Текст книги "Искатель, 2004 № 12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Борисов,Вадим Кирпичев,Керен Певзнер,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

ЦЕЛЬ ЖИЗНИ

Нищета порождает алчность. Не всегда, конечно. Но в случае с Яном Ван Мегереном было именно так. Алчность вела его по жизни. А еще – тщеславие. Признания, преклонения перед его талантом он жаждал не меньше, чем денег.

В том, что мальчик щедро одарен Господом, сомнений не было с самого детства Яна Ван Мегерена, родившегося 3 мая 1889 года в голландском городе Девентер. Этого, казалось, не замечал лишь его отец, скромный школьный учитель, измученный заботами о том, как прокормить свое немалое семейство – жену и пятерых детей, из которых Ян был третьим ребенком.

– Рисованием на жизнь не заработаешь, – сурово говорил отец, отбирая у сына бумагу и карандаши.

Родителю мальчик перечить не решался, но чуть погодя бежал к матери. Та до свадьбы увлекалась живописью и знала, какое наслаждение приносит творчество, а потому наперекор мужу покупала сыну новый альбом.

– Из этого ничего не выйдет! – горячился супруг, вновь заставший сына за рисованием и выговаривавший жене. – Зачем попусту тратить время?

– А вдруг…

– Никаких «вдруг»!

Притаившийся за дверью Ян прислушивался к перепалке и давал себе клятву, что станет великим художником. Вот тогда отец поймет, как ошибался!

Шли годы, но отец и не думал отказываться от своего мнения. Правда, по мере взросления сына он уже не так явно проявлял диктаторские замашки. Когда Ян заявил, что будет бесплатно – за учебу – помогать местному живописцу мастеру Кортелингу, тот не стал возражать. Ну, раз бесплатно…

– Настоящее искусство закончилось в XVII веке, – внушал юному помощнику мастер Кортелинг. – Запомни это!

Ян был прилежным учеником, он запомнил. С этой убежденностью Ян Ван Мегерен отправился в Делфт, где поступил в технологический институт, чтобы прослушать курс архитектуры, и продолжил обучение живописи в Школе изящных искусств.

Летом 1911 года он познакомился с Анной де Воохт, которая весной будущего года, забеременев, стала его женой. Денег катастрофически не хватало несмотря на то, что Яну порой удавалось продать какой-нибудь из своих рисунков. О том, чтобы стать архитектором и обрести гарантированный заработок, он не думал, ибо верил в свою звезду, свое предназначение!

В Делфте, на родине художника Яна Вермеера, раз в пять лет проводился конкурс живописи среди студентов. Ван Мегерен решил попытать счастья, рассчитывая с золотой медалью приобрести и какую-никакую известность.

После долгих размышлений он выбрал натуру – интерьер церкви Сен-Лоран в Роттердаме. Сложность модели позволит ему продемонстрировать познания в архитектуре, а переменчивость освещения – прекрасное владение традиционной манерой письма.

Жюри конкурса единодушно объявило Ван Мегерена победителем, после чего художник тут же отнес медаль в ломбард. Увы, вручение награды не подкреплялось денежной премией. По той же причине Ян сделал копию со своей картины, предполагая продать ее как оригинал богатому коллекционеру. Жене насилу удалось отговорить мужа не опускаться до мошенничества.

Первый успех не принес ожидаемых дивидендов, и супруги Ван Мегерен перебрались в Гаагу, где Ян поступил в Художественную академию. 4 августа 1914 года ему присвоили звание мастера искусств.

Ян упорно работает, много времени проводит в музеях, изучает химию. И все для того, чтобы постичь секреты старых мастеров. Одновременно, для заработка, он пишет портреты, картины на библейские сюжеты. В 1916 году Ван Мегерен организовал персональную выставку, однако работы художника подверглись критике как «несовременные и подражательские». Не без труда оправившись от сокрушительного провала, в 1922 году Ян устраивает вторую выставку. На этот раз отзывы были более сдержанными: продолжая твердить о слепом копировании и дефиците идей, критики соглашались, что и такая живопись имеет право на существование.

