Текст книги "Искатель, 2004 № 12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Борисов,Вадим Кирпичев,Керен Певзнер,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Как только игуменья умолкла, на лавках ожили древние монашки и затянули плаксивыми старушечьими голосами: «Сохрани, Владыка Всесильне, от всякия прока-азы противнаго диа-аволя, от всякаго потвора, мечтания, беззако-ония и мглы нечи-и-истых привиде-ений ди-иа-аво-ольски-и-их…»

– Весьма-а, – протянул Николай Евграфович, задумчиво оглаживая бороду, – весьма любопытную историю, матушка, вы рассказали. Вот только, извините сердечно, больно фантастическую. Идолопоклонство? В середине семнадцатого столетия? И где – в самом сердце России? Слабомыслимо.

– И очень просто. – заявил Алексей Евграфович, который по ходу повествования делал какие-то пометы в маленькой книжице в потертом кожаном переплете, – а в подтверждение, что подобное возможно, вот тебе историческая цитатка. В знаменитом послании Ивана Грозного к Стоглавому собору содержится, среди прочих, наказ, «чтобы православные христиане… в рощи не ходили и в наливках бы у источников бесовских потех не творили, понеже все то – еллинское бесование и прелесть бесовская».

– Когда – Стоглавый собор, а когда – патриарх Никон, – не сдавался Николай Евграфович, – сто лет разницы!

– Хорошо, – улыбнулся дядя, – даю пример посвежее: согласно положениям первой главы «Артикула воинского с кратким толкованием», изданного в 1715 году, «идолопоклонство, чародейство наикрепчайше запрещается, и таким образом, что никоторое из оных отнюдь ни в лагере и нигде инде да не будет допущено и терпимо. И ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей, оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть».

– Сдаюсь! – поднял ладони Николай Евграфович. – И с кем я спорить взялся – с почетным секретарем Этнографического отдела Московского университета! Однако насчет сожжения ты меня, право, удивил. Я, невежа, полагал, что подобное лишь в Европе происходило. Неужели и у нас?

– Было, было, – подтвердил дядя, – конечно, не в европейских масштабах: счет не на сотни тысяч, а на сотни шел, но – было. Возвращаясь же к нашему озерному капищу, скажу следующее: поездив по многим волостям и губерниям, не раз был свидетелем, что сохраняются еще в простонародной среде отголоски прежних языческих верований. Как в изустном творчестве, так и в обрядах. Правда, в центральных землях обрядовая сторона этих поэтических пережитков из-за драконовской и, осмелюсь заявить, неумной политики Святейшего Синода… Ой, простите, матушка! – спохватился он, – зарапортовался, будто на лекции. Прощения прошу!

– Да вы не смущайтесь, – вздохнула игуменья, видимо, по-своему понявшая рискованную эскападу дяди (а может, лишь сделавшая о том вид), – я также полагаю, что негоже Церкви поощрять народные суеверия, пускай и освященные вековой традицией. Давно пора ту колоколенку упразднить… только что поделаешь? Как говорят, в чужой монастырь со своим уставом… – Мать Евфросиния снова вздохнула. – А о столь невместном поведении инока Исидора я обязательно сообщу настоятелю Серафимию.

На том стороны и порешили, и разошлись обоюдно удовлетворенные. Лишь Надя, памятуя странное состояние, что приключилось с нею у озера, мысленно возблагодарила бранчливого старца.

На следующее утро Надя проснулась довольно поздно, как раз к возвращению с речной рыбалки братьев. Те поймали с десяток ершей да трех окуней. Глеб был вполне счастлив, хотя линь ему, увы, более не попался.

Сытый, много ублаготворенный заботливостью матери Феофилы, кучер Иван, подобрав длинные полы своего одеяния, взобрался на козлы. И под напутствия вышедшей на крыльцо игуменьи семейство Рогузиных тронулось. Им во след густо гудел, благовестя к обедне, монастырский колокол.

Ни Гришка, ни тем более Костя с Леной ничего не знали про эти странные события вековой давности. Как, впрочем, не слышали они никогда ни про патриарха Никона, ни про колдуна Касьяна. А если бы знали и слышали, вряд ли это что-нибудь изменило.

