Текст книги "Искатель, 2004 № 12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Борисов,Вадим Кирпичев,Керен Певзнер,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

В папке лежали еще какие-то исписанные листы, но я уже их не смотрела, полагая, что черновики рассмотрю дома, завязала тесемки и вышла из кабинета.

– Карни, это то, что я хотела видеть, – обратилась я к хозяйке дома. Она сидела в кресле и беседовала с Ашером. – Возьму это домой, буду переводить на русский, если ты не возражаешь. Так будет быстрее.

– О'кей, – кивнула она.

– Кстати, – добавила я, – никакого пакета я не обнаружила. Что ты будешь продавать?

– Понятия не имею, – она пожала плечами, – придумаю что-нибудь, выспрошу заказчика, поэтому ты мне и нужна. Да, кстати, Ашер заказал тебе билет?

– Нет еще, вот мой загранпаспорт, перепишите, пожалуйста, его данные. И, если можно, отвезите меня на работу.

Когда я принялась за перевод, то поняла, что зря надеялась на легкость вступительных слов. Доклад пестрел архаичными выражениями, подобрать к которым русский аналог было совсем непросто. Я увлеклась работой и с неохотой отрывалась на редких посетителей, пришедших заверить копии дипломов.

По мере перевода текста я удивлялась все больше и больше. Первое, что пришло в голову, – знал ли Иосиф Маркс русский язык и читал ли он Стругацких «Понедельник начинается в субботу»? Потому что по фантастичности описанных фактов и предположений этот доклад вполне мог конкурировать с поиском «Белого Тезиса», спрятанного в диване-ретрансляторе Витьки Корнеева.

Суть доклада сводилась к следующему: раввин бен-Бецалель родился в 1512 году в городе Познань в семье выходцев из Вормса, происходил из рода царя Давида и был его прямым потомком в 95-м поколении по отцовской линии. Он явился реинкарнацией царя Давида и перенял от своего предка способность творить чудеса. Второй реинкарнацией вышеупомянутого царя стал потомок бен-Бецалеля, Карл Маркс, родившийся в 1818 году в немецком городе Трире, сын адвоката, крещеного еврея, внук и правнук раввинов. И если бен-Бецалель оживил только одного глиняного идола, то его праправнук привел в движение столь мощные силы, что с сентября 1867 года, когда вышло в свет первое издание «Капитала» Карла Маркса, стало лихорадить всю Землю.

В предисловии к первому изданию «Капитала» Маркс написал много раз цитировавшиеся потом слова: «Великая наука может и должна учиться у других». Но у кого это – у других? Карл Маркс, отмечает автор доклада, родственник и потомок великого экономиста, имел в виду Каббалу, науку тайн и владения миром, в которой он преуспел не без помощи библейского предка. А магическую формулу, позволяющую оживлять неживую природу, Маркс спрятал в своем первом издании и оставил для потомков ключ. Об этом известно не только Иосифу Марксу, но по меньшей мере еще одному знающему человеку, недаром экземпляр первого издания книги «Капитала» продан год назад с аукциона галереи «Келлер» в Цюрихе за 29 тысяч швейцарских франков (19,8 тысяч евро). В сообщении, распространенном галереей, говорится, что экземпляр на немецком языке, первоначально оцененный в 9,47 тысячи евро, приобрел частный коллекционер, чье имя не называется.

Конец доклада составляло предостережение: нужно немедленно найти того коллекционера и узнать, для чего тот купил экземпляр книги. Не нашел ли он ту формулу, что он собирается с ней делать, и заклинать его оставить все как есть. По тексту были щедро рассыпаны цитаты из «Капитала», на мой взгляд, совершенно не привязанные к сути доклада.

М-да… И вот с этим бредом сивой кобылы я должна была выступить на бьеннале? Не слишком ли мало мне заплатили за то, что я буду озвучивать эту ненаучную фантастику?