Гонорары Ван Мегерена между тем росли, позволяя вести безбедную жизнь. Он объездил всю Европу, везде получая заказы от состоятельных клиентов, которым нравилась академическая манера его письма. Вместе с тем на выставки его картины по-прежнему брали неохотно, а музеи не торопились приобретать их для своих коллекций. Это возмущало художника, и чем крупнее становился его банковский счет, тем чаще давало о себе знать его уязвленное самолюбие. А тут еще развод с Анной де Воохт и строптивость новой – не в пример моложе! – супруги, которую он увел от мужа и детей. Плюс раздоры с отцом, который из-за газетной шумихи вокруг скандального развода и еще более скандальной женитьбы в конце концов отрекся от сына. Да, Яну Ван Мегерену было от чего стать раздражительным и желчным.

– Они ничего не понимают! – восклицал он после очередного «залпа» критиков, превозносящих новаторство в искусстве и попутно изводящих под корень все старомодное, а значит – ущербное. – Ну я им покажу!

Возможность отомстить появилась в 1928 году.

НАКАЗАНИЕ БЕЗ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Когда заказов от желающих получить свой портрет не было, Ван Мегерен со своим другом Ван Вайнгаарденом занимались весьма доходным делом – реставрацией не представляющих большой ценности полотен XVII и XVIII веков. Однажды им повезло – в какой-то лавке они обнаружили картину Франца Хальса. С трепетом взялись друзья за возвращение «к жизни» находившегося в плачевном состоянии полотна. Работа заняла несколько месяцев, после чего ей предстояло пройти главный экзамен – получить надлежащую оценку от искусствоведа доктора Хофстеда де Гроота, который должен был засвидетельствовать подлинность картины.

Такое заключение было получено! Картину продали, и Ван Мегерен с Ван Вайнгаарденом получили очень приличные деньги. И тут в прессе появилась статья другого эксперта, Абрахама Бредиуса, который объявил, что это – фальшивка. Покупатель потребовал деньги назад, и хотя художники ссылались на другое компетентное мнение, они были вынуждены уступить.

Тогда-то Ван Вайнгаардену и пришла мысль посрамить Бредиуса. Своим планом он поделился с товарищем, и Ян с воодушевлением взялся за дело. У него была подходящая картина, написанная в подражание Рембрандту. Надо было ее немножко исправить, немножко «состарить» и…

Картину показали Бредиусу, и тот признал ее подлинность. После этого, рассмеявшись, Ван Вайнгаарден достал нож и стал кромсать полотно.

Эта история незамедлительно стала добычей журналистов, в результате чего репутации Абрахама Бредиуса был нанесен ощутимый урон. Ян Ван Мегерен мог торжествовать. И он торжествовал! Целых три года.

А потом – исчез.

ДЕЛО ТЕХНИКИ

Ван Мегерен перебрался во Францию, купив виллу в городе Рокбрюн близ Ниццы. Нет, он не стал затворником. Вечерами в саду виллы звучала музыка, по лужайкам гуляли гости, рассыпавшие комплименты радушным хозяевам. Но то – вечером. Днем во владениях Яна Ван Мегерена царила тишина, как того и требовал художник, с утра уединявшийся в мастерской, расположенной в подвале виллы. Там он творил, там – священнодействовал.

В его намерение входило создать несколько картин «под старину», а после того как эксперты признают их подлинность, заявить, что это – его работа. Чтобы окончательно не опозориться, искусствоведам придется признать его, Яна Ван Мегерена, выдающимся художником!

План был хорош, однако путь, который предстояло одолеть Ван Мегерену, оказался тернистым. Трудности, впрочем, его не пугали. Он достал кисти из барсучьего волоса, подобные тем, которыми пользовались в прошлом. Раздобыл старинную картину с потрескавшимся подрамником и холстом с характерным для XVII века перехлестным плетением. Очистил полотно от краски не пользуясь современными растворителями, следы которых легко обнаружить с помощью химического анализа. Далее очередь дошла до красок, которые, сверяясь с наставлениями художников минувших лет, Ян растирал вручную. Оттуда же, из древних манускриптов, он почерпнул рецепты грунтовки и лаков.

