Текст книги "«Тигры» на Красной площади. Вся наша СМЕРТЬ - игра"
Автор книги: Алексей Ивакин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
– Ой, а угостите дам водкой… – голос из кустов акации. «Акация» – это не только самоходка. [47]47
2С3 «Акация»(Объект 303) – советская и российская 152-мм самоходная артиллерийская установка. Несмотря на то, что задание на разработку самоходной гаубицы 2С3 «Акация» официально было выдано свердловскому машиностроительному заводу «Уралтрансмаш» постановлением ЦК КПСС и СМ СССР № 609–201 аж от 4 июля 1967 года, на вооружении стоит до сих пор. А что? Штука-то хорошая в умелых руках. А если руки кривые – тут и «Т-90» не поможет, как показала арабская практика. Кстати… В Штатах тоже штук шесть есть.
[Закрыть]Это еще и растение такое. Красивое… Как самоходка… Впрочем, отвлекся. Я, значит, в кусты ныряю, Смотрю… О! Да их тут много! «Вот же мужики обрадуются, когда я им девок на десерт приведу!» – мелькает олигофреническая мысль. Тут я включаю обаяние – хотя смысл? Все равно не видно ни зги:
– Девочки, а пойдемте к нам на базу!
– А нас тут много… – нежный шепот из кустов.
– Сколь? – напрягаюсь я.
– Две…
– Фигня. Нас – десять! – гордо отвечаю я, и дамы радостно соглашаются.
Потом мы идем. Я обеих веду под руки по буеракам каким-то. Херню какую-то на уши вешаю. Ну, все как положено.
Приходим.
Девкам говорю:
– Погодьте! Сейчас будет вам десять мужиков!
Захожу в дом. Включаю свет. Мужики в разнообразных позах храпят, убитые зеленым змием.
– Отряд, подъем! – ору я. – Командир вам баб привел!
В ответ в меня летит сапог, раздается мат и снова храп…
Так… Подвели меня робятки… Придется за десятерых отдуваться… Хотя?
Бужу Захара, то есть Раббита, – тот еще блядун. Поэтому и позывной был: «Кролик». Ладно, ладно. Понимаю. Что не был, а есть. Заодно и ротный, то бишь отрядный, медик. Да какой из тебя медик, прости Господи? Так, мелкое недоразумение в штатном расписании. Рок-н-ролл в армейском, то есть в туристическом, штатном расписании.
– Кролик! Крол, просыпайся! Я баб привел! – говорю я ему.
– Красивые? – бормочет он сквозь сон, не открывая глаз.
– Не видел еще!
– Разглядишь – буди! – и дальше спать.
Козел, как и все мужики.
– А вот хрен! – мстительно отвечаю я и выхожу во двор.
А на улице – холодно. Куда девок-то девать? Они задрогли насквозь.
Да, кстати сказать, готовили мы на костре, прямо во дворе. Ну, я к костровищу девок и повел. И такой весь мачо – давай очаг разводить. Дровишки, береста… А береста была на пнях, с коих мы ее сдирали. На них и сидели. Вот давай я эту бересту сдирать, а одна из девок вдруг схватила топор и с криком:
– ЩА Я ТЕБЕ ПОМОГУ!! – как уебала по пню, но промазала. Мимо планеты, правда, не промахнулась. Это любому сложно.
От крика того загавкали собаки в соседних дворах. Мужики мои же – не проснулись. Крепкие парни. Ну, развожу костер, девок разглядел – красивые! Даже котелок поставил – типа я вам, бабы, сейчас грог сварю. Ага. Грог… Чаю заварю да водки наплескаю – вот и весь грог. И чего-то вдруг палец заболел. Мизинец на правой руке. Тупая такая боль, будто ударился обо что-то. Ну, ударился и ударился. Какая херня? Лучше девок поразглядывать, выбирая. Одна такая побольше и говорливая. Другая такая покрасивше, но молчаливая. Которая говорливая вдруг просит гитару принести. А я ведь мачо! Я ведь – могу! Ну, пошел за гитарой в дом и по пути думаю:
«Так… Которую брать? По уму – надо ту, которая менее красива. От нее процесс лучше. Страшные, они как в последний раз ябутся. А которая из них менее красива? Непонятно еще… С другой стороны, в таких деревнях опасно ебстись. Завтра понабегут родственники с криками: „Это залет, зятек!“ – и чо делать? А до конца вахты еще десять дней… Хм. Дилемма. Бляха, а чо это у меня штаны мокрые?»