Таким образом, маленький отряд «бомбистов» прошел до конца просеки и повернул направо, где, миновав оставшуюся в память о войне заполненную водой воронку, вышел на ту самую извилистую лесную тропу, с которой начался рассказ. Поскольку ехать по узкой, перевитой сосновыми корнями тропке было бы затруднительно, брат с сестрой оставили свои велосипеды прямо здесь, спрятав их в раскидистом кусту орешника.

По мере их продвижения сосновый лес сменился широколиственным, потом густым ельником. Чернушек вокруг была такая пропасть, что стоило сойти с тропы, как они, скрытые палой листвой, начинали хрумкать под ногами. Костя с Леной вновь стали выказывать нетерпение, однако Гришка посоветовал им либо заткнуться, либо возвращаться назад, естественно без него.

Высокие стебли быльника скрыли их с головой; сейчас побуревшие, летом они были увенчаны дымчато-белыми облачками соцветий, источавшими густой пряный аромат.

Неожиданно лес по левую сторону тропы отступил, а вместо него возникла сплошная непролазная стена ольшаника. И хотя тропа здесь не кончалась, а убегала куда-то дальше, Гришка остановился. Осмотревшись вокруг, он вернулся несколько назад, потом вновь прошел вперед; наконец, видимо, отыскав что хотел, удовлетворенно матюгнулся и шагнул прямо в кустарниковую заросль.

Если не знать заранее, ни за что невозможно было бы углядеть начинавшуюся за одним из ольховых кустов топковатую рыбацкую стежку, уводившую от основной тропы влево; она причудливо виляла между кочками, щетинившимися пучками острой осоки.

Местность постепенно становилась все низменнее, все сырее. В пересекаемых подростками неглубоких овражках-мочажниках там и сям стали встречаться оконца с черной болотной водой, куда при их приближении плюхались пугливые лягушки; под ногами захлюпало, и вскоре ребятам, чтобы не набрать в ботинки воды, пришлось шагать с кочки на кочку.

– Блин, – заметил Костя с легкой тревогой, – а земля-то пружинит, чисто матрац! Это че, и есть твоя болотина? А вода где? Куда мы шашку метать будем?

Вместо ответа Гришка сломил полутораметровую ветку, достав из кармана самодельный выкидной нож, заточил ее с одного конца и с силой воткнул в дерновину; почва – слой слежавшегося сфагнума – мгновение сопротивлялась, словно упругая плотная материя, и вдруг – чпок! – палка легко, без усилий ушла по самую верхушку. «Зыбь», – усмехнулся Гришка. Вышло у него зловеще-невнятное: «Выпь».

Пройдя еще с десяток шагов, ребята вышли на берег Яшкина болота. Хотя как такового берега видно не было, поскольку мощные стебли двухметрового рогоза, начинаясь посуху, стройными рядами заходили глубоко в воду, так что определить границу береговой линии не представлялось возможным. Лишь небольшой утоптанный пятачок подсохшего торфа, на котором они сейчас стояли, был очищен от растительности, вероятно стараниями редких рыбаков.

Подростки остановились, молча осматриваясь. День был не по-сентябрьски жарким, и открывшийся им пейзаж, освещаемый яркими лучами полуденного солнца, вполне мог сойти за летний: пышная трясинная растительность, плотной, непроницаемой для ветра стеной окружавшая топкий водоем, еще не приобрела краски осени, а на заднем плане вечно зеленели вековые ели и сосны; в безветренном, насыщенном влажными испарениями мареве над поверхностью стоялой воды зависли крупные стрекозы; лишь одинокое перистое облачко нарушало пронзительную синеву неба. В этом обособленном, замкнутом на самого себя мирке время будто затормозило своеобычный бег и повсеместные сезонные изменения значительно запаздывали.

На лежащем посреди голого пятачка замшелом полене, оправдывая название болота, грелась дюжина серых ящерок. Завидев чужаков, они прыснули в стороны; небольшая флотилия толстых изумрудно-зеленых квакш лениво отчалила от берега. Вдали, возвышаясь над початками рогоза, торчало несколько трухлявых бревен, походивших на сваи.

