Текст книги "Искатель, 2004 № 12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Борисов,Вадим Кирпичев,Керен Певзнер,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Мовет, и утоп, – пожал плечами Григорий.

– Какой Яшка? – еще более удивилась девочка.

– А я фу ево знает, – ответил Гриша. И, подумав, добавил: – У Кофтяна спрофи, да?

– Блин! – возмутился оказавшийся Костяном и сплюнул. – Ты местный мэн, а я должен в вашу тухлую ботву въезжать? Сам рассказывай про своего Яшку-утопленника.

– Нафу оно мне уффалофь… – буркнул Гришка.

Григорий действительно был местным, из ближней деревни Вельяминово. Это старинное, известное по письменным источникам еще с четырнадцатого века селение, названное так по фамилии разветвленного рода Вельяминовых, которому когда-то и принадлежало, располагалось на живописных холмах по-над Истрой. Правда, коренных жителей там осталось мало – в основном дачники.

Костя с девушкой, которую звали Леной и которая приходилась ему сестрой, тоже пришли из недальнего села – Аносино, но вот они-то как раз были дачниками, горожанами. А с Григорием они познакомились еще в начале лета, у аносинского сельпо, куда тот приходил за пивом (в Вельяминово разливным не торговали). Им, вероятно, польстила перспектива дружбы с парнем на полтора года старше их самих, а Гришка, в свою очередь, был не прочь свести знакомство с москвичами. Но сегодня они встретились совершенно случайно, когда бесцельно катились по шоссе на велосипедах. И где-то на полпути между селом Аносино и деревней Вельяминово, напротив ворот, за которыми прятались пансионат Генеральной прокуратуры и ведомственные дачи, они неожиданно заметили Гришку с небольшим рюкзаком на плече. В мрачные времена застоя молодежь из окрестных селений часто приходила в этот пансионат (тогда он назывался Домом отдыха Прокуратуры Союза ССР): в будние дни – посмотреть кино, которое там ежедневно крутили, а в выходные – на танцы. Но с утверждением в стране демократии пансионат и прокурорские дачи обнесли новым неприступным забором, а через наглухо затворенные теперь ворота стали пропускать лишь сотрудников и членов их семей.

Так вот, как раз напротив этих ворот, через шоссе, в лес уводила старая заросшая кустарником просека; на эту просеку и свернул Гришка, предварительно глянув по сторонам. Окликнутый приятелями, он досадливо выругался, но все же остановился. В ходе разговора выяснилось, что Григорий умудрился где-то раздобыть динамитную шашку и сейчас, чтобы ее испытать, а заодно «глуфануть» лягух с карасями, направляется на какую-то воронку. Разумеется, брат с сестрой моментально загорелись этой идеей и напросились к нему в компаньоны.

Компания удалилась от шоссе метров на сто, как вдруг им навстречу из пахучих бузинных зарослей с кряхтением вылез старик. По виду чистый бомж – борода кудлатая, в репьях, на голове только что гнездо не свито; одет, однако, чисто, хотя прикольно: в белую длиннополую рубаху без пуговиц, из-под которой выглядывали полосатые порты, заправленные в сапоги порыжелой кожи. А самая фишка, что по вороту стариковой рубахи шла вышивка из фашистских крестиков. Григорий обратил внимание на узор, потому как знак свастики относился к тем немногим знаниям, которые он вынес со школьных уроков истории. Возможно, он не запомнил бы и того, если бы не батя. Всякий раз, когда Гришке доводилось испытывать его родительское терпение, батя выкатывал глаза и орал: «Щас жопу на немецкий знак порву!»

Григорий уже прошел было мимо, слегка оттерев лесного бомжа плечом, но тот неожиданно ухватил паренька за локоть и, неуловимым движением сунув руку в его рюкзак, ловко извлек оттуда динамитную шашку.

– Ай-яй, Гришаня, – ухмыльнулся он в усы, – это ж боеприпас, статья уголовная!

– Ты фево-о? – с угрозой произнес Гришка, наступая на деда. – Фивды, фля, вахотел? А ну дай фюда, фля!

– Иди, борода, бутылки собирай! – храбро поддержал товарища Константин.

– Бери, конечно, – с готовностью согласился бомж, пристально, без тени испуга, разглядывая юношу, – нам оно без надобностей. Только скажи, Гришаня, пошто оно тебе?

– В воронку, – сам себе дивясь, признался Гришка, – хофю кинуть.