Решаю, значит, эту теорему Пифагора, захожу в дом, включаю свет – а как гитару-то искать?
И охреневаю от количества крови на правой руке. Гляжу на ноги – правая штанина из зелено-пятнистой в какую-то бурую превратилась.
Смотрю на пол. А там ровная такая дорожка из крови. И с выключателя капает. Перевожу взгляд на выключатель и…
От я удивился!
Значит, на мизинце правой ладони скальпированная рана. Ну, мясо и кожа с верхней стороны снята и скукожилась в районе ногтя. И кость белая сквозь кровь.
А боли нет.
Ну, я и так-то боль плохо чувствую, а тут еще наркоз…
Бестолковая баба топором мне по пальцу, оказывается, захреначила.
И мысль в башке:
«Надо у Крола бинт попросить. А то если я полезу в его рюкзак – усвинячу все кровищей. Недобро».
То, что я его спальник усвинячил потом – это несчитово.
Трясу Раббита за плечо:
– Эй, дай бинт!
Он, приподняв голову и разлепив один глаз (честно не помню, какой именно):
– Командир, да ты достал уже, иди нахер! НАХЕР, Я СКАЗАЛ!
А я же весь такой добрый, хоть и в звании старшего лейтенанта:
– Ну, нахер так нахер… Ты спи, Кролик, спи.
На самом деле, что я к человеку пристал? Спит же он! Думаю, что у меня где-то носки чистые были. Сейчас замотаю, резинкой перетяну и нормуль! Пошатываясь, иду к своему рюкзаку.
Тут до Кролика чота доходит и он подымает голову. Картина маслом. Командир, окровавленный, как корова после убоя, ходит по избе. Под мышкой у него гитара, и след кровавый стелется. Везде.
– Ох, гребаный же ты насрать!
Минут через пять медик мне делает повязку, все дела, и мы идем к костру. Добрый я и охреневший от такого внезапного расклада Раббит.
А я, дурак дураком, водку у костра оставил. Обе бутылки. Пока меня спасали, девки одну и выжрали. Без закуски. Без запивона. И сидят как ни в чем не бывало. Вот как молока попили.
Но одну оставили. Вежливые.
И тут мы из темноты – я с гитарой и забинтованным пальцем и Кролик с глазами филина.
А потом давай песни петь и водку дальше распивать.
Причем на гитаре играл я, ага.
А потом чета палец стало дергать как-то.
Девка, которая топором бахнула, вдруг озаботилась:
– Ой, это я тебе так?
– Не, это меня в лесу гаубица ранила, – успокаиваю я ее.
И тут я начал трезветь…
Стало больно. А она охает:
– Ой, ой…
– Не сцы, – говорю. – Женщина! Раббит один из лучших врачей нашей Кировской краснознаменной и орденоносной области!
Он аж челюсть на землю уронил. Он же этого не знал. А откуда может знать студент третьего курса факультета «География», что он лучший врач? Ему же до этого никто не говорил.
– А у вас специализация какая? – жадно интересуется девочка.
Крол ответить не успел. Я ляпнул бухим языком:
– Да проктолог он…
Каково же было наше изумление, когда девка радостно спрыгнула с пня и начала снимать штаны:
– Ой. А у меня геморрой после первых родов, вы не могли бы посмотреть? А то я на операцию боюсь ехать, потому как на третьем месяце я!