Своими сомнениями я поделилась с Денисом за ужином. Он выслушал меня не перебивая и ответил:

– Не Стругацких твой Иосиф читал, а Лазарчука. Набери в Яндексе «Голем хочет жить» – и все сама поймешь. Ну, а проповедование идей русской фантастики, кстати, не самой плохой в мире, занятие благородное. Тем более, что аванс ты уже взяла. Не думаю, что тамошние обитатели читали Стругацких и тем более Лазарчука. Для них Гашек – коммунист и алкоголик. Да, он так и есть коммунист и алкоголик, но мы любим его не за это.

– Так что, читать доклад?

– Почему бы и нет? Только слово «реинкарнация» замени на что-нибудь другое. Не нуждались праведники в ней, ведь что такое реинкарнация? Это повторный возврат в мир живых, чтобы искупить прошлые грехи.

– Интересно…

Денис поднялся из-за стола и поцеловал меня:

– Езжай, Лерунь, развейся. Ты же не была в Праге. По Карлову мосту погуляй, в собор святого Николаса загляни – чудное барокко, – а мне привези бутылку «Бехеревки». Только в центре города не покупай – там для туристов все в три раза дороже.

И я принялась собирать саквояж.

Билеты нам выдали прямо в аэропорту, за полчаса до вылета. В самолете, сразу же после того как разрешили расстегнуть ремни, я достала лэптоп и принялась править перевод доклада. Карни и Ашер негромко переговаривались, сидя слева от меня. В руках Карни держала небольшую белую сумку со странными разводами.

– Симпатичная сумочка, – сказала я, чтобы как-то начать разговор.

– Из лягушачьей кожи, – ответила Карни, – Иосиф привез ее мне из Аргентины. Там водятся огромные лягушки, которых разводят именно для сумок.

Мне стало нехорошо, и я, отвернувшись, застучала по клавишам лэптопа.

– Карни, давай решим несколько процедурных вопросов, – сказала я, когда закончила редактировать. – Мне нужно сказать несколько вступительных слов о твоем муже, а я о нем ничего не знаю. Кто он, чем занимался, какая у него связь с этим обществом? Может, расскажешь о нем? А то, кроме того, что он был адвокатом, я ничего не знаю.

– О! Это был необыкновенный человек! – воскликнула Карни, а Ашер, сидящий у иллюминатора, незаметно поморщился. – Интересный, обаятельный. Ему никто не мог дать его возраста, несмотря на его трудную юность – он же был в Терезине, представляешь! Он чудом спасся, и у него был наколотый номер на предплечье.

– Он был адвокатом по уголовным делам?

– Не только. Играл на бирже, организовывал добровольные общества, издал несколько книг за свой счет – описывал свои путешествия по разным странам. О Чехии тоже есть. Жаль, я не догадалась захватить с собой.

– У вас есть дети?

– К сожалению, нет. Иосиф был женат четыре раза, и ни в одном браке у него не было своих детей. У второй и третьей жены были свои дети, но у меня не было. Сначала я очень хотела, а потом как-то перестала.

– А у первой?

– Что у первой? – не поняла Карни.

– Ты сказала, что у второй и третьей жены были дети. А как с первой женой?

– Не знаю. Иосиф говорил, что она была чешкой и пропала в лагере. А почему ты спрашиваешь?

– Хочу знать, есть ли еще наследники, кроме тебя?

– Даже если бы и были, – Карни пожала плечами. – Ну и что? Ведь Иосиф был адвокатом и составил такое завещание на меня, что хоть все жены придут – ничего им не достанется. И вилла, и обстановка, и машина – все мое, и делиться я ни с кем не намерена.

Над креслами зажглась надпись «Пристегните ремни», и самолет пошел на посадку. Мы летели над серебристой Влтавой, внизу зеленели поля, среди которых терракотовыми прямоугольниками выделялись черепичные крыши домов. Это так было непохоже на пейзаж моей страны, что я загляделась и даже не заметила, как самолет плавно опустился на землю. Пассажиры захлопали в ладоши.

Когда мы получили багаж, я спросила:

– В какой гостинице мы остановимся?

– «Олимпик», – ответил Ашер. – Это четыре звездочки.

– Почему не пять? – капризно спросила Карни. – Я привыкла только к пятизвездочным гостиницам.

– Я взял то, что было. Сейчас туристический сезон, и за два дня выбирать не приходится.