Пока ребята занимались распаковкой и приготовлением боеприпаса, Лена подступила к самой кромке воды и присела на корточки, не замечая, как особенно тонкий по краю слой дернины опасно прогибается под ее тяжестью.

Дремотная, почти целиком затянутая ряской гладь лесного озера действовала завораживающе, и девочку невольно охватило настроение сонливого покоя и умиротворения. Ей вдруг представилось, что она сидит у обширного чистого водоема… ленивая волна набегает на глинистый берег, обрамленный корабельными соснами… стволы их золотятся в косых лучах солнца… волна погоняет к берегу множество венков, сплетенных из кувшинок, купальниц, трилистников и всяких других водных цветов, но, не доплывая до суши, эти венки один за одним тонут… тонут… тонут…

Да что это с ней? Какое озеро? Сплошные осока, камыш да стрелолист. Конечно, болото. Может, когда и было озером, а теперь натуральное болото: вон, вода какая непрозрачная, темная – дно, наверное, сплошной ил… или торф… то-олстый слой рыхлого торфа, метр за метром уходящий в бездонную глубь. Что может таиться в той глубине?

Когда-то, очень-очень давно, бабушка любила читать ей одну старую сказку; сказка не была особенно веселой, но Лене отчего-то нравилась. Как же ее название? Что-то про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Вдруг, по причудливой прихоти сознания, она неожиданно ясно вспомнила несколько напевно-печальных строчек:

– Аленушка, сестрица моя,

Выплынь на бережок!

Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие,

Хотят меня зарезати…

– Рада бы я выплыти —

Горюч камень ко дну тянет,

Желты пески сердце высосали.

Это ж надо – она и не думала, что помнит их до сих пор! Там, в книжке, еще картинка была: девочка сидит, пригорюнившись, на берегу то ли затененного озера, то ли болота. «Прямо как я сейчас», – подумала Лена и склонилась к воде пониже, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Да уж, купаться здесь не станешь – попробуешь встать на дно и – засосет, утянет черт-те куда… брр! Только сонные караси да глянцево-оливковые жуки-плавунцы могут без опаски плавать в такой трясине. А пузыри на поверхности (как она сразу не заметила?) – это болотные газы… или всплывает что-то со дна? Должно быть, затонувшая коряга… нет, крупнее. Бревно? Сом?! Ай!!

– Ты чего орешь, дура? – испугался ухвативший сестру за рукав Костя.

– Ты меня чуть в воду не столкнул! – возмутилась Лена и запоздало добавила: – Сам дурак.

– Я чуть не столкнул?! Да я наоборот тебя оттаскиваю: едва тыквой не макнулась, корова! Посмотри, у тебя вода уже в ботинки затекает. Расселась тут как… это ж болото.

Лена глянула вниз: ее и впрямь порядком засосало, еще чуть-чуть – и кроссовки хлебнули бы болотной жижи; хорошо – прорезиненные, не промокли. С чавканьем переступив назад, она увидела на левом ботинке пиявку и с трудом удержалась от повторного взвизга – пиявка была жирная, черная и извивалась. Ей очень не хотелось показаться перед ребятами, особенно перед Гришкой, трусихой, поэтому она, брезгливо сжав губы, попыталась сбросить мерзкую тварь носком другого ботинка. Бесполезно – пиявка присосалась намертво, а потом и вовсе поползла вверх к голени. Тут уж Лена не выдержала, плюхнулась попой прямо на влажную землю и стала лихорадочно стягивать кроссовку. Гришка молча подошел, так же молча взял пиявку двумя пальцами и небрежно швырнул обратно в воду.

– Штаны не промочила? – ехидно поинтересовался Костя и подмигнул Гришке. Тот коротко заржал.

– Сам не обоссысь, придурок, – разозлилась Лена и, усевшись на бревно, мстительно заявила: – Мне здесь надоело. Пошли домой.

– Да катись, кто тебя, блин, держит? – пожал плечами братец.