– В воро-онку? – протянул старик. – Прокурорские, глякося, дачи рядом. Не ровен час услышат, соследят. Ты, Гришаня, ступай-ка лучше к Яшкиному болоту, там и балуй, сколь душа просит.

– Фольно далеко…

– Да не шибко. Потом, в воронке твоей, кроме лягв, ни черта нету, а на Яшкином, слышь-ка, водится здоровенный сом, метра с три будет…

– Фивдиф!

– Зачем мне? Колька, аносинский тракторист, знаешь его, самолично видал того сома, когда рыбачил на болоте-то. Так, говорит, этот сомина едва лодку ему не опрокинул, о как!

– Ох, е! – загорелся Костя. – Гришк, а правда, давай на болото, а? Сома этого ка-ак долбанем!

– Не хочу на болото, – возразила Лена, но на нее никто не обратил внимания.

Гришка молча забрал у деда динамит и пошел дальше, но было понятно, что на сомовью байку он повелся и про воронку можно забыть. Старик-бомж тоже заметил Гришкин задор и, отойдя в сторонку и опершись о коряжистую клюку, провожал всю компанию ласковым прищуром. Внезапно Гришка остановился и спросил:

– Эй! А ты откуда меня внаеф?

– Я с твоим батей в восемьдесят шестом, аккурат, когда ты народился, зону топтал да из одной миски пайку хавал. Привет ему от меня!

Гришка, пробурчав что-то, махнул рукой.

Идея использовать для «полевых испытаний» Яшкино болото действительно понравилась Григорию. Во-первых, из-за сома, во-вторых, болото располагалось довольно глубоко в лесу, а в-третьих, о нем знали только местные, да и то немногие. Хотя так было не всегда…

Еще каких-то два-три столетия назад Яшкино болото представляло собой полноводное лесное озеро и гордо звалось Ящериным. Но постепенно, из-за сведения лесов, уровень грунтовых вод упал, и озеро начало стариться: обмелело, заросло осокой, рогозом, горецом и стрелолистом; озерные глубины затинились, а некогда безупречно зеркальную гладь затянул сплошной зеленый саван ряски, лишь кое-где расцвеченный желтой кубышкой да белыми брызгами водокраса. Мхи и другие болотные растения медленно, но неуклонно нарастая с берегов, образовывали прямо над поверхностью коварные зыбуны, съедая и без того сократившуюся площадь водоема, будто сама земная плоть стремилась затянуть огноившуюся рану.

Любопытно, что ровнехонько за сто лет до описываемых событий, об эту же пору и на этой самой тропе можно было наблюдать сходную троицу – двоих ребят и девушку. Девушку, точнее девочку тринадцати неполных лет, звали Надей, а мальчики – старший Борис и семилетний Глеб – приходились ей братьями. Выступавший впереди Борис, юноша пятнадцати годов, и ведомый сестрой за руку Глеб несли рыболовные удочки, а у Нади через плечо на кожаном ремешке висела большая ботанизирка – она мечтала по окончании гимназии поступать на естественный факультет университета (что, конечно, являлось мечтанием пустым, поскольку в университет барышень не принимали). То были дети московского промышленника, купца первой гильдии Николая Евграфовича Вогузина, приехавшие с родителями и родней на сутки в Аносино, в расположенный в этом селе Борисоглебский монастырь. А на ведущую к Яшкиному болоту тропку их завлек следующий довольно примечательный случай.

По приезде в монастырь, остановившись в номерах платной гостиницы (при монастыре имелась также и бесплатная странноприимная), старшие представители семейства Рогузиных, попивши с дороги чаю, отправились ко всенощной, а мальчики, вооруженные заранее припасенными удочками, вместе с Надей поспешили на Истру – на рыбалку, поскольку Николай Евграфович, будучи сам человеком глубоко верующим, не позволял тем не менее часто водить детей своих в церковь, придерживаясь того взгляда, что насильное отстаивание долгих служб влечет лишь рассеянность мысли, тягость утомления и, в конце концов, невольное охлаждение к храму.

Дорога на реку лежала сначала рощей, потом через заливной луг. Борис, Глеб и Надя добрались уже до обрывистого склона, отделявшего лес от широкой зеленой поймы, когда откуда ни возьмись повстречался им весьма колоритный (как после определил его Борис) старичок – в белой, расшитой по вороту суконной рубахе до пят, с белоснежной же бородою, обрамленной иссиня-черными усами, и с повязанной тонким красным вервием головою.