Раббит на меня так недобро посмотрел и пошел за разноцветным спиртом, потому как водка в этот момент кончилась.
Девки пили как олени на водопое.
А меня чота понесло. Я этой бабе дурной посоветовал спиртовые компрессы делать на больное место.
Суровая беременная женщина, да…
Постепенно светало. Надвигалось второе мая, мы трезвели, бабы не пьянели… наконец, я разглядел, кого я привел в дом.
Годзиллы красивее. Не, которая молчаливая еще ниче, если глаза закрыть. А вот та, которая беременная с топором…
– Ладно, девочки, пора спать, – решился Раббит.
– Ой, мне домой надо, – сказала вдруг беременная. – Иначе меня муж убьет. Я уже три дня дома не ночевала! Мальчики, проводите меня, пожалуйста!
Молчаливую мы отвели в дом и уложили в кролячий спальник.
Беременную с геморроем пошли провожать.
К дому ее пришли уже трезвые.
– Мальчики! А давайте вы в гости зайдете? А то муж у меня такой сердитый. А при вас он будет добрее! А то в прошлый раз он в меня из ружья выстрелил, но промахнулся! А у меня водка есть! Настоящая!
Ой, как мы бежали оттуда…
Деревенская улица. Из-за заборов лают сонные собаки. Солнце встает из-за леса. Птицы чирикают. По улице бегут двое. Один – нормальный, второй руку с белым пальцем в зенит выставил.
Перед тем как войти в дом, мы дожрали фляжку и пошли спать.
Спал я плохо. Руку дергало. Поэтому я спал, вытянув руку вверх.
Орлик потом рассказывал:
– Утром просыпаюсь, смотрю… Блять! Рядом с ней Кролик. А еще рядом с ней командир лежит, с головой в спальник закутался и рука как перископ подводной лодки – туда-сюда, туда-сюда.
Я тоже потом просыпаюсь. Рука болит так, что… И температура.
– Сепсис, – важно говорит довольный «ведущий проктолог». Рядом с ним лежит сонная «молчаливая» крокодилица и время от времени вытирает губы.
– Херня какая, – важно отвечаю я. Самого трясет, блин. Похмелье, наверное. Втачиваю вместо кофею сто грамм спирта «Хамелеон», после чего меня, плавно теряющего сознание, парни тащат в местную больничку.
Шикарная, надо сказать, больничка. Корпуса с переходами, парк… И две медички. Очень, очень красивые, в отличие от вчерашних… (Эпитеты кончились).
И ну давай с меня повязку снимать присохшую. А потом в мясо тыкать палочками какими-то. В живого, между прочим, человека! Очень неприятное чувство, когда тебя за кости трогают.
– А кто это вас так профессионально обработал? – интересуется одна.
Раббит рядом стоит и гордится:
– Я чо, я ж проктолог…
– А я бы не сказала, – меланхолично отвечает другая, которая карточку заполняет.
Обработали они мне рану, уточнив перед этим – а пил ли я?
– Нет! – в один голос взревели мы с Кролом. Стекла в момент запотели, а врачихи поморщились.
– Это его гаубицей! – уточнил наш медик полевой.
Врачихи укоризненно посмотрели на него.
– Да я топор уронил нечаянно… – повинился я.
В рану запихали какую-то резинку. Начали заполнять журнал.
Это был первый и последний случай, когда я разобрал почерк врача.
Записи там были такие:
«Двадцать пятое апреля. Иванов. Москва. Огнестрельная рана живота».
«Двадцать шестое апреля. Петров. Проникающее ножевое ранение в грудную клетку».
«Второе мая. Измайлов. Киров. Рубленая рана топором».
А чо нам, вятским? Мы на полу сидим, не падаем и семеро топора не боимся. Не то что салабоны питерско-московские.
Да, еще вкололи чего-то.
Потом я спал еще сутки на базе, изображая рукой подводную лодку. Третьего же числа мы снова уехали в лес.