– Ховоф твендеть, – оборвал начинающуюся ссору Гришка, – вфе готово.

Откуда ни возьмись наползли низкие, набрякшие дождем облака, и, хотя погода оставалась по-прежнему безветренной и теплой, некая осенняя тоскливость разлилась в воздухе. Лена поежилась – не от холода, а от неприятного внутреннего озноба.

Гришка несколько раз глубоко затянулся сигаретой и, вынув ее изо рта, поднес к шнуру. Дождавшись, когда тот вспыхнул, щелчком забросил сигарету в воду, размахнулся не спеша, потом, усмехаясь, опустил руку – он явно наслаждался моментом.

Внезапно умерли все звуки: неугомонные до того квакши смолкли; куковавшая в лесу кукушка будто подавилась; стих стрекот кузнечиков. Едкая, зевотная тишь сгустилась над топью.

– Ща рванет, давай уже! – попросил Костя, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Но Гришка медлил еще целое мгновение и, только когда огонь подобрался к самому капсулю, швырнул наконец шашку далеко в болото. Пролетев по крутой параболе, взрывчатка упала, но не в воду, а в купу ивняка, непонятно как укоренившегося в самой середине топи. Падение и взрыв произошли почти одновременно, так что никто из ребят не успел ни пригнуться, ни зажать уши. Оглушенные, они зачарованно наблюдали, как в воздух летят куски земли, обрывки корней и ветки.

– Ва-ау!!

– Во фля, вефь фифьдеф!

– Идиоты! Я ни фига не слышу – оглохла!

– Чего?!

– А?!

– Не слышу, говорю, ничего!

– Ага! Я тоже! Клево, блин! Прикольно!

Вдруг раздался треск сучьев и тяжелый всплеск, как если бы что-то очень большое и объемное бухнулось в воду. Но ребята, еще оглушенные и взбудораженные недавним взрывом, не обратили на это внимания.

А дело было в том, что место, куда упал заряд динамита, представляло собой небольшой островок, причем искусственного происхождения, в центре которого с незапамятных времен торчал трехметровый сигарообразный камень, символ древнего языческого божества. Первоначально этот насыпной холм являлся довольно значительным по размерам сооружением, но за прошедшие века его берега оплыли, сползли в воду, и та в конце концов съела островок почти целиком, так что базальтовый истукан мертвого бога оказался на самом краешке; и давно бы уже покоиться ему в торфяной толще, когда бы намертво не оплели подмытое основание ивовые корни; только они до сих пор и удерживали бессильно наклоненный идол от окончательного падения.

И вот теперь взрыв освободил забытый кумир из древесного плена, он еще больше завалился набок, обрывая последние связующие узы и ломая ветви кустарника, камнем (чем, собственно, и являлся) пошел вниз, в самую няшу, где, взметнув кудрявое облако ила, глубоко погрузился в многометровый слой придонных отложений.

Не прошел взрыв бесследно и для обитателей болота: один за другим всплывали на поверхность серебряные караси, лягушки и алобрюхие тритоны; виднелась даже парочка водяных крыс, то ли тоже оглушенных, то ли зашибленных при падении обелиска.

Вслед за этим из глубины растревоженного омута донеслось какое-то глухое утробное ворчание, и вода вскипела от лопающихся пузырей болотного газа.

– Фу-у-у! – зажала нос Лена. – Ну и вонища!

– Да, тухлятина, блин, – согласился с ней брат, плюясь во все стороны с удвоенной силой. И добавил, как всегда подмигнув Гришке: – Это ты от испуга?

– Чего от испуга?

– Воздух испортила, говорю, от испуга?

– Пр-р-ридурок! Урод!

– А чем же мы карасей подберем? – обращаясь к Гришке, спросил Костя. – У тебя же ни сачка, ничего.

– А я фу ево знает, – равнодушно пожал тот плечами, уселся на бревно и закурил.