Однако главной «головной болью» был кракелюр. Масляная живопись сохнет медленно, а когда высыхает полностью, то есть по меньшей мере через полвека, на ней появляются трещинки, которых год от года становится все больше. На невозможности подделать кракелюр «погорели» многие фальсификаторы. Оказаться среди «погорельцев» Ван Мегерен не хотел. Одно дело – провести близорукого Абрахама Бредиуса, совсем другое – выставить картину на всеобщее обозрение, отдав во власть сотен недоверчивых искусствоведов, которых так запросто вокруг пальца не обведешь.

Выход из тупика нашелся неожиданно. Если невозможно самому создать паутину трещин, надо сохранить старые! Убрав прежнее изображение, Ван Мегерен попытался писать новое как бы вдоль трещин. Это была безумно кропотливая работа, но постепенно он набил руку, и у него стало получаться.

Теперь надо было придумать, как добиться быстрого затвердевания красок. После двух лет опытов Ван Мегерен справился и с этой проблемой, призвав на помощь последние достижения химии. Он изобрел краски, которые за два часа в специальной печи при температуре 105 градусов затвердевали настолько, что их не брал обычный растворитель.

Оставался последний барьер. На протяжении веков на поверхности картины накапливалась пыль. Как же «зачернить» заботливо сохраненные трещины? Решение, которое нашел Ван Мегерен, было на редкость изящным. Он покрыл полотно тонким слоем прозрачного лака и китайской тушью. Затем скипидаром смыл и тушь, и лак, но успевшая просочиться в трещины тушь осталась на месте, создав видимость въевшейся пыли.

Все, можно покрывать картину лаком с желтоватым оттенком – и «старинное» полотно готово.

МАСТЕР ИЗ ДЕЛФТА

Параллельно с решением технических задач, Ван Мегерен размышлял над тем, кого он будет подделывать. Ван Дейка? Рубенса? Хальса? А может быть, Терборха? Да что тут гадать, надо пробовать.

И первая, и вторая попытки закончились фиаско. Не получились ни «Портрет мужчины» в духе голландского художника XVII века Терборха, ни «Пьющая женщина» в стиле Хальса. И тут Ван Мегерен вспомнил о Яне Вермеере, художнике не слишком популярном при жизни, однако несколько веков спустя поставленном рядом с Рембрандтом импрессионистами, которых восхищали в картинах Вермеера переливы красок и игра полутонов.

Родившийся в Делфте, Ян Вермеер во многом остается таинственным художником. Биография его изобилует «белыми пятнами», а творчество – вопросами. Ничего не известно, например, о том, кто был его учителем и почему художник, будучи католиком, не писал картин на религиозные темы, предпочитая аллегории, бытовые сюжеты и пейзажи. Или почему он заменял свою подпись на полотнах апокрифическими знаками, вследствие чего о его авторстве на 100 процентов можно говорить лишь применительно к двум картинам – «Сцена у сводни» и «Астроном». Всего же до наших времен дошло удивительно мало картин Вермеера – всего три десятка.

Да, это была подходящая фигура для задуманного Яном Ван Мегереном. Картин мало, религиозных композиций нет вообще, так что если действовать в этом направлении, то и сравнивать будет не с чем!

В основу сюжета Ван Мегерен положил то место из Евангелия от Луки, где описывается, как воскресший Иисус Христос явился двум своим ученикам в небольшом селении Эммаус близ Иерусалима. Композицию же позаимствовал у итальянца Караваджо.

Семь месяцев корпел художник над полотном, причем последнюю неделю – над подписью, чтобы ни одно, даже незаметное простому глазу промедление в начертании букв не насторожило подозрительных графологов.

И вот все готово. Ван Мегерен был полностью удовлетворен своей работой. Как был уверен он и в том, что ни один эксперт не найдет в его «Вермеере» ни малейшего изъяна. Кушанье готово, осталось умело поднести его.