– Надеюсь, наши номера будут рядом? – поинтересовалась я.

– Нет, – Ашер смутился. – Дело в том, что не было двух свободных номеров, и я взял двухкомнатный люкс.

– Что? – воскликнули мы с Карни в один голос. – Мы будем жить все вместе?

– Турагент сказала, что люкс большой, места хватит всем. Она очень извинялась.

– Убить ее мало! – подытожила Карни, а я представила себе, как буду спать в проходной комнате, и меня передернуло. А еще если будет плохая изоляция… Люкс не люкс, а придется вспомнить студенческие годы и общежитие.

Я была так расстроена, что даже не смотрела в окошко такси на весенние пражские улицы.

Номер оказался просторным, с двумя туалетами, отчего я вздохнула спокойнее, и комнаткой для одежды – гардеробной с большим зеркалом, на котором Карни тут же разложила свою косметику.

– У нас мало времени, – заявила она, когда мы поочередно искупались и переоделись. – Сейчас едем в центр, а к шести часам на заседание общества.

«Спокойно, Валерия, – приказала я себе. – Ты приехала не отдыхать, а работать. А выездная работа обычно ненормирована».

– Хочу поехать на метро, – заявила Карни, побросала косметику в белую сумочку с документами, и мы отправились на станцию «Инвалидовна», благо она была в двух шагах от гостиницы.

И тут передо мной выросла первая в Праге проблема.

Как начитанный человек, я за последние три дня всецело подготовилась к поездке в Прагу: прочитала о специальных компостерах, о суровых контролерах, размахивающих штрафными квитанциями, об автоматах по продаже билетов, продающих карточки на любой вкус: на 15 минут, на час, на день или на неделю. И что если я хочу сэкономить, то желательно покупать билет на неделю за 280 крон (самый дешевый стоит 8 крон, где-то около тридцати центов) и кататься на метро и трамваях в свое удовольствие. Я не прочитала только о том, как засунуть в щель автомата бумажную купюру. А мелочи, сами понимаете, у нас не было, в Праге мы находились первый час.

Мимо нас прошли две женщины, говорящие по-русски. Я бросилась к ним и объяснила, что у меня небольшая заминка. Одна из них – крупная высокая чешка, с непередаваемым акцентом отчеканила хорошо поставленным голосом (как потом оказалось, она работала экскурсоводом): «Вы можете купить билет вон в том табачном киоске. Но я не советую вам приобретать недельный билет – это дорого. Вы же едете в центр и будете там гулять до вечера. Значит, вам нужен билет за 8 крон туда и 8 крон обратно. Нет, я вам не могу запретить покупать билет за 280 крон, у нас в стране демократия, и если вы желаете финансировать наше правительство, то делайте это, как вам заблагорассудится».

– Что она говорит? – спросила Карни. – Это по-чешски?

– Нет, – ответила я на иврите, – дама говорит по-русски.

– Я же сказала, – обернулась Карни к Ашеру, – это почти одно и то же. Я поняла слово «демократия».

После такого всеобъемлющего объяснения любезной пражанки я немедленно купила восьмикроновые билеты, мы спустились вниз, и тут меня (а не Карни с Ашером) ждал очередной культурный шок: на остановившихся вагонах, выкрашенных в психоделические серо-оранжевые цвета, была табличка «Мытищен-ский вагоностроительный завод, 1983 год». Я вошла – и словно не было прошедших двадцати лет, я снова ехала в метро, держась за никелированный поручень, и ждала, когда объявят станцию, чтобы выйти и побежать в институт. Карни с Ашером смотрели на меня с подозрением, я улыбалась со странным выражением лица.

Нет, все же одно различие было. Море светлых голов. Чехи – удивительно красивая нация: высокие, с прямыми носами и славянскими скулами. Я разглядывала их, получая огромное удовольствие. Напротив меня сидели четыре девушки, все блондинки.

– Слушай, – пихнула меня Карни, – у нас такие девушки участвуют в конкурсе «Мисс Израиля», а здесь просто едут по своим делам. Ашер, как тебе?

– Красивые, – кивнул ее немногословный спутник. Видно было, что он очень хочет сфотографировать попутчиц, но сдерживается.