– Ну ты, блин, даешь! Пошел рыбу глушить, а сачка не взял. Вона сколько карасей плавает. Ну ты и мудрила…

– На, лови фвоих кавафей, – заявил Гришка и, приподнявшись с бревна, сильно толкнул Костю в грудь. Чтобы не упасть, тот невольно сделал два шага назад и, оступившись, соскользнул в воду. У берега было мелко, поэтому Костя провалился едва выше колен, но моментально ощутил, как ноги, не найдя твердой опоры, уходят все глубже в топкий ил. Испуганно вереща, он попытался выскочить на берег, однако Гришка всякий раз пинком спихивал его обратно, приговаривая: «Давай, давай, плыви за кавафями».

– Отстань от него, урод шепелявый! – заорала Лена и с разбегу двумя руками толкнула Гришку в спину. Тот как раз занес ногу для очередного пинка, поэтому не удержал равновесия и ухнул головой прямиком в болото.

– Ты видела, видела? – со слезой в голосе причитал Костя, выкарабкиваясь с сестриной помощью на берег. – Едва не утопил меня, блин, козел!

Лена молчала, потому что больше дурацкого поступка приятеля ее пугало само болото: это глубинное урчание и непрекращающийся выход газов порождал жутковатую иллюзию постороннего присутствия. Девочке все время мнилось: там, под толщей черной воды, ворочается нечто огромное… чуждое всему ныне сущему, но при этом – живое и невероятно злобное; и оно силится подняться… вот-вот поднимется… уже поднимается на поверхность. Разумеется, умом Лена понимала, что все это полная чушь – время беспричинных детских страхов для нее давно минуло – и вызвана эта иллюзия нервным возбуждением от их глупой затеи и, наверное, гнетущей атмосферой вокруг. «Просто, как выяснилось, я не люблю болот», – решила про себя девочка.

Их приятель тем временем уже почти выбрался самостоятельно. После падения он не стал пытаться найти точку опоры, а наоборот – сразу лег на воду; по-лягушачьи работая руками и ногами, развернулся лицом к берегу и в два броска подплыл к самой его кромке. Тем не менее здесь встать ему все равно пришлось. И его тут же засосало едва не по бедра.

– Эй, фля! Помогите фто ли, да? – окликнул он брата с сестрой.

Лена протянула было ему руки, но, услыхав обещание, что «фяф, фля, они у него оба купатфя будут», в растерянности их отдернула.

– Пойдем, ну его! – потянул ее за рукав брат. Голос его дрожал от обиды и пережитого страха. – Пускай себе, блин, сам выбирается как хочет.

– Ладно, тафите давай – фучу, фля.

Ребята замерли в нерешительности.

– А ты драться не будешь? – как-то совсем по-детски спросил Костя.

Гришка, уже нащупавший было какую-то опору вроде затопленного бревна, попытался встать на него и оттолкнуться, но то ли соскользнул, то ли бревно ушло у него из-под ног, только он моментально погрузился еще глубже.

– Ффе-фе! забыто – тафите!!

Лена и Костя одновременно протянули ему руки. Едва их ладони встретились, как Гришка выпучил глаза и открыл рот. Но сказать ничего не успел, потому что в ту же секунду резко, с головой ушел под воду – точно поплавок во время сильной поклевки.

А уже в следующее мгновение он необъяснимым образом вынырнул в середине болота с поднятыми вверх руками. Извергнув из себя целый фонтан воды и крича что-то невнятное, типа: «ФА-ВА-ВА-ВА-ВА-А-А!», он все так же судорожно хватая пальцами воздух, помчался обратно к берегу. Да, именно помчался! – виден он был где-то по грудь, и при этом казалось, что едет на мотоцикле или на чем-то вроде того, поскольку рассекал воду с неестественной скоростью. Метров за пять до берега, он свернул вправо, закручиваясь по спирали назад к центру, и, завершив вращение, вновь оказался в середине топи, где, нырнув за островок, окончательно пропал из виду.

Когда прошла первая оторопь, Костя хотел что есть мочи крикнуть сестре: «Бежим!», но с губ сорвался лишь жалкий, почти беззвучный шип.

– Кость… Костик… что, что, что… ЭТО?! – выдохнула Лена и потянулась к брату. Но рука встретила пустоту. – А? Ты где?! Костя-а-а! – И едва удержала равновесие – зыбун под ногами сильно качнуло, словно волна где-то понизу прошла.