Молчаливая девка так с нами до отъезда и сидела, приставая ко всем, кто под губы подвернется. А мы что-то брезговали ею.
А палец? Да на месте палец, только ноет, собака такая, в сырую погоду, надкостницу тогда тоже задело. Но я привык, не замечаю уже.
* * *
– Врешь, – усомнился Лисицын.
– Врет, врет, – засмеялся Раббит. – Все не так было. Не южный Ямал, не топор, и не две беременные бабы.
– И ты не ты? – покосился в его сторону майор.
– Конечно. Я же не проктолог?
– Таки да… Ты больше по гинекологии специализируешься…
И майор Измайлов снова пошевелил угли в костре:
– Где там Прохор, интересно?
ГЛАВА 20
Макс снова повертел в руках медальончик. Кажется, что все дело в нем…
Унтершарфюрер был весьма подкован в вопросах германского оккультизма. Еще бы. Лекции про «Черное Солнце» в учебном лагере им читали лучшие преподаватели из «Анненербэ». Черное Солнце… Незримый центр Вселенной. Причина и начало бытия. Арийского бытия. Оно светит только избранным. Только нордическим народам. Его могут узреть только высокодуховные люди с помощью медитации и массажа щитовидной железы. Те же, кто увидит Черное Солнце, будучи негерманцем – станет безумным. А еще заставляли учить «Эдду» наизусть.
– Фарбаутр, бог молний, помоги мне! – шепнул Макс Фольксфатер, пристально глядя на медальон.
И…
И ничего не произошло.
Унтершарфюрер закрыл глаза, потер горло, слегка помассировав кадык. И на древнегерманском медленно произнес:
И опять – ничего. И тут Макса осенило. Нужна кровавая жертва. Иначе, он не вернется домой. Причем, не просто кровавая. А огненная. Иначе боги не внемлют.
Эсэсовец поднялся. Проверил магазин своего верного «МР». Отлично. Надел на левую руку асбестовую перчатку и, взявшись за ствол, медленно пошел вдоль обрывистого берега небольшой реки. Шел он недолго. Метров пятьсот, пока не вышел к небольшому поселку, состоявшему из двухэтажных деревянных бараков.
«То, что надо», – подумал унтершарфюрер Фольксфатер.
Из ярко освещенного углового окна доносились пьяные песни.
– Руссише швайне, – пробормотал Макс и достал из подсумка гранату с длинной ручкой. Нет… Все-таки русские – варвары. Вместо того чтобы как все нормальные люди отмечать праздники в пивной – эти пьют водку дома. И еще свои варварские песни поют, вместо «Хорста Весселя». И ногами топают с остервенением каким-то славянским.
Нормальные европейцы в пивных праздники отмечают, распевая «Хорст Вессель» и стуча кружками по столам.
Макс отвинтил колпачок на рукоятке. Выпал длинный шнур с фарфоровым шариком. Эсэсовец дернул за шнур. Подождал несколько секунд… Да, по инструкции граната должна была взорваться через пять секунд. В реальности же терочный запал горел до десяти. Неопытные солдаты кидали ее сразу, чем пользовались противники, нередко успевая кидать «колотушки» обратно. Нет уж… Подождем секунд пять…
Бросок! С грохотом граната стукнулась в стекло и… Отскочила? Унтершарфюрер немедленно отскочил в сторону, прячась от взрыва за кучей дров. Однако взрыва не произошло. Аммонал, видимо, слежался или отсырел. А может быть, и терочный запал из строя вышел. Стоп? А почему граната отскочила от стекла, а не пробила его? Что, русские стали ставить бронебойные стекла? Вторую гранату Макс готовить не стал. Просто встал на колено, поднял свой пистолет-пулемет и направил его на окно.
Выстрелить не успел.