– И вам, баре, доброго здоровьичка, – ответил на их приветствие дед и, кивая на снасти, поинтересовался: – Что ж, порыбачить удумали? Хорошее дело, хорошее… Только рыбы в Истре о нонешнее время нету.

– Как же нет? – заволновался Борис. – Отчего нет?

– Разве у ней, у рыбы то исть, спросишь? – усмехнулся колоритный дед в смоляные усы. – А только, как Бог свят, попусту сходите.

– Что же нам делать? – расстроилась Надя.

– А ничего, – бодро заявил Борис, – у кого-то не ловится, а нам, может, повезет. Все равно пошли!

– Ай-яй, – покачал головою старик, – пошто же вам ножки зряшно топтать? Я вам такое рыбное место укажу, что и карась, и линь водятся, и щука брать будет, даже и без живца.

– Щука? Линь?! – восхищенно выдохнул Борис. – Это где же место такое?

– А тут, – улыбнулся дед, – недалече. Ящериным озером прозывается.

– Мы не слыхали о таком. Как же нам найти это озеро?

– Не робейте, я вам тропку заветную укажу. Пошли!

И старик бодро повел их в обратном от реки направлении.

– А почему озело Ящелино? – поинтересовался у деда Глеб.

– Ящерок тама – у-у-у! – видимо-невидимо. Маль-цу-от, – кивнул дед на Глеба, – пондравится. От и станете ловить: вы сома, а он – ящерок.

– Ящелки! Ящелки! – захлопал Глеб в ладоши и прибавил шагу.

– Это что же, – недоверчиво уточнил Борис, – там и сомы водятся?

– Ну, – замялся старик, – врать не буду, самому ни в раз не попадался, а только…

– Что только?

– Так… ништо.

– Что же, однако, только? – не отставал Борис.

– Бают, что видели там сома, – неохотно признался дед, – огромадного, аршина на три с гаком.

– А, понятно, – улыбнулся Борис, – местная легенда. Дед промолчал, только искоса глянул на юношу.

Вернувшись к убитому щебнем аносинскому тракту, они наткнулись на стайку деревенских детишек, белобрысых и загорелых, которые играли прямо в дорожной пыли. Четыре девочки и два мальчика, взявшись за руки, водили хоровод вокруг своего седьмого товарища, сидящего на земле с завязанными глазами. Дети, постепенно сужая круг, пели звонкими голосами: «Ой, ладо ладу! Сидит Яша за кустом под Калиновым мостом, ой, ладо ладу! Где твоя невеста? В чем она одета? Как ее зовут? И откуда привезут?»

«Эвон!» – закричал сидящий мальчуган и попытался ухватить за подол одну из хороводивших девочек. Круг с заливистым смехом рассыпался в стороны и тут же сомкнулся снова; незатейливая игра продолжилась.

Чуть понаблюдав за простонародной потехой, рыболовы перешли тракт и углубились в лес по другую его сторону. Вскоре они оказались на хорошо утоптанной тропе. Старик, пройдя с ними с четверть мили, указал Борису на иную, менее приметную тропку.

– Ступайте таперича по энтой стежке, да только не сворочайте. А как увидите одесную себя на покляпой березыньке красную тряпицу, так направо же поворотите, и шагов эндак через полета будет вам оно самое, Ящерино озеро.

Сказал – и шагнул с тропы в лес, в молодой ельник, и словно его не бывало.

– Ой, где же дедушка? – удивленно завертел головкою Глеб.

– По своим делам, наверное, пошел, – пояснила младшему брату Надя.

– Это ничего, – махнул рукою Борис, – теперь мы и без него к озеру выйдем.

– И очень просто! – согласилась Надя и задумчиво добавила: – Какой странный этот дед, правда, Боря?

– Да, колоритный старец, – согласился Борис.

– Ему, наверное, лет сто.

– А это вряд ли.

– Почему? – удивилась Надя.

– Эх ты, а еще естественные науки хочешь изучать, – мягко пожурил сестру Борис. – Наблюдательности тебе не хватает. Ты видела его зубы?

– И что зубы?

– Они все целы – большие и крепкие. Я в деревнях ни одного мужика старше шестидесяти не встречал, чтобы так-то… хотя он не больно похож на крестьянина.

– Может, из староверов? – робко предположила девочка.