КОНТРАБАНДНЫЙ ТОВАР

Ван Мегерен написал своему другу, голландскому юристу К. А. Боону письмо, в котором поведал удивительную историю. Дескать, путешествуя по Италии, он познакомился с представителем одного из древнейших, но обедневших родов, который продал ему семейную реликвию – картину Яна Вермеера Делфтского. Понимая, что итальянское правительство никогда не позволит вывезти шедевр из страны, пришлось обратиться за содействием к контрабандистам, которые и доставили картину в Монте-Карло.

Как и рассчитывал Ван Мегерен, его приятель не стал держать столь ценную информацию при себе и тут же передал ее… Абрахаму Бредиусу. Искусствовед, некогда опозоренный Ван Мегереном, поспешил во Францию, чтобы сполна отплатить своему обидчику. К сожалению, сделать ему это не удалось. «Христос в Эммаусе» был превосходен!

Осенью того же 1937 года в солидном английском журнале появилась статья о находке Яна Ван Мегерена. А неделей позже в Рцкбрюне появился известный торговец живописью Хугёндейк, представлявший интересы «Общества голландских любителей искусств имени Рембрандта». Оно и приобрело картину для музея в Роттердаме за 510 тысяч гульденов, из которых Ван Мегерен получил 340 тысяч, а Хугендейк как посредник – 210.

В музее картину почистили, вставили в золотую раму и в сентябре 1938 года представили на выставке голландской живописи, устроенной в честь юбилея королевы. Успех был оглушительным. Картину признали высшим достижением Яна Вермеера Делфтского. Ее репродукция украсила обложку монографии, посвященной творчеству художника.

И лишь один голос выбивался из общего восторженного хора. Абрахам Бредиус, первым заявивший о подлинности полотна, вдруг стал высказывать осторожные сомнения. Но его, такого непостоянного, уже никто не слушал.

ИСКУШЕНИЕ И ОБВИНЕНИЕ

А что же Ян Ван Мегерен? Почему он не признался в своем авторстве? Ответ прост – жадность. Деньги обладают магической силой – брать человека в плен, чтобы уже не отпустить никогда.

В 1938–1939 годах Ван Мегерен написал две картины в духе жанровых полотен голландского художника XVII века Питера де Хооха. Одну картину – «Пирующую компанию» – приобрел известный собиратель Ван Бойнин-ген, другую – «Карточных игроков» – роттердамский предприниматель Ван дер Ворм. Прибыль Ван Мегерена составила 350 тысяч гульденов.

Художник с супругой переезжают в новое жилище – на роскошную беломраморную виллу в Ницце, в которой одних спален было двенадцать. Едва ли не каждый день на вилле собирались гости, которые сладко ели, много пили и не брезговали наркотиками. Стал морфинистом и Ян Ван Мегерен. Поразительно, но эта болезнь, от которой он избавился лишь через несколько лет, нисколько не отразилась на его работоспособности.

Вторая мировая война также не сказалась на жизни художника. Он продолжал изготавливать фальшивки, написав тринадцать картин, из которых только пять не были проданы. Остальные восемь, якобы полученные у того же обедневшего итальянца, принесли художнику 7 миллионов 254 тысячи гульденов. Наибольшая цена была заплачена за нового «Вермеера». В 1943 году картину «Омовение ног» купил крупнейший амстердамский музей Рейкмузеум.

И тут Ян Ван Мегерен совершил ошибку, причиной которой была все та же алчность. Вместо Хугендейка, который требовал слишком большие проценты за посредничество, Ван Мегерен стал сотрудничать с коллекционером Ван Страйвесанде, которому в 1943 году передал картину «Христос и грешница», выполненную опять-таки под Вермеера. Художник не знал, что Ван Страйвесанде давно сотрудничает с баварским банкиром Алоисом Нидлем и Вальтером Хофером, поставщиком живописи в коллекцию самого Германа Геринга.