«Сказал же ей, дуре, – бежим… сказал же, – думал тем временем Костя, улепетывая во все лопатки в направлении леса. – Только до твердой земли, до леса… там ее подожду».

Преодолев уже две трети рыбацкой тропы, он услыхал отчаянный крик сестры, резко затормозил и со стоном обернулся назад.

– Ленка! Ленка, блин, щас же сюда, дура чертова! – выкрикнул он, тряся кулаками. Тут земля ушла у него из-под ног, и он полетел лицом в мокрую череду. Перекатившись на спину и приподнимаясь на локтях, мальчик увидел, как прямо перед ним, там, где только что пролегала тропа, дернина медленно вспучивается огромным моховым волдырем. Когда вздутие достигло роста взрослого человека, зыбун с треском лопнул…

«….сюда, дура чертова!» – расслышала Лена и устремилась на окрик брата. «Костик, я уже… я вот, Костик…» – всхлипывала она на бегу. Вдруг, перепрыгнув очередную мочажину, она остановилась в полной растерянности: от самых ее ног и до кустов ольшаника, зияла промоина черной воды.

Бестолково шаря взглядом, она заметила лежащий на самом краешке непонятно откуда взявшейся ямины ботинок. Узнав обувку брата, она машинально наклонилась подобрать, но тут же отдернула руку – ботинок был заполнен чем-то влажно-розовым, а из этого розового торчал белый костяной обломок – кость!

Лена попятилась, потом зажала рот обеими руками и побежала назад.

Вернувшись на прежний утоптанный пятачок, она закружилась на месте, шлепая себя по мокрым от слез щекам. «Надо позвать на помощь. Кого-нибудь из взрослых, – пронеслось у нее в голове. – Пусть нас спасут». Девочка запрыгнула на бревно, сложила ладошки рупором и… крик замер у нее в горле, не родившись: из вскипевших пенистым варом вод болотного бучила к ней поднималось что-то огромное, непонятное, то, чего не бывает… просто не может… не имеет права быть…

Косой луч солнца блеснул на округлом влажном боку… Водяные ручейки в бороздках граненых чешуй….

Глаза!

Лена слабо взмахнула руками и потеряла сознание.

Мораг втянул ноздрями воздух, принюхался, вздохнул. Так и есть – юница. Осторожно, чтобы не повредить, подцепил бесчувственное тело и перенес подальше от воды – здесь зыбун слишком тонок, не выдержит их совокупного веса.

Отыскав подходящее место, уложил юницу на спину, одним движением когтя срезал одежды и осмотрел с головы до пят: особенных изъянов или уродств нет; заметив, что та начинает приходить в себя, дыхнул в лицо. Девушка судорожно всхрипнула и закатила глаза. Хорошо. Нависнув над ней, замер и начал неспешно выпрастывать жало, одновременно стряхивая с себя остатки сонливости. Потом с той же осторожной медлительностью ввел веретеноподобное навершие в тело. Кости таза опасно раздались, юница застонала, но в себя не пришла. «Получится ли?» – усомнился про себя Мораг, уж больно сложением жидка. Но выбора у него не было. Тут бы еще самому не сплоховать – последняя-то попытка была слишком давно. Насколько давно?

Пожалуй, ему теперь и не вспомнить. Сто, тысячу зим назад? Нет, не вспомнить… Зато первый раз он помнил явственно… Случилось это далеко от здешних мест, совсем в других краях – в желтых водах великой, бесконечной реки, точнее в обширных, поросших камышами и жирным папирусом топях ее дельты. Населявший ту страну народ звал его «Мага» и поклонялся как богу. «Небджет, хе немти» – владыка вечности, который имеет когти, говорили они ему, совершая положенные жертвы. Мужчины их были трудолюбивы, а женщины безволосы и пахли мускусом. Да, то был мудрый, благоразумный и древний народ. Но все же не настолько, как соплеменники Морага – фоссегримы. Уже тогда малочисленные, они были древнее любого, самого первого из людских племен, древнее всего их человечьего рода…

Отвлекшись от воспоминаний, Мораг взглянул на юницу и покачал головой: он не влил в нее еще и половины потребной плодоносной силы, а ее тело распухло, кожные покровы натянулись, лицо посинело. Он прислушался. Нет, дыхание – хотя и прерывистое, затрудненное – не пресеклось. Хорошо.