Открылась дверь. В желтом электрическом свете появилась пошатывающаяся фигура пьяного русского:
– Maksimytsch? Ту? Kakogo huya w okno kamnyami pizdyaschiscih?
Из всей фразы Фольксфатер понял только одно: «Макс». И приподнялся:
– Я, я, натюрлих… – и дал короткую очередь по пьяному русскому.
И ошалел от увиденного. Почему-то пули летели медленно. Так медленно, что падали по пологой кривой к ногам русского. Макс буквально всем телом ощутил, что завяз внутри какого-то мармелада, словно муха в янтаре… С огромным трудом, пытаясь закричать застрявшим желеобразным воздухом, он приподнял ствол, и пули пошли выше и уже долетали до груди русского, но бессильно тыкались в него и орехами лещины падали на деревянный пол.
– Friz, ohuel, tschto li, sowsem? Seitschas ya tebya tak upizdyaschu…
И русский пошел словно медведь, раскинув лапы, рыча от ненависти!
Крик вдруг прорвался сквозь дремоту, и Макс проснулся от замерзлой дрожи.
Костер давно погас, и мокрый пот накрывал землю промозглым туманом.
Приснится же такое…
Впрочем, идею о жертвоприношении нужно обдумать. Кто такой воин СС? Это жрец войны. Что такое война? Это жертвоприношение для германской расы. Больше крови – больше счастья. Каждый убитый враг на фронте – новый рожденный ребенок в тылу. А если фронта нет? Тогда его надо сделать. Вот и все.
Макс поднялся с земли. Разминая затекшее от долгого лежания на земле тело, сделал несколько наклонов, потом отжимания, потом бег на месте…
Так… Время убивать и возвращаться домой. Без крови нет жизни. Это знает каждый новорожденный. И каждая мать. А сейчас Макс мать сам себе. И нужно пустить кровь, чтобы вернуться домой. Иначе – никак.
Он снова повертел странный медальон в руках. Повертел, потом, повинуясь какому-то странному чувству, надел на шею и крепко сжал его в руках. Сделал шаг и…
И мир снова изменился. Вместо замусоренной рощицы на берегу некрупной реки прямо в лицо ему смотрел выпученными глазами какой-то еврей в белом халате. А может, и не еврей, может, итальянец или румын. Этих Макс ненавидел еще больше. После Сталинграда. Черноглазый брюнет с длинным унылым носом резко отшатнулся от немца.
Короткая очередь…
Фольксфатер перешагнул через труп в белом халате. Впрочем, почему белом? Уже красном. Так… И где унтершарфюрер на этот раз? Макс огляделся.
Пустая комната.
За спиной столы. На столах снова плоские рамки, в которых дымят мультяшные танки… Три пустых кресла. Яркий свет. Итало-румыно-еврей на полу. Так…
Макс вдруг понял, что очень устал от всего этого безобразия. Если боги не хотят его возвращать в Фатерлянд, значит надо убивать здесь. Убивать по-настоящему. И помоги Один, чтобы это был не сон. Он пинком открыл дверь. За угол кинул еще одну гранату. На этот раз последнюю. И она – взорвалась. А потом пошел по коридорам, отстреливая паникующих в ужасе белохалатников, метавшихся из комнаты в комнату. Откуда-то сверху заорал металлический голос:
– Тревога! Тревога! Уровень пять!
Язык этот Макс понял сразу. Он его еще в школе учил. Язык вечных врагов вечного Райха.
Язык англосаксов.
– Ферфлюхте швайнехунд! – прошипел он, войдя в очередную комнату.
Но выстрелить не успел.
Его опередил какой-то парень, забившийся в угол и закрывавший от страха руками голову. Тоже в белом халате, но заоравший на родном языке Рейна и Одера:
– Нихт шиссен, битте!
– Ты еще кто такой? – широко распахнул белесые ресницы унтершарфюрер, но стрелять не стал. От удивления, наверное.
– Их бин…
Чучело в халате стал рассказывать. И практически с каждым словом глаза Макса становились все больше и больше.