– Лазве ласкольникам кулить можно? – вклинился в разговор семилетний Глеб.

– Кажется, нет, – искренне удивился старший брат, – а с чего это ты выдумал, что он курит?

– Потому что зубы у него желтые-желтые, как у папы. А папа говолит, это от кулева, – рассудительно заявил малыш.

– Ай да молодец! – засмеялся Боря, одобрительно взъерошив брату волосы. – Учись вот, Надюша, какая наблюдательность. А зубы у него и впрямь желтые. И кривые.

Заметив, что сестра передернула плечиками, Борис еще более развеселился и, зловеще понизив голос и округлив глаза (притом едва не смеясь), добавил:

– Длинные такие, кривые, желтые зубищи… как у вурдалака! Помнишь, у графа Алексея Константиновича Толстого?

– Перестань! – сердито, но сама с трудом удерживаясь от смеха, одернула его Надя. – Ты Глеба напугаешь. И вообще, он мне больше напомнил пушкинского кудесника.

– Поколный Пелуну сталик одному… – с готовностью поддержал сестру Глеб.

– Лучше скажи, раз такой наблюдательный, – продолжила девочка, – что за орнамент был у него на вороте рубахи, паучиный какой-то?

– Вышивка действительно интересная, – согласился Борис. – Это солярные знаки, точнее, знак солнцеворота – старинный, языческий еще символ. Я полагал, что в наших краях он не встречается. Надо непременно рассказать об этом дяде Алексею. Ему, как ученому, наверняка будет любопытно.

Так, за разговорами, ребята ушли довольно порядочно от дороги и внезапно заметили на стволе причудливо искривленной, точно китайский иероглиф, березки вылинявший клочок красной ветоши.

– Ага! – обрадовался Борис. – Не обманул дед. Теперь сворачиваем направо и считаем шаги.

Последнее оказалось затруднительным: почва вскоре сделалась кислой и кочковатой, так что стоило кому оступиться, как под сапогом хлюпко чавкало.

– Что же, – ворчал Борис, – в болото нас направил этот Сусанин?

Потом он остановился, сломил крепкую ольховую палку и, поворотившись к Наде с Глебом, решительно заявил:

– Уж больно здесь топко. Если станет еще сырее, повернем назад, а пока ступайте след в след за мною. Надя, держи Глеба за руку. Понятно?

– Понятно, понятно, – хором заверили его Надя с Глебом.

Однако поворачивать не пришлось, поскольку буквально через пять шагов кусты раздались и ребята вышли к пологому берегу изрядно заболоченного лесного озера.

Участок берега, на котором они оказались, был покрыт пружинистым слоем сухого сфагнума, таким толстым, что ноги утопали в нем по самую щиколотку. Борис и Надя с Глебом, которого она продолжала держать за руку, остановились и примолкли, очарованные. Открывавшийся их взорам пейзаж казался совершенно диким и вместе с тем каким-то… умиротворяющим: недвижные, устланные покрывалом зеленой ряски воды, окруженные непроницаемо-плотной стеной рогоза; и над всем этим – лиловая дымка предвечернего тумана. На противоположном, почти утонувшем в таинственной туманной завесе берегу угадывались очертания деревянного строения на сваях, похожего на звонницу.

– По всей видимости, рыба здесь должна брать хорошо, – первым очнулся Борис. – Ну-ка, Глеб, готовь снасть, как я тебя учил.

Пока братья разматывали леску, наживляли крючки и закидывали удочки, Надя, отойдя в сторонку, чтобы не мешаться, тихонько присела на корточки у самой воды. Разогнав ладошкой ряску, она с любопытством заглянула в озерную глубь. Там все кишело своеобразной жизнью: у поверхности кверху брюшками шныряли длинноногие водяные клопы, дальше, в хаотических лабиринтах многометровых плетей урути, кружили стайки жуков-вертянок; на самых сочных стеблях водоросли затейливыми пагодами лепились крупные раковины прудовиков; вон блеснул воздушный кокон водяного паука-серебрянки, а вот, раздвигая плети урути, поигрывая хищными жвалами, важно продефилировал высматривающий очередную добычу плавунец.