Между Страйвесанде и Хофером начинаются переговоры, но тут вмешивается голландское правительство. И все же Хофер одерживает верх, обещая вернуть Голландии 200 полотен, вывезенных нацистами. В свою очередь правительство обязуется выплатить Ван Страйвесанде и Ван Мегерену 1 миллион 650 тысяч гульденов за картину, которая тут же «уплывает» в коллекцию рейхсмаршала Геринга. Помешать заключению сделки Ван Мегерен был не в силах.

29 мая 1945 года художника, приехавшего в Амстердам, арестовывают, предъявив обвинение в коллаборационизме. За сотрудничество с гитлеровцами в те годы грозило суровое наказание вплоть до смертной казни.

Ван Мегерен категорически отрицал какое-либо свое участие в переговорах с немцами, ссылаясь на самовольство Ван Страйвесанде. В ответ обвинение предъявило копии платежных документов, которые свидетельствовали о получении художником денег. Таким образом, косвенные доказательства того, что Ван Мегерен причастен к продаже «Христа и грешницы», у следствия имелись.

Только тогда, 12 июля, отчаявшись найти иной выход, Ян Ван Мегерен решился на последний отчаянный шаг.

– Все эти картины, всех этих «Вермееров» – «Омовение ног», «Тайная вечеря», «Голова Христа», «Благословение Иакова» и даже «Христа в Эммаусе», написал я. Так что, получается, я обманул Геринга и спас для родины 200 полотен выдающихся мастеров. За что же меня судить? За любовь к Отечеству?

– Перестаньте лгать! – взвился следователь.

– Я говорю чистую правду, – сказал художник. – В подвале моей виллы во Франции хранятся этюды, наброски, там же находятся печь и приспособления для работы с лаком.

ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД

Ему никто не поверил, и тогда Ван Мегерен предложил провести следственный эксперимент. В присутствии полицейских, фактически у них на глазах он создаст еще одного «Вермеера»!

Художника в сопровождении полицейских препроводили в его мастерскую на Кайзерсграхт. Туда же были доставлены холст, краски… Получив все необходимое, Ван Мегерен начал писать последнего своего «Вермеера» – «Христос среди учителей». Он торопился, присутствие соглядатаев стесняло, поэтому картина получилась не такой безупречной, как предшественницы. И все же искусствоведы вынуждены были признать, что написана она рукой человека, способного создавать шедевры. А криминалисты между тем, воспользовавшись рентгеном и применив микрохимический анализ, пришли к выводу, что все появившиеся в 30-е годы картины Вермеера – подделки!

Судебное разбирательство растянулось на две недели. Лишь 12 ноября был оглашен приговор. Обвинение в пособничестве гитлеровцам с Яна Ван Мегерена было снято. Его место заняло обвинение в мошенничестве. Суд приговорил Ван Мегерена к одному году тюрьмы и обязал вернуть деньги обманутым покупателям его фальшивок.

– Да где же мне взять столько? – вскричал художник.

Столько у него и впрямь не было, так что пришлось Яну Ван Мегерену объявить себя банкротом.

26 ноября Ван Мегерен был переведен из тюрьмы в больницу «Валериум» в связи с резко ухудшившимся самочувствием. На следующий день заключенный написал просьбу о помиловании на имя королевы. Дождаться высочайшего решения своей судьбы он не успел: 30 декабря Ян Ван Мегерен скончался от сердечного приступа.

Через три года состоялся аукцион, на котором были выставлены полотна величайшего фальсификатора в истории живописи. «Христос среди учителей» был продан за 3 тысячи гульденов покупателю, пожелавшему остаться неизвестным. Это весьма огорчило представителей музея криминалистики, желавших приобрести экспонат для своей коллекции, но не располагавших достаточными средствами, чтобы победить на торгах. Оказалось, нынче не только подлинники, но и фальшивки стоят дорого…

Вадим КИРПИЧЕВ

ТРУДНО БЫТЬ РЭБОЙ

  

Жатвы много, а делателей мало… Иисус Христос

«Будем как боги», – рекли они, и достали мечи зоряные, и принялись убивать за други своя. Тогда не стало ночи, как не было края тому душегубству, а звезды дневные спустились к безумным и запутались в волосах их. Когда же стали они как боги и не было сил убивать, так открылась четвертая печать, сомкнулись круги времен и с кровавым светом, заполыхавшим на западе, черная стена поднялась до небес с востока, и никто не мог одолеть той стены. Тогда люди-боги сами вошли в черную стену, и не сыскать было с той поры их следов вовек.