Пересадочная станция «Мюстек», что означает «мостик», вывела нас на Вацлавскую площадь. Я увидела панораму площади и ахнула. Это было не то чтобы красиво – это было очень красиво!

Вацлавская площадь не просто площадь – она похожа на парижский бульвар с цветниками посредине. Многочисленные туристы фланируют в обоих направлениях, фасады домов декорированы в стиле ар нуво, а под открытым небом выставлены модернистские скульптуры. Гвоздем программы была скульптура женских ног трехметровой высоты, с надписью на железных спущенных трусах: «Миссия выполнена». Мне понравилось такое отношение пражан к своей «Красной площади», простое и незамысловатое. Место, где стояли советские танки в 1968 году, где сжег себя в знак. протеста студент философского факультета Ян Палах, где проходили многотысячные демонстрации «бархатной революции», ныне радовало глаз буйством цветов. И лишь помпезное здание Национального музея, замыкающего площадь, и конная статуя святого Вацлава перед ним напоминали о торжественности места.

В симпатичном погребке в одном из переулков за Вацлавской площадью нам предложили грибной суп, который принесли налитый прямо в круглую буханку хлеба с выковырянным мякишем, и свинину с грибами. Мы выпили светлого «Гамбринуса» (меня опять ударило в ностальгические воспоминания: Куприн, еврейская скрипка) и теперь, сытые и захмелевшие, были в полной готовности участвовать в деятельности общества потомков бен-Бецалеля.

Пришло время отправиться к «детям лейтенанта Шмидта», то есть бен-Бецалеля.

– Валерия, посмотри адрес и вызови такси. После такого обеда у меня сил нет идти пешком, – приказала Карни. Нет, ее тон мне нравится все меньше и меньше!

– Улица Доудова на Вышеграде, – посмотрела я в карту. – Дом «У трех наперстков».

– А номера дома нет? – спросил Ашер.

– Это и есть номер. По старинной традиции здесь так называют дома: «У чаши», «У двух кошек», «У голубого кита» и так далее. Очень симпатично выглядит.

– Ладно, посмотрим, что это за наперстки. Надеюсь, нас не обманут.

К началу заседания мы опоздали на десять минут.

В центре комнаты уже стояла дама в буклях и рассказывала историю, изредка заглядывая в толстую тетрадь.

К нам подбежал коротенький толстенький человечек, приложил палец к губам и усадил на ближайшие стулья. Карни недовольно заерзала, чувствуя недостаток внимания к своей персоне. Кто же мог предположить, что чехи пунктуальны?

– Что она говорит? – свистящим шепотом спросила Карни.

– Сейчас соображу, – ответила я, с трудом понимая чешскую речь.

Тем временем дама в кудельках рассказывала о иезуитском монахе Иржи Камеле, нашедшем в Восточной Азии необыкновенный вечнозеленый кустарник и назвавшем его камелией. Потом это название попало на обложку книги Дюма-сына и оказало влияние на творчество писателя. В общем, болгарский слон – лучший друг советского слона, в данном случае: чешский – французского. Но перевести так я не могла, Карни все равно бы не поняла – навряд ли она смотрела «Травиату». Поэтому я буркнула «ничего существенного» и принялась ждать окончания лекции.

Объявили перерыв.

Человечек подбежал к нам и представился по-чешски:

– Изидор Кон, председатель общества, к вашим услугам, пани и пан.

– Очень приятно, – ответила я по-чешски. – Если пан не возражает, я перейду на русский.

Пока что мне трудно было говорить, ведь я не практиковалась в чешском полтора десятка лет.

– Пожалуйста, уважаемая пани, – ответил он мне по-русски. – Но мы не ждали гостей из России. Вы не ошиблись случаем?

– Мы не из России, мы из Израиля. Позвольте представить: вдова Йозефа Маркса, пани Карни Марксова, и фотокорреспондент пан Горелик. А я переводчица, Валерия Вишневскова. Кажется, так произносятся на чешском наши фамилии.

– Полька? – осведомился пан Кон.

– Нет, еврейка польских кровей.

Карни схватила меня за руку.

