor» Малан, командиром 74-й эскадрильи «Тигров», когда в «Джолли Фармере» уже гудело плотным, добротным шумом лётчиков.

Малан сидел спокойно, почти неподвижно – крепкий, широкоплечий, с квадратным подбородком и внимательными серыми глазами, в которых не было ни суеты, ни необходимости что-либо доказывать. До авиации он служил в торговом флоте. Моряк, который пересел в истребитель.

– Ну что, – чуть улыбнувшись, сказал Малан, поднимая кружку, – чтобы у нашего премьера не кончались шляпы… И чтобы всегда находился кто-нибудь, способный их сдуть.

Фриборн покраснел. Лёха усмехнулся. Байка разнеслась по аэродрому со скоростью пожара, обрастая фантастическими подробностями.

И «Джолли Фармер» одобрительно загудел, как мотор перед взлётом.

Первая кружка закончилась достаточно быстро. В начале второй разговор быстро ушёл к полётам и войне.

– Немцы летают четвёрками, – спокойно ответил на кем-то заданный вопрос Лёха. – Две пары. С превышением. Верхняя пара прикрывает нижнюю. Да и французы тоже уже перешли на пары.

Малан чуть прищурился и произнёс:

– Ну, французы не могут служить примером, а немцы – это серьёзно, да… Но у нас тройка – «вик».

Гиннес сделал своё дело и зашумел в голове. Лёха усмехнулся.

– У тебя же две руки? Видишь? Ведущий и ведомый. Третьей руки, торчащей из задницы, не наблюдается же?

За столом прыснули.

– Не, я согласен, есть люди, у которых они обе торчат прямо оттуда. Но опять же – только две!

Малан улыбнулся, и в уголках глаз что-то дрогнуло.

Дальше разговор свалился в обсуждение тактических приёмов, и в итоге лётчики перешли на практические показы руками.

Лёха позвал Фриборна.

– Джон! Будешь летать за нас в паре! Мои две руки и твои – уже четвёрка из двух пар!

Фриборн, несколько смущённо, встал.

– Сэйлор! А вы летаете тройками, – Лёха указал на крепыша напротив. – Прячь за спину руку – вот тебе и тройка.

Смех усилился.

– А ты и ты – вторая тройка. Поехали!

И в центре паба развернулся «воздушный бой». Две тройки пытались держать строй, оглядывались через плечо, путались в воображаемых траекториях. Две пары действовали проще – расходились, легко перестраивались, прикрывали друг друга, «атаковали» с превышения.

Кто-то опрокинул пиво, кто-то сбил бюст какого-то хмыря с каминной полки.

Однозначного победителя определить не удалось – каждая сторона утверждала, что сбила противника минимум трижды. Но Малан молчал чуть дольше обычного.

– Да, в парах… что-то есть, – наконец произнёс он.

Лёха не удержался.

– Да и потом. У тебя двенадцать самолётов – это либо всего четыре тройки, либо целых шесть пар. Чувствуешь разницу?

Лёха положил купюру на стойку.

– Всем пива за мой счёт!

Это вызвало такой подъём боевого духа, какого не добивались никакие приказы штаба. Bitter снова полился в кружки – густой, терпкий, почти военный.

– За Короля! – крикнули разом и глухо стукнули кружками.

– За хвост австралийских кенгуру! – добавил Лёха, вызвав взрыв смеха. – Единственное существо, которому, говорят, трудно отступать. Хвост очень мешает!

И «Джолли Фармер» загудел, как мотор перед взлётом.

05 июня 1940 года. Паб «Джолли Фармер», Кент, Англия.

Паб к этому часу уже заметно стих. Шум сбился в ровный гул, как мотор на малых оборотах, и в зале остались те, кто либо не спешил домой, либо не имел куда спешить. Перед Маланом стояла почти нетронутая кружка – завтра на вылет. Перед Лёхой – он честно не очень помнил, какая по счёту, и он обращался к ней с уважением человека, который ценит жидкие британские традиции.

Малан не уговаривал – он излагал. Франция формально ещё воюет, но её фронт трещит, как старый фюзеляж. Кокс числится лейтенантом у французов по контракту, однако по паспорту он подданный Короны. Австралиец. Безопасность, по его словам, дала добро, но аккуратно приписала какую-то гадость: требуется переучивание на современную технику и подтверждение квалификации перед назначением в строевую часть.