«Он утащил за собой в преисподнюю больше, чем страну. Он умудрился спереть Будущее». Из сатирической эпитафии Цурэна «На могилу сиятельного вора Рэбы»

ГЛАВА 1

Привычно и умело скрывая за деланным испугом торжество, дон Рэба любовался благородной, но изрядно побитой физиономией Руматы Эсторского. Пожалуй, перестарались солдатики. Но, надо отдать должное Румате, отведенную ему роль он сыграл с исключительным и только ему присущим достоинством. Браво! Вот только не понял он ничего и, главное, совершенно не понял, какие силы ему противостоят. Это и требовалось узнать. Теперь остается лишь грамотно выйти из смертельно опасного разговора. Каким образом? Неизвестно почему, но при контактах с Мечтателями черти раздирали епископа пускать в ход самые примитивные трюки.

Сладко улыбнувшись, дон Рэба утерся платочком (спасибо великому прогрессору Румате), на миг задумался и оставил платочек в руке. Безделица, казалось бы, тряпица, ерунда, а на самом деле совершенно незаменимая для министра вещь, особенно если он собрался предложить умнику или книгочею помочь властям.

Дон Рэба разливался о своих идеалах, о возможной работе плечом к плечу с Руматой, а платочек держал наготове. Книгочеи и их приспешники – люди, без сомнения, образованные, можно сказать, светочи мысли, друзья мудрости, – но стоит им услышать о сотрудничестве с властью – куда что девается: они начинают себя вести подобно взбесившемуся двугорбому зверю из диких пустынь.

Румата оказался человеком со вкусом.

– Там посмотрим, – только и сказал он, но в удовольствии презрительно скривить губы и всем видом показать «тоже мне сотрудничек выискался» себе не отказал.

Примитивная ловушка захлопнулась. Руматовская гордыня вцепилась в возможность красиво уйти, как нищий в золотую монету. Дубовая, стянутая двумя медными полосами дверь грохнула и, как пробка бутылку, навеки закупорила для ушедшего молодца смысл и результат состоявшегося поединка, в котором каждый пытался заглянуть под маску противника.

Из-за деревянной панели послышался легкий стук, после чего стена медленно поползла в сторону. В темном провале за спиной министра показалась фигура в черном.

– Я насчет адова посланца, господин первый министр.

Голос, был совершенно без интонаций. Мертвый голос.

Приятная улыбка соскользнула с губ дона Рэбы.

– Ответа надо ждать, мерзавец! Да я велю все жилы вытянуть, все кости переломать, клянусь Святым Микой! Вон!

Стена бесшумно вернулась на место. Всесильный министр Арканара ухватил арбалетную стрелу, почесал себя за воротником и принялся расхаживать из угла в угол, обдумывая ситуацию.

Кого ему напомнил Румата? И какое это имеет значение? Догадался ли он, что здесь в действительности происходит?

Острое чувство времени, часто и ошибочно называемое чувством опасности и почти никогда не подводившее первого министра, безжалостно подсказало: это конец.

Все – история закончилась. Он вспомнил презрительное, гневное выражение на лице Руматы, снисходительный кивок его головы, остекленевший взгляд. После таких взглядов долго не живут. А ведь нервишки у благородного дона Руматы ни к черту, дрянь нервишки, нервишки человека, до которого наконец дошло, кто во всем виноват. А как взвился, когда я его призвал к сотрудничеству! Мальчишка! Мечтатель. Сопляк. Ведь не понял он ничего. Наверняка пойдет себе как ни в чем не бывало вновь спасать никчемных друзей-книгочеев, умно рассуждать, в забаву махать мечиками да презрительно кривить аристократическую физию на общую мировую вонючесть. Цена же такого разговора – жизнь. А может быть, и гораздо выше…

Жизнь… Чья жизнь?