– Валерия, он спрашивал о пакете, который хочет купить? – громко прошептала она.

– Нет пока еще, я только вас представила.

– Что так долго?

– Это Европа, Карни, здесь нужен этикет.

– Этикет-шметикет, – пробурчала она, щелкая замком своей лягушачьей сумки. – Не люблю ашкеназов, одни сплошные реверансы.

Пан председатель терпеливо ждал, вежливо улыбаясь, и наконец произнес:

– Вы привезли доклад?

– Да, – кивнула я.

– Хорошо. Кто будет читать? Вдова?

– Нет, я прочитаю. Я перевела доклад на русский, ведь это дозволительно уставом вашего общества.

– Конечно-конечно, – согласился пан Изидор. – Я только предупрежу нашего переводчика. Вы выступаете сразу после перерыва.

– Что он сказал? – спросила Карни.

– Я читаю доклад после перерыва.

– А пакет? Боже, у нас нет этого пакета! Зачем я вообще сюда приехала?! Я так рассчитывала на эти деньги!

– Карни, не паникуй! – остановил ее Ашер. – Если покупателям так уж нужно содержимое этого пакета, они сами тебя остановят, расспросят и скажут, как искать. Лучше давай присядем и послушаем, что будет говорить Валерия, даже если мы ничего не поймем.

Мне понравился рассудительный тон Ашера, и, как ни странно, он подействовал на вспыльчивую работодательницу. Она кивнула и направилась к центру зала. Там стояли два пустых стула. Мне садиться предложено не было.

Прозвенел колокольчик, и зрители поспешили на свои места. Я осталась стоять у прохода, и каждый, кто входил в зал, недоуменно смотрел на меня. От этого я злилась и ругала себя на чем свет стоит: не надо было мне вмешиваться в эту идиотскую авантюру, быть на побегушках у высокомерной дамочки. А все деньги – неизбежное зло. Хотя их отсутствие – зло всеобъемлющее.

Постепенно все уселись на свои места, я же продолжала стоять. Карни с Ашером не обращали на меня никакого внимания, занятые собой. В дальнем конце зала я увидела свободное местечко и раздумывала, стоит ли мне пробираться через ксилофон коленок или дождаться, когда меня все же пригласят на сцену.

Я немного расслабилась и, пока председатель стучал ручкой с золотым пером по графину (да-да, там, на сцене, стоял стол, а на нем графин чешского стекла с преломляющимися гранями), рассматривала публику.

На удивление, в зале были не только ветхие старушки в рюшах и старички в касторовых шляпах, но и зрители среднего возраста, лет сорока-пятидесяти, а у противоположного выхода даже сидела стайка подростков. Неплохой состав у общества потомков бен-Бецалеля, видать, у почтенного раввина было немало детей и внуков.

Пан председатель начал второе отделение с того, что рассказал присутствующим о кончине пана Маркса, представил вдову (Карни не удосужилась даже подняться, а я не спешила объяснить ей, ведь я была далеко, а о том, что переводчик должен находиться рядом, она даже не подумала) и пригласил на сцену меня. Раскрыв папку, я обвела взглядом публику и принялась читать.

Терпеть не могу, когда бубнят по бумажке: я ощущаю себя при этом полной дурой! В наш век мгновенной передачи и копирования любой информации сидеть и слушать косноязычного оратора, у которого, кроме дикции, отсутствуют и мозги тоже, иначе бы он рассказал своими словами, – это для меня невыносимая трата времени и сил. Мне не часто приходилось выступать перед публикой, но я твердо запомнила одно простое правило: знай, о чем ты будешь говорить с трибуны, и пусть тебе самой будет интересна эта тема. А все остальное приложится. И еще: заготавливай примерно в три раза больше материала, чем собираешься сказать, тогда будешь чувствовать себя вольготно, а колокольчик председателя с напоминанием о регламенте вызовет лишь удивление – что ж, в следующий раз…

Поэтому я решительно отложила в сторону перевод доклада и принялась рассказывать своими словами, смотря в зал, благо он был освещен и по лицам присутствующих можно было понять, интересен им материал или нет.