Надя постаралась проникнуть взглядом еще глубже, туда, где в загадочном зеленоватом сумраке росли странные водоросли – белесые и нитевидные, словно чьи-то волосы; чуть колеблемые слабыми придонными токами, они прямо заворожили Надю, и она, стремясь рассмотреть их как следует, склонила лицо почти к самой воде; от воды шел немного дурманящий запах, водяные волосы маняще шевелились, рождая обманчивые образы и непонятные мысли… «Ой, ладо-ладу… ой, ледо-ладу…» – вспомнилась девочке давешняя припевка. Да нет, не вспомнилась, а будто прозвучала в ее голове, напетая приветным, шепотливым голосом: «Сиде Яша под мостом, за ореховым кустом…» Вдруг она заметила меж толстых корневищ неизвестного ей растения длинную ящерку с плоским хвостом, которая, казалось, внимательно наблюдает за девочкой.

– Ой, тритон! тритон! – невольно воскликнула Надя. – Где? – спросил незаметно подошедший к ней Борис. – Там, там, в корнях!

Борис, окунув руку по самый локоть, резким движением выдернул весь куст; прятавшийся в его корнях тритон живо скользнул в воду и мощным нырком ушел подальше от берега.

– Красивый какой! – засмеялась девочка. – А брюшко алое и в пятнышках, ты видел?

– Да. А знаешь, Надюша, как называется это растение?

– Нет.

– Это аир, он к нам с Востока попал. По преданию, воины хана Батыя, перед тем как пить, всегда бросали в водоем кусочки его корневища. Ведь аир очищает воду.

– А он съедобный?

– Да, его используют как пряность и лекарство от многих болезней.

– Ах, Боря, до чего ты всего много знаешь! Чего ни спросишь – ну обо всем. А камыши – вон сколько их – тоже едят?

– Это, Надюша, совсем не камыш, а рогоз. Камыш, он эдакой метелкой заканчивается, а у рогоза – видишь – коричневые початки. Сейчас они, правда, почти все созрели и распушились. К слову сказать, корневища рогоза также съедобны – в них крахмала много, а пух из початков идет на подушки, вот как.

Тут Борис заметил, что его поплавок многообещающе повело к берегу, а после и задергало, и он, шикнув, осторожно поднял удилище и замер в напряженном ожидании. У Глеба тоже клюнуло. Ахнув, он дернул, леска натянулась на миг, и с крючка с плеском шлепнулось нечто довольно увесистое.

– Солвалась! – расстроился мальчик. – Ух и клупная же лыбина!

Старший брат предостерегающе приложил палец к тубам: его поплавок продолжало вести к тинистому берегу, но он не спешил подсекать, хотя клевало уже беспрерывно. Наконец, когда особенно сильная поклевка утянула поплавок под воду целиком, Борис энергично, но не резко потянул… и вот – на крючке, переливаясь живым серебром, бьется жирный златоперый карась.

Ребята сунули карася в садок и принялись по новой наживлять крючки, а Надя, налюбовавшись красивой трепещущей рыбкой, опять присела в сторонке на корточки и, вооружившись прутиком, вернулась к прежнему занятию – исследованию водной флоры и фауны.

Но стоило ей забраться взглядом до странных белесых водорослей, как знакомый певучий шепоток зазвучал у нее в голове. «Ой, ладо-ладу, – манил голос, – тишь да гладь… ой, ладо-ладу, благода-а-ать…» – обещал он. И еще много чего малопонятного, но такого приятственного и удивительного сулил этот шепот.

Незаметно для себя девочка клонилась к воде ниже и ниже… все ниже и ниже… А шепот размножился, поделившись на несколько плакучих девичьих голосов; смысл протяжных зазывов был темен, но они манили ласково, истово внушали и уговаривали, сулили сладостную прохладу, покой, отдохновение… «Ой, ладо-ладу…» И вот уже затуманенному Надиному взору метится, как по зеркально-чистой, без всякой болотной зелени глади озера один за другим плывут сплетенные из скромных полевых цветов венки; только несет их почему-то не с берега, а откуда-то с середины озера, где округлая купа ивняка полощет склоненные ветви в прозрачных водах. Венки плыли, кружились и… тонули, словно утянутые вниз невидимыми руками.

А потом Надя увидала лица – множество творожно-белых лиц, смотрящих на нее из зеленой глуби. «Сестрица, – беззвучно шептали бледные губы, – к нам, к нам, сестрица…»

– Со-ом! – закричал Глеб, вцепившись в удочку. – Боля, помогай!

Надя вздрогнула, тряхнула головой, и все сладостные посулы и фантастические миражи мигом исчезли. «Это с недосыпа», – решила про себя девочка (прошлую ночь, в предвкушении грядущей поездки, она спала мало и беспокойно).