Потом были иные земли, иные народы; у одних он был известен под именем Мичибичи, некоторые звали его Муллиартехом, третьи – Гренделем. Но сам себя он всегда называл Морагом. Это имя отчего-то нравилось ему больше прочих.

А затем пришли тяжелые времена. Люди невзлюбили фоссегримов, начались долгие столетия вражды и взаимного истребления. Многие из соплеменников Морага погибли. Подумать только! – от рук белесых бесчешуйных тварей, двуногих червей.

Впрочем, надо отдать им должное, – именно благодаря человекам фоссегримы получили возможность продолжения рода. Они лишились самок задолго до прихода людей, и последние из них доживали свой век, смирившись с неизбежным. И тут обнаружилось, что иногда, при удачном сочетании всеразличных сил, молодая нерожавшая особь людской расы вполне может послужить к продолжению их племени.

Да, погибли многие и многие, пали от копейных ударов, сгинули порубанные мечами, поколотые стрелами… А сам он, измотанный веками непрестанных схваток и битв, сокрылся в местах глухих, дремучих и, поселившись в прохладных глубинах лесного озера, желал лишь одного – завершить жизнь в мирном уединении. Но люди – о, неугомонные создания! – отыскали его и здесь…

В незапамятные добылинные времена, задолго до Христова рождества, земли нынешнего западного Подмосковья заселяли первобытные племена балтов; обитавшие в этих местах андрофаги-людоеды, познакомившись с крутым нравом и специфическими аппетитами хозяина озера, признали в нем Ящера – владыку подземно-подводного мира. Отстроили ему капище и понесли обильные жертвы.

Потом сюда, спасаясь от сарматского нашествия, пришли племена лесных невров, те самые, которых Геродот почитал за оборотней, и, по большей мере ассимилировав, а частично вытеснив балтов далее на северо-запад, переняли у них этот культ практически в неизменном виде. Позднее, в Трояновы века, на смену полудиким неврам пришли мудрые и осмысленные сколоты-пахари, но и они тем не менее продолжили приносить необходимые требы древнему людоедскому божеству. Хотя именно сколоты стали все чаще заменять человеческую жертву соразмерным животным.

И во времена значительно более поздние, летописные, когда из хаотического варева восточно-славянских, угро-финских, тюркских кровей выплавились теперешние великороссы, Ящерово озеро продолжало играть роль местной святыни.

Лишь с окончательным утверждением христианства, когда постное православие твердо и недвусмысленно распространилось по всем необъятным пространствам Руси, проникнув в самые медвежьи углы, озеро утратило наконец свое сакральное значение.

Давно никакой памяти не осталось от первых насельников этих земель андрофагов (пожалуй, лишь в названии реки Истры сохранился легкий отзвук балтийской речи), сгинули, растворились бесследно таинственные невры и мудрые сколоты, канули в безвозвратную Лету буйные Ярилины дни и разгульные ночи Купалы, даже само Ящерино озеро обратилось в мало кому ведомое застойное Яшкино болото, и только окрестная детвора, случалось, играла в какого-то «Ящера» или «Яшу», которому зачем-то непременно требовалось отдать невесту…

Да, так вот, с течением лет жертвы стали убоги и нерегулярны, а однажды прекратились совсем, однако Морага это не сильно тревожило – к тому времени он почти утратил интерес к миру и все реже и реже поднимался из озерного омута, чтобы закусить зазевавшимся лосем или кабаном… ведь он был так стар и очень устал… а доносящиеся неизвестно откуда и словно бы отовсюду колокольные звоны вызывали такую необоримую сонную одурь… И вот настал день, когда он окончательно погрузился в сутемные глубины, чтобы более уже не всплывать; залег на мягкий ил утробистой няшы и уснул… уснул… обрастая тенетами тины, покрываясь слоями теплого торфа. И, скорее всего, не проснуться ему никогда, если бы не сегодняшний болезненный хлопок по ушам, а потом, в довершение, – увесистый камень, свалившийся аккурат на голову.