– Летать-то ты умеешь, – спокойно уточнил Малан, – но не на наших самолётах и не по-британски.

Сразу в боевую эскадрилью его не пустят. Придётся пройти учебную часть – пару недель переподготовки. Радиообмен, процедуры, построение. Это Британия и бумаги, а они любят порядок.

– То есть меня научат снова летать треугольником? – с лёгким хмелем в голосе поинтересовался Лёха.

– Попробуют обязательно, – без тени улыбки ответил Малан.

Звание. Возможно, придётся начать и с понижения. Французский лейтенант автоматически британским не становится. Могут временно взять как Pilot Officer – минимальное офицерское звание – на испытательный срок. Здесь Лёха только кивнул – в общем-то звание ему было совершенно без разницы.

– Я поговорю завтра с адъютантом станции. По окончании при распределении укажи семьдесят четвёртую эскадрилью, – добавил Малан уже тише. – Остальное я сделаю.

Лёха покрутил кружку, подумал секунду и усмехнулся:

– Лады.

Они чокнулись. Без тостов и без театра. Решение было принято, как принимаются хорошие решения – спокойно и без лишнего шума.

06 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Утром его вызвали в штаб с той особенной вежливостью, которая не предполагает отказа. Сержант постучал в косяк транзитного барака и сообщил, что с ним хотели бы срочно поговорить.

В кабинете адъютанта базы – странная должность, подумал Лёха, – было прохладно и аккуратно. Бумаги лежали стопкой, перо – строго по линии стола, а сам адъютант производил впечатление человека, который искренне верит в спасительную силу формуляров.

Лёхе просто предложили подписать контракт с Королевскими ВВС. Без драматических речей и фанфар – вы же австралиец, значит, подданный Короны, почти британец. Идёт война, метрополия в опасности, нам пилоты нужны, вот чернила, вот тут мы видим вашу подпись.

Он спросил про французский контракт, и на него посмотрели с лёгкой, почти отеческой жалостью.

Сегодня шестое июня, лейтенант. Немцы уже под Парижем. Через две недели ваш контракт растворится вместе с их страной.

Аргумент был убедительный.

Ему выдали предписание в Центральную лётную школу в Апавоне, в Уилтшире.

– Вас рекомендовал сам командир «Тигров» Сэйлор Малан. Это лучшая лётная школа Королевства. Постарайтесь там нас не опозорить, – заметил адъютант без улыбки.

К предписанию прилагались билет на поезд, скромные суточные и возможность получить назад свои французские вещи.

Затем возник вопрос об оружии. Через десять минут в комнате появился сержант-оружейник и выложил на стол Лёхин МП-38 и «Браунинг» в кобуре. Наступила любопытствующая тишина. Не часто в лётной части появляется огнестрельное оружие противника.

К удивлению собравшихся Лёха спокойно взял автомат и привычным жестом забросил его себе на плечо, поинтересовавшись, впишут ли его в новое свидетельство.

Лёха неожиданно для себя порадовался, что тогда поддался на уговоры Поля и вступил во французское общество охотников. На губах мелькнула шальная улыбка – вспомнилась невеста Поля, кричащая над дохлой лошадью лесника про своего «оленя». Окружающие, правда, несколько нервно отреагировали на этот оскал свежепринятого лётчика с немецким автоматом на плече.

– Одичали вы совсем на этом своём острове, – подумал Лёха.

– Сэр! – первым пришёл в себя оружейный сержант. – Мы не можем отдать вам автомат. С таким предметом по британским платформам не разгуливают. Это трофей, и теперь он принадлежит Его Величеству.

– Британия конфискует моё охотничье имущество? Вот запись в охотничьем удостоверении, – искренне удивился Лёха.

Сержант задохнулся вопросом, адъютант беспомощно уставился на нашего нахала.

– Но, сэр, в Англии охотничьи ружья не стреляют очередями.

– Это специальная континентальная модель, – серьёзно пояснил Лёха. – Для крупной дичи.

– Автоматический огонь, складной приклад, немецкое клеймо. На какую, всё-таки, дичь? – адъютант не мог поверить сигналам от своих барабанных перепонок.

– На двуногую дичь, – невозмутимо уточнил Лёха. – Крупная, шумная, в серо-зелёной шкуре, стадная. Рога бывают на касках. Повадки простые: жрёт сосиски, любит пиво и гадит где попало. Особенно хорошо берётся короткой очередью.