Постепенно я отошла от того, что было написано в докладе, и рассказала об Академии художеств имени Бецалеля, но не пражского раввина, а создателя Ковчега Завета, о сумасшедшей старушке, живущей в Иерусалиме и нанявшей бандитов, – о ней мне рассказывал Денис. В зале оживились, стали смеяться. Я рассказала, что лучшие российские фантасты интересовались жизнью и легендами о бен-Бецалеле, что Прага – одно из самых популярных мест израильского туризма; в общем, «Остапа несло». Скорее всего, сказались общая усталость после перелета и пренебрежительное отношение ко мне Карни, вот я и расслабилась.

Колокольчик зазвенел неожиданно, оборвав меня на полуслове. Я быстро закруглилась и спустилась в зал. Снова объявили перерыв, и меня окружили зрители.

– Уважаемые господа, не все сразу, – взмолилась я, – я не так хорошо говорю по-чешски, поэтому не все понимаю.

Мне стали задавать вопросы по-русски и по-английски, я отвечала, чувствуя неловкость за то, что окружена людьми, а Карни с Ашером предоставлены сами себе. Я вежливо извинилась перед собравшимися и подошла к ним.

– Прошу прощения, Карни, что я оставила вас с Ашером, но я должна была ответить на вопросы.

Она не успела ничего мне возразить, как несколько человек подошли к нам познакомиться. Я представила Карни пани Блажекову, сухонькую старушку в веснушках, которая долго трясла ей руку и рассказывала, как долго она была знакома с ее мужем, паном Марксом. Потом подошел дородный пан Роубичек, владелец погребка в Градчанах. «Вы обязательно должны попробовать мое пиво, пани Марксова», – густым басом произнес он и поцеловал Карни руку. Всего желающих познакомиться было около десяти человек, я не успевала переводить, Карни – кивать и улыбаться, а Ашер – снимать своим «Кодаком».

Пан председатель вновь постучал по графину и потребовал внимания.

– Дамы а пановэ! – произнес он. – К сожалению, следующий доклад «Растительные мотивы в надгробьях старого кладбища» отменяется, так как докладчик, пан Франтишек Гольдштюккер, не явился. Поэтому я предлагаю закрыть сегодняшнее заседание и совершить прогулку по ночному Вышеграду. Давайте доставим себе и гостям Праги наслаждение созерцанием видов ночного города!

– Валерия, что на этот раз? Когда-нибудь ты займешься делом? – прошипела Карни в ту же секунду, когда председатель закончил говорить, а я переводить.

– Улыбайся, Карни, улыбайся, – прошипела я сквозь зубы. – Нас пригласили на ночную прогулку, и отказываться не стоит.

– Я не хочу на прогулку! У меня ноги болят от сидения в кресле самолета.

– Не капризничай, Карни, – сказал Ашер, – с председателем вполне можно будет поговорить по дороге.

– Ну, хорошо, – согласилась она. – Но теперь я буду с ним говорить сама. От тебя, Валерия, проку, как из верблюжьей колючки гефилте фиш. Просто иди рядом и переводи слово в слово.

Мне хотелось сказать, что именно для этого меня и наняли, а не для того, чтобы я инициировала переговоры о продаже неизвестно чего, но промолчала. Все же она работодательница, а не верблюжья колючка!

Из дома «У трех наперстков» мы вышли небольшой компанией из примерно десяти-двенадцати человек. Остальные, в основном пожилые дамы, не захотели участвовать в прогулке и разошлись по домам.

Пан председатель взял на себя миссию гида, он неплохо изъяснялся по-русски, с четким, твердым акцентом, присущим чехам.

– Посмотрите налево, видите цепочку огней? Это мост самоубийц. Его особенность в том, что в отличие от других мостов он переброшен не через Влтаву, а идет над землей на высоте около тридцати метров. Внизу дома, деревья и дорога. С этого моста часто прыгали любители свести счеты с жизнью, и поэтому правительство решило завесить перила высокой сеткой.

Гуляющие ахали, переспрашивали. Как я поняла, пражан среди них не было и в основном все говорили по-русски. Карни и Ашер шли немного поодаль, я слышала, как она громко возмущалась на иврите, а он уговаривал ее успокоиться и глубже дышать.