Короткая толстая арбалетная стрела, которой дон Рэба почесывал спину, с хрустом переломилась в хрупких на вид пальцах первого министра. Министр по очереди взвесил на руке обломки стрелы: один – с наконечником, второй – с опереньем. Потом оба обломка стрелы полетели в угол.

Опасны, ох опасны, эти хорошо вооруженные Мечтатели, любящие помахать мечиками без последствий. А раз так…

Он звякнул в колокольчик. Дон Рэба был в Арканаре царь и бог. А что ты за бог, если у тебя нет в услужении стайки демонов?

Позвонил настойчивей. Таковых исполнителей – ловких, ушлых, в меру продажных – имелось у него в достатке. Ведь не святой дух готовил сегодняшний переворот Святого Ордена и вовсе не святой дух душил сейчас за портьерами брата Абу и отца Цупика. Все делали помощники. Хорошо подготовленные помощники. Настоящие мастера средневековой политики. И сейчас дону Рэбе требовался лучший из них.

Колокольчик забился в истерике, когда за спиной первого министра прозвучал спокойный до насмешливости голос:

– Я здесь, ваше преосвященство.

Невесть откуда взявшийся рыжий облаза стоял за его спиной и вытирал запачканный во что-то темное кинжал о полу камзола. Дон Рэба хорошо знал манеру своего помощника появляться словно из-под земли, но никак к таковой манере не мог привыкнуть. По прозвищу Рыжий, это был действительно лучший из его подмастерьев.

– Наконец-то! Где вы пропадали, мой дорогой друг?

Мастер средневековой политики тем временем закончил вытирать кинжал и сунул его за голенище, хотя на поясе у него висели щедро украшенные крупными ируканскими изумрудами ножны.

– Я был занят важным государственным делом. Вас интересуют подробности?

Епископ бросил взгляд в сторону портьер.

– Ни в коей мере. А вызвал я вас для того, чтобы поручить наитруднейшее, может быть, даже невозможное дело.

– Невозможное дело? Это что-то новенькое, особенно после сегодняшней окончательной победы.

Рыжий изобразил лицом веселое недоумение, да так живо, что дон Рэба невольно им залюбовался. Ведь только что за портьерами он, возможно, собственными руками резал, как борова, отца Цупика, а подишь ты – стоит ножка за ножку, воодушевлен, ликом светел, всегда готов к любому приказу непосредственного начальства.

Улыбка недолго задержалась на губах дона Рэбы.

– Спешу напомнить, мой друг, в политике не бывает никаких «окончательных побед». Прежде же чем говорить о новом поручении, позвольте узнать ваше мнение о Ру-мате Эсторском. Не стал ли он опасен, слишком опасен?

– Румата? Полноте. Впрочем, может быть, я чего-то не заметил? И ошибся? Действительно, он стал так расчетливо безумен, что… Прикажете…

Рыжий выразительно похлопал себя по голенищу и тигриным махом подлетел к столу. От расслабленного вельможи не осталось и следа. Оскалившись кривыми зубами, перед епископом стоял готовый на все рыжий головорез.

– Садитесь, мой друг, садитесь. Мои опасения надо понимать не буквально, а в смысле, так сказать, общем, в рамках той зловредной деятельности Мечтателей, которой они так нашкодили нашей святой политике.

– А-а.

Помощник поудобней устроился в кресле. Дон Рэба, в противоположность ему, поднялся, выпрямился и жестом указал на свое горло.

– Вот уже где у меня эти господа Мечтатели! Тоже мне, спасители книгочеев! Цвета и соли человечества! А они подумали, что книгочей книгочею рознь? Что каждая новая эпоха казнит, сжигает на кострах, ссылает или обрекает на голодную смерть книгочеев эпохи старой? И так было, и так будет! Да, я дон Рэба, милостью Божьей министр охраны короны и боевой магистр Святого Ордена, немало сил положил, чтобы извести в Арканаре книгочеев и умников. Но почему? Да, я извел книгочеев, но каких? Книгочеев эсторских, умников измышляющих. Ведь это книгочеи как никто другой расшатывали, изничтожали основы, а теперь хнычут по себе. Не так ли?