После окончания рассказа глаза эсэсовца стали похожи на японский флаг.
– Это ты меня сейчас можешь домой вернуть?
– Да хоть в рейхсканцелярию, фюрером клянусь, майн готт!
– Фюрером не надо… А еще куда можешь?
– Да хоть в Пёрл-Харбор!
– Это еще зачем?
– Ну…. Там японцы и все такое…
– А в Москву можешь?
– В Москву? Да какие вопросы…
– В Москву, говоришь…
ГЛАВА 21
– И на самом деле, где наши влюбленные? – сказал Лисицын, плюнув в костер. Но промазал и плевок улетел в сторону вырубленного Мутабора.
– Целуются, – ответил ему Измайлов. – А руками шарят где попало. Спеть, что ли?
– Ага… Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат… – засмеялся Раббит.
Спецназовца аж передернуло:
– Терпеть не могу эту песню.
– Почему вдруг? – не понял Лисицын.
– Вот представьте себе – короткая передышка между боями. Спит смертельно уставший солдат, и где-то над ним заливается соловей. Не убитый немецкой бомбой, не спугнутый русским снарядом. Ни «мессеры», ни «катюши» не заставили его замолчать. И тут на полянку, крадучись, чтобы не разбудить спящего солдата, выползает хор имени Александрова во всех своих регалиях. Осторожненько так выстраивается в несколько рядов, дирижер медленно подымает палочку свою, солист задирает голову, ища беспокойного соловья, и… Как грянет в уши солдата словами поэта-песенника А. Фатьянова и музыкой композитора-песенника В. Соловьева-Седого! САЛАВЬИИИИ САЛАВЬИИИ НЕ ТРЕВООЖЬТЕЕ САЛДАААТ! ПУУУСТЬ САЛДАААТЫ НЕМНООГО ПАСПЯААТ! Соловей, понятное дело, заткнется, – солдаты немного поспали, и хватит! Только солдат тот, как бы он спросонья очередью по хору не прошелся. Вот лично я, к примеру, еще бы гранату кинул. А не хрен орать под ухо.
– Ыххыр! – аж захлебнулся смехом Раббит. – Ну ты, командир, скажешь.
– Тихо вы! – вдруг встрепенулся Лисицын.
– Что случилось? – спросил Раббит.
– А вдруг немцы?
– Какие немцы? – не понял Измайлов.
– Фашистские! – шепотом забеспокоился заместитель начальника самого бесполезного подразделения российской полиции.
– Вряд ли, – пожал плечами майор спецназа ФСГБ. – Их тут вчера так ухайдакали – мама не горюй!
– Откуда ты знаешь? – усомнился Лисицын.
– Не зная истории, не построишь будущее, – подал голос Раббит.
– Не понял?
– Что тут непонятного? – пожал плечами Измайлов. – Что такое история?
– Ну?
– Не нукай. Не запряг. История – это память. Вот представь себе… Решил ты под Новый год желание загадать. Такое желание – начать жизнь с чистого листа. Проснулся утром. Первого января – все. Желание исполнилось. Чистый лист. Ладно. Кухню ты найдешь. И холодильник откроешь. Даже пива выпьешь, ублажая похмелье. И сортир найдешь. И обгадишь его вчерашними салатами. Обратно возвращаешься – а в кровати какая-то баба лежит. А ты – не помнишь, кто.
– С кем не бывало! – хмыкнул Раббит.
Однако Влад не обратил внимания на реплику:
– И тут из другой комнаты дети выбегают. Трое. Пол не важен, просто выбегают. «Папа! Папа!» – кричат. И обнимают тебя за ноги. А ты не помнишь – кто это??? В панике ты убегаешь из дома… А ничего не узнаешь. У тебя памяти-то нет! Вообще! Ты свою личную историю не помнишь. Ты не помнишь, на какой цвет дорогу переходить…
– Да это вычислить можно, глядя на пешеходов! – возмутился Лисицын.