Рыбина попалась столь крупная, что Борису вправду пришлось прийти на помощь младшему брату, чтобы у того не вырвало удилище или не оборвалась снасть. Однако все вышло удачно, и через минуту совершенно счастливый Глеб крепко прижимал к груди драгоценную добычу, взахлеб повторяя: «Сом, сом!»

– Это, Глебушка, не сом, а линь, – поправил его Боря.

– Линь! Ух ты, линь! – еще больше обрадовался малыш, приплясывая на месте. – Я поймал! Я!

В это время из самых недр озерного омута донесся какой-то нутряной, протяжный, схожий с отрыжкой звук, и в воздухе остро пахнуло затхлостью. Почти одновременно с противоположного, затянутого туманом берега гулко ударил колокол – раз, другой, третий, потом смолк ненадолго и – снова: бом! бом! бом-м-м!

Вся компания замерла в некоторой растерянности, а когда последние отзвуки колокольного звона затерялись среди деревьев, из-за плотной стены туманных испарений вынырнула утлая лодчонка со стоящей на ней в рост долговязой фигурой в темном одеянии. Наде фигура эта живо напомнила книжную картинку с изображением Харона – перевозчика душ умерших. Но вот лодка с гребцом приблизилась на расстояние видимости и остановилась, а ребята смогли разглядеть, что на ее борту стоит высокий пожилой чернец в рясе с капюшоном и сурово оглядывает их глубоко запавшими глазами.

– Доблый вечел, – первым нарушил неловкое молчание Глеб, – мы лыбачим, а вы кто?

– Ибо сказано, – вместо ответного приветствия, грозно воздев руку с веслом, произнес монах, – не ходи при болоте: черт уши обколотит!

– И вам тоже доброго здоровья, святой отец, – спокойно, с легкой иронией ответил Борис. – Чем обязаны?

– Это я, – тем же бранчливым тоном продолжал монах, – я спрашиваю: какого лешего вам тут надо, да еще на ночь глядя?!

– Отвечено же: рыбачим мы тут, – по-прежнему ровно, однако с заметным уже раздражением пояснил Боря и пожал плечами. – Рыбу, значит, удим.

– Рыбу? Удите?! – еще более рассвирепел старец. – А кто вам позволил? Кто дозволение давал, а?!

– Разве для этого нужно чье-то дозволение? – подивился Борис. – Вот глупости!

– Ага! – злорадно воскликнул чернец. – Значит, без дозволения! Ах вы, налетчики, ах вы, тати ночные! Нехристи! Язычники!

– Да отчего же, – в свою очередь закричал юноша и даже топнул в сердцах ногою так, что хлюпкий наплавной берег всколебнулся, – отчего же тати? Что вы несете?!

– Оттого тати, – заявил монах, неожиданно утишив тон, зато наставив на них, вместо обличительного перста, весло, – что озеро это – монастырская сажалка, и рыба с него идет на стол самого настоятеля.

– Помилуйте, какого еще настоятеля? – опешил Борис. – Мы не первый год останавливаемся в Борисоглебском монастыре, и мать-настоятельница Евфросиния ничего нам про то не сказывала. И вообще, это женский монастырь, а вы вон монах, мужчина.

– Женский общежительный тлетьего класса, – поддержал брата Глеб.

– Баранья башка! – снова взъярился неистовый старец. – Да неужто на Руси один Аносин монастырь только и есть? А эта сажалка – Новоиерусалимского Воскресенского монастыря, что патриарх Никон построил, слыхал о таком, невежа, идолопоклонник? А ну, пошли, пошли отсель, бессмысленные!

– Ладно, мы сейчас же уйдем, – внушительно заявил Борис, – тем более что не намерены (несмотря на ваши похулы) нарушать права чужой собственности. Однако я немедленно пойду к игуменье Евфросинии и сообщу ей о встреченной нами беспримерной грубости. Чтобы она пожаловалась вашему монастырскому начальству.

И, собрав поспешно удочки и даже (к великому огорчению Глеба) выпустив на волю добычу, горе-рыболовы понуро отправились восвояси. А в спины им еще долго летели поносные эпитеты и негодующая брань гневливого инока.