Едва очнувшись от вековечного сна, Мораг сразу понял, что он – последний. Его расе, в отличие от человеков, для общения слова не требовались, а мыслям расстояния не помеха.

Тем не менее, надо полагать, боги не хотели полного исчезновения фоссегримов. А может, это просто удача. Как бы то ни было, стоило ему, пылая злой обидой, всплыть на поверхность, и он сразу обнаружил юницу, вполне подходящую, дабы стать временным вместилищем для его зародышей. Кстати, о юнице…

Мораг плавно вывел жало и велел девушке подниматься. Она подчинилась – хороший признак! Затем, также повинуясь мысленному приказу, вразвалку, спотыкаясь, но все же повлеклась к воде, неуклюже переступая раздутыми, слоновьими ногами, переваливаясь бочкообразным туловом; глаза ее оставались по-прежнему закачены, вот только вылезли из орбит – того и гляди выскочат. Приблизившись к берегу, она без колебаний шагнула во взбаламученную воду и шла, пока ряска зеленым саваном не сомкнулась над ее. головой. Ничего, воздух ей теперь без надобности. Да и чем дышать, когда все внутренние органы скоро превратятся в однородную студенистую массу, потребную для питания сотен личинок, которые он, Мораг, в ней отложил.

Что же, если и далее все ладно пойдет, эти личинки подрастут, окрепнут, и, разорвав материнскую оболочку, множество фоссегримов по новой заселят земные реки, озера, болота. И род Морага не пресечется! А покамест следует уничтожить всякие следы его пребывания на поверхности и заодно упрятать остатки тех двух, что были с юницей, поглубже, под заветную корягу. Там пища дозреет, мясо станет мягким да нежным, как он, Мораг, любит.

Сергей БОРИСОВ

РАБОТА ПОД СТАРИНУ,

ИЛИ ОПРАВДАНИЕ ЯНА ВАН МЕГЕРЕНА

 

СЕДЬМОЙ ШЕДЕВР

Утром 28 октября 1947 года у дверей четвертой палаты городского суда Амстердама собралась огромная толпа. Скромный зал заседаний заведомо не мог вместить всех желающих. Даже если бы внутрь пропускали исключительно журналистов, большинству из них все равно пришлось бы остаться на улице. Их было слишком много, представителей крупнейших газет Европы, слетевшихся к началу сенсационного процесса, как мотыльки на свет.

За исключением работников суда и, разумеется, самого судьи, только многочисленные свидетели, которым предстояло дать показания, могли быть уверены, что им удастся воочию увидеть обвиняемого – Яна Ван Мегере-на. Все остальные тешили себя надеждами, которые рухнули, когда двери распахнулись и толпа рванулась вперед. Люди пыхтели, орудовали локтями, выкрикивали ругательства. Полицейским с большим трудом удалось навести порядок, оттеснив не успевших прорваться в здание на проезжую часть.

Тут бы неудачникам и разойтись, однако никто не спешил занимать свободные столики в ближайших кафе. Люди стояли, переговаривались – и ждали новостей. Они хотели быть если не первыми, то вторыми, кто узнает, каким будет вывод экспертов, какого приговора потребует прокурор, какие доводы в пользу подзащитного приведет адвокат, что скажет в последнем слове подсудимый и, наконец, каким будет вердикт суда, два года занимающегося этим странным, непредсказуемым делом о безмерном тщеславии Яна Ван Мегерена, художника, бросившего вызов времени.

И все же насколько лучше один раз увидеть! Не только подсудимого, но и его последний шедевр – картину «Христос среди учеников». Над ней Ян Ван Мегерен трудился под присмотром полиции. Как и шесть предыдущих, она тоже была совершенна! Не знай искусствоведы истинного положения вещей, они бы наверняка в один голос заявили, что полотно принадлежит кисти выдающегося живописца XVII века Яна Вермеера Делфтского.