Мы вышли на брусчатую мостовую перед арочным сооружением. Пан Изидор объяснил нам, что это Леопольдовы ворота, или по-чешски «Таборска брана», – часть окружной стены крепости. Он привел нас сюда, потому что отсюда открывается великолепный вид на Влтаву.

– А что это за круглая башня? – спросила я.

– Это ротонда святого Мартина, – ответил председатель. – Она служила пороховым складом во время гуситских войн и только по счастливой случайности не разрушена. Одиннадцатый век!

Башня была подсвечена снизу небольшими фонарями. Ее остроконечный шпиль терялся в темноте, и все сооружение словно плыло над землей – интересное сочетание массивного основания и крыши, напоминающей карусель без лошадок.

Влтава светилась в темноте отраженными огнями, сверкающими на набережной. Вдали двумя тонкими ракетами устремлялись вверх башни какого-то костела, коих в Праге превеликое множество. Гости разбрелись в поисках лучшей точки для съемки, ахали и щелкали фотоаппаратами.

Пан Изидор подошел ко мне и отвел в сторону.

– Пани Валерия, – сказал он тихо, – вдова пана Йозефа привезла пакет, о котором я писал ему в приглашении?

– Пан Кон, – твердо ответила я ему, – я не уполномочена отвечать на этот вопрос без пани Марксовой. Я всего лишь переводчица. Давайте подойдем к ней и спросим.

Он вздохнул:

– С паном Йозефом у нас всегда были хорошие отношения, мы понимали друг друга с полуслова. Но с его женой, простите, вдовой, я даже не знаю, как себя вести. Она смотрит на меня как на жирную гусеницу, заползшую за воротник. Нет, боюсь, что у нас с ней не выйдет без вашего содействия.

– Я сделаю все, что в моих силах, пан Кон, – нейтрально ответила я.

– Думаю, что если сделка будет удачной, вы сможете рассчитывать на комиссионные.

Ничего не ответив, я отвернулась и поискала глазами Карни. Ни ее, ни Ашера не было видно. Я испугалась, может быть, они заблудились в темноте, и принялась громко звать: «Карни! Карни!», но ее не было.

Ко мне присоединились несколько человек и стали кричать вместе со мной.

Наконец из-за поворота показались Ашер и некий молодой человек небольшого роста и в тяжелых роговых очках. Они шли и неспешно беседовали по-английски о достоинствах цифровых фотоаппаратов.

– Ашер, где вы были? – бросилась я к нему. – Мы туг зовем вас, зовем, а от вас ни слуху ни духу.

– А я отвечал, что иду, – тихим, спокойным голосом ответил Ашер.

– Ты бы еще кивал! – бросила я в сердцах. – А где Карни?

– Разве она не с вами? – удивился он. – Она сказала мне, что пойдет к тебе, а я остался с мистером Дмитриевым.

Человек в роговых очках кивнул, услышав свою фамилию. Он не понимал на иврите, на котором шла наша беседа, поэтому спросил, в чем дело.

Пан председатель попросил всех присутствующих громко звать Карни. Мы кричали минут пять, но она так и не показалась.

Такое бывает только в сказках, но это произошло на самом деле. Ночью, в пустынном районе, где никто не живет, вдруг мимо нас медленно проехала полицейская машина.

– Цо сэ стало? (Что случилось?) – спросил из окошка полицейский, сидящий за рулем. – Есть проблемы?

– Пропала туристка из Израиля. Вот ее сопровождающие, – он показал на меня с Ашером.

– Добржэ, – кивнул полицейский и что-то сказал в рацию. – Не расходитесь, сейчас приедет мобильная группа.

Мы с Ашером отошли немного в сторону, к ротонде св. Мартина, и я спросила:

– Ашер, ты знаешь, в чем дело?

– Понятия не имею, – он покачал головой. – Карни сказала мне, что сильно хочет в туалет и отойдет в глубь кустиков, и чтобы я не ждал ее, она догонит. Я пошел по дороге, ко мне присоединился Дмитриев, и мы стали разговаривать о фотоаппаратах, иногда останавливаясь и фотографируя. Вот и все. Я думал, что Карни уже впереди.