– О-о, ваше преосвященство – великий философ!

Лицо великого философа пошло пятнами.

– Книжники сделали свое разрушительное слово, но Арканар я им изничтожить не дам. Пришло новое время, время новых людей. Сражаться и работать надо в эту эпоху, а не словесами играть. Ну а со Святым Орденом во главе нас всех еще ждет неслыханный подъем религиозного чувства, невиданное возрождение духовности!

– У-у.

– Книгочеи… Тут банды Ваги Колеса заправляют половиной города, бароны ни во что не ставят верховную власть, почти все торговые пути контролируют варвары, ируканские шпионы в открытую расхаживают королевством, а им все книжки писать. Умники, а самую простую правду понять не в силах. Самое ужасное в этом мире то, что он уже справедлив. Но Мечтатели никогда не смирятся с такой правдой. Уткнувшимся в строительный мусор, им не дано узреть прекрасный храм, созданный для нас Творцом.

– Хр-р-р…

Подбор гласных вряд ли затруднил бы Рыжего, он просто спал – в эту ночь ему пришлось изрядно потрудиться. Министру невольно пришлось замолчать. Спящий еще раз всхрапнул и от тишины проснулся.

– Ух-х… это гениально!

– Неужели?

– О да! Только я одного не понял.

– Чего вы не поняли, мой друг?

Облаза протер глаза, поднялся, вплотную подошел к министру и разве что не заорал:

– Так резать этого Румату или нет?

Дон Рэба посмотрел на помощника, как на последнего дурака. На самом деле он понятия не имел, как сейчас ответить на этот вопрос, но дон Рэба был стреляный министр. Рассуждал бы он сейчас перед Рыжим, если бы мог ответить на такой вопрос. Еще неделю назад, еще вчера ему было все ясно: надо было доказать Мечтателям свое право на Арканар, но события последней ночи изменили все дерево следствий. И все так связано, так неслучайно, так сплелось в один узел, что сердце заходится барабаном и тяжело, просто невозможно дышать…

Первый министр рванул воротник, привычно сделал ряд дыхательных упражнений. Средство, безотказно помогавшее при проведении многочасовых церемоний Святого Ордена, а еще раньше – во время бесконечных бдений у королевского трона, – не подвело и сейчас. Только занозой сидела в мозгу забота: пропущено самое главное, самое существенное забыто.

Усевшись за стол, министр достал и швырнул на него тяжелые папки в коже и стал их неспешно листать. В этих папках была вся арканарская жизнь и все злокозненные деяния Руматы Эсторского в изветах и доносах, в этих лучших движениях души всеподданных короны. В одном месте министр остановился, задумавшись над несколькими листами, один из которых был наполовину уничтожен огнем.

Дон Рэба читал допрос брата Гаука, учиненный агентами сразу после беседы последнего с благородным доном Руматой. Допрос как допрос. Поначалу дерзкие ответы, что обычно для когда-либо беседовавших с доном Руматой, и указывающие на тлетворное означенного дона влияние, потом ответы смиренные и, наконец, хвала всевышнему, верноподданные.

Рэба быстро перевернул последние страницы. Оправдания сыщиков, позволивших свершить самосуд над Гауком и не доставивших преступника в Веселую Башню, его не интересовали, на этот раз внимание министра привлек небольшой обгоревший лист, которого он раньше почему-то не замечал. На нем рукой Гаука было начертано стихотворение, небольшая изящная вещичка, сочиненная и прочитанная брату Гауку самим доном Рума-той.

«Быть или не быть? Вот в чем вопрос…»

Двенадцать неплохих, гм, может быть, даже небесталанных строк. Последние слова залиты чем-то темным. Брату Гауку явно поторопились ответить на его проклятые вопросы.