– Можно, не вопрос. Вопрос другой – ЗАЧЕМ? Зачем ты все это забыл? Не помнишь – кто ты и самое главное, зачем ты? Для чего ты живешь?
– А при чем тут история?
– А при том, мой юный друг, что народ, от человека ничем не отличается.
– Не, понимаю, но вот объясни, зачем мне знать, например, оборону Трои? А? – почесал затылок Лисицын и поежился. Зябкий морозец февраля сорок четвертого не располагал к неге, несмотря на весело пляшущий у ног костерок.
– Зачем? А зачем ты блокаду Ленинграда помнишь? Сынок, история развивает системное аналитическое мышление. Вот зачем мне надо знать, что вчера тут советские казаки в конной атаке вырезали напрочь несколько тысяч немцев? Лавой пошли – и вырезали.
– И зачем тебе это надо знать?
Раббит перебил их разговор:
– Для того чтобы знать – и ты так можешь. Или тебя так могут. И сравни результат двух атак – польской в тридцать девятом и нашей в сорок четвертом.
– Польской? – не понял Лисицын.
– Ага. Они атаковали какой-то пехотный немецкий полк, не выставивший боевого охранения, а потом их, поляков, зашедшие в тыл фрицевские танки просто расхерачили напрочь. Знаменитая же история. Не слышал, что ли?
– Нет, я историей не увлекаюсь. То есть не увлекался.
– А сейчас?
– А сейчас придется. Вот кстати, товарищ майор, расскажите мне такую фигню. Вот сейчас февраль на дворе.
– Сорок четвертого…
– Ну да, сорок четвертого. Вот сидим мы у костерка и особо не мерзнем. Это потому что мы из другой параллельности?
– Из другой виртуальности, скорее. Ну костер-то горит? Вот и не мерзнем. Что особенного?
– Да я кино смотрел документальное, так там говорили, что немцы проиграли русскую кампанию из-за мороза.
– Американский?
– Что?
– Фильм, говорю, американский?
– Ага. «Дискавери», кажется, снимало.
– Так и говорили про мороз?
– Да, мол, генерал Мороз выиграл русскую кампанию.
Измайлов помолчал, ухмыльнулся, потер щетину, начавшую пробиваться на недавно идеальном подбородке…
– Так все верно, Лисицын. Генерал Мороз выиграл войну.
– Вот!
– Подожди, Лисицын, подожди. Я хочу дополнить американцев. Ни один генерал не может выиграть сражение без армии. У генерала Мороза был в подчинении полковник Грязь. А у того подполковник Расстояние. А еще – майор Оттепель, капитан Дождь, лейтенант Бездорожье, старшина Чаща, сержант Болото…
– А рядовой? – полюбопытствовал Раббит.
После небольшой паузы спецназовец ответил:
– Рядовой Народ.
И замолчали…
– О! А вот и наши влюбленные вернулись! – оживился Раббит через несколько минут, когда в свете костерка появились Прохоров и Римма.
Влюбленные пришли как-то отчужденно, не глядя друг на друга. При этом Прохоров время от времени потирал правую щеку. Лисицын было хихикнул, но Римма одарила таким взглядом, что капитан аж подавился смешком и закашлялся.
Заворочался и Мутабор:
– Что это было? Как башка болит…
– Анестезия, сынок, – хихикнул Лисицын.
– Ладно, ребята, работаем! – скомандовал майор Измайлов.
И шагнул к поднимающемуся Мутабору, подхватил его под руки, словно помогая, неловким движением всунул медальон в руку геймеру…
Раббит тем временем буквально скользнул вокруг костра и положил руку на плечо Лисицына. Римма же, не глядя в лицо Прохорова, прижалась к следаку…
– Работаем, ребятки, работаем…
Костерок погас минут через пятнадцать, а еще через час его занесло внезапно начавшимся мокрым снегопадом…