– Да уж… Куда она могла деться? Тьфу ты! Голова моя садовая! У нее же сотовый есть, она его на шее, на ленточке носит, как я раньше не догадалась? Давай звонить.

Я набрала номер мобильника Карни, записанный у меня в памяти, и, на удивление, откуда-то послышалась трель «Шутки» Баха – это был ее звонок.

– Валерия, она где-то здесь! – воскликнул Ашер. – Я слышу звонок телефона.

– Пошли! – решила я, но звонок смолк. Я нажала на «recall» и поспешила на звук, за мной шли Ашер и несколько присоединившихся попутчиков.

Мы подошли вплотную к ротонде, но ничего не увидели. Я снова нажала на кнопку сотового, боясь, что батарейка скоро сядет, и пошла вкруговую, касаясь левой рукой каменной стены.

Вдруг в зарослях травы я увидела поблескивающий зеленый огонек.

– Стойте! – закричала я. – Смотрите, что здесь?

Но ближе к земле стояла кромешная темнота, только неподалеку виднелось пятно света на стене ротонды.

Ашер догадался: он подошел к фонарю, освещающему ротонду, и повернул его так, чтобы свет шел не вверх, как было задумано, а падал на землю.

Все ахнули. На земле лежала Карни, раскинув руки. В уголке рта запеклась струйка крови. Белой сумочки из лягушачьей кожи нигде не было.

Истерически закричала женщина.

Послышался шум мотора – это подъехали две полицейские машины. Оттуда не спеша, что весьма меня удивило, вышли четверо полицейских, все как на подбор рослые и светловолосые.

– Отойдите в сторону, – потребовали они и наклонились над телом Карни.

Один полицейский пощупал ей пульс и что-то тихо сказал коллеге. Я расслышала «забиты ножем», то есть убийство ножом.

Закипела работа. По рации вызвали подкрепление, трое полицейских собрали всех нас, испуганных и недовольных, в кучу, пан председатель успокаивал ту самую туристку, которая кричала. Она собралась было биться в истерике, но передумала.

Поискав глазами Ашера, я обнаружила, что его нигде нет.

– Где ваш спутник, пани? – спросил меня пан Кон.

– Не знаю, – растерянно ответила я. – Только что был тут, свет поворачивал.

Он с каким-то странным выражением лица посмотрел на меня и, встав на цыпочки, зашептал в ухо полицейскому. Тот немедленно сел в машину и рванул с места. Другой подошел ко мне.

– Добри вечер! Надпоручик Врхлицкий. Пани, вас пас, просим, – сказал он, обращаясь ко мне, и я поняла, что он просит мой паспорт. Я протянула ему документ.

Полистав мой паспорт, полицейский положил его себе в карман. Я возмутилась:

– Требую израильского консула! Верните мне мой паспорт! – И добавила «сэм цизинэц», то есть «я – иностранец», будто и так понятно не было.

Ко мне подошел пан Изидор:

– Пани Валерия, не волнуйтесь. В конце концов, у нас с вами есть взаимное алиби. Мы все время были вместе, когда ваши попутчики пропали. Все прояснится, и вас отпустят восвояси.

– Меня волнует, куда подевался Ашер.

– А вот с ним гораздо хуже, – нахмурился пан председатель. – Алиби у него нет, да и бегство с места преступления считается отягчающей уликой. Уж поверьте мне, пани Валерия, я в адвокатуре сорок лет протрубил, а захотел я стать адвокатом после процесса Рудольфа Сланского в 1952 году.

– Я ничего не знаю об этом, – ответила я.

– Эх, молодость, молодость, – вздохнул пан Кон. – Настоящая фамилия пана Сланского – Зальцман, и на скамье подсудимых из четырнадцати человек одиннадцать были евреями. И какие люди! Сланский – бывший генеральный секретарь компартии, Владо Клементис – министр иностранных дел, замминистра обороны Бедржих Райцин. Я, конечно, не знал их лично, был молод, но их имена гремели на всю тогдашнюю Чехословакию. И что же им вменили в вину? Что они покушались на жизнь нашего президента, пана Готвальда!