По дороге Борис как мог пытался скрасить неприятное впечатление от происшедшего, особенно утешая много расстроенного Глеба, который лишился первого в своей семилетней жизни да ко всему еще столь значительного улова. Надя также помогала брату, хотя сама была немало смущена этим событием. Сошлись на том, что прямо поутру они вновь пойдут на рыбалку, но уже на Истру.

При их подходе к обители закат давно догорел и в небесах замерцали первые звезды. Осиянные полной луной пажити, монастырские стены и башенки, облитые волшебным светом, целительно подействовали на детей и вернули всем прежнее благостное расположение духа.

Пройдя калитку в кирпичной монастырской ограде, они попали в прекрасно содержимый цветник, а на оплетенном красными турецкими бобами крыльце гостиницы их с тревожными восклицаниями поджидали уже отец с мамой, дядя Алексей Евграфович, заведующая гостиницей мать Феофила и даже кучер Иван. Отец пожурил Бориса, как старшего и, значит, ответственного за прочих детей, за позднее возвращение, а мать Феофила подняла нешуточную суетню, озаботясь приготовлением ужина.

Поужинав монастырской снедью: молоком, яйцами, черным заварным хлебом, а также привезенными с собою холодным ростбифом и паштетом-курником, – Рогузины получили приглашение испить чаю у матери-настоятельницы Евфросинии.

Игуменья Евфросиния, пожилая, но пышущая здоровьем энергичная женщина, встретила их, сидючи в покойном кресле своей скромно меблированной светелки. Кроме большого стола, во главе которого она и находилась, уставленного уже всеразличными угощениями к чаю: вазочками с вареньем, блюдом со свежими неосвященными просвирками заместо хлеба и кипящим самоваром посредине, в гостиной были лишь образа да тянущиеся по периметру простые деревянные лавки, на которых, заменяя собой отсутствующую мебель, сидели несколько совсем ветхих монахинь; они то и дело вздыхали и тихонько сморкались в уголки повязанных на головах платочков.

По завершении обмена взаимными любезностями, разговоров о здоровье, погоде и нынешнем урожае, за столом возникла некоторая пауза, и Борис, воспользовавшись этим, рассказал между прочим об их рыбалке на Ящерином озере и грубой выходке странного монаха. Последнее сразу вызвало почти общее возмущение и отчасти недоумение. Николай Евграфович категорически попросил мать Евфросинию не оставлять этот случай без внимания, а дядя неожиданно стал пенять Борису за то, что он вообще привел сестру с братом на это злосчастное озеро.

– Что ж ты, сударь мой, так неосторожен: потащил младших на болото, когда предупрежден был, что там живет саженный сом? А известно ли тебе, что такой сом, довелись ему, может мальчика, вроде Глеба, очень просто на дно утянуть?

Мама, услыхав подобное предположение, охнула, побледнела и перекрестилась.

– Ну-у… ты это, брат, – крякнул Николай Евграфович, – загнул порядком! Для чего ребят-то понапрасну пугать?

– Загнул?! – немедленно взвился дядя. – Ах, вот как! Тебе ли, Николай, говорить, разве не рассказывал я, как в позапрошлом годе в экспедиции в Якутию (там мы изучали юридические обычаи русских малокультурных инородцев) на озере Лабынкыр пятиаршинный сомина нашу собаку, когда она за подстреленной дичью плыла, на раз слопал?

– Так то в Якутии, мы, слава тебе Господи, в тридцати верстах от Первопрестольной.

– А Медвежьи озера? Они к Москве и того ближе.

– Ладно, ладно, – замахал руками отец, – будет тебе. – И, стремясь сменить тему, обратился к игуменье: – Мать Евфросиния, скажите лучше, что это за сажалка такая, да еще столь изрядно далеко от Нового Иерусалима?

– А в самом деле, матушка, – согласился Алексей Евграфович, – Воскресенский-то монастырь вон в скольких верстах отсюда.

Игуменья, до сего момента не участвовавшая в этом разговоре и выглядевшая несколько расстроенной, замялась, переводя встревоженный взгляд с одного собеседника на другого. Наконец, будто решившись на что-то, она сокрушенно покачала головой:

– Ох, ох, на мне грех, чадушки, надо было ранее вас про ту сажалку упредить. Да кто ж знал? Местные-то давно туда не ходят. Только никакая это не сажалка.

– Как так? – удивились все хором.

– Так вот. И какая сажалка в болоте? Здесь его так все и зовут: «Яшкина болотина».

– Старик называл озеро «Ящериным», – уточнил Борис.

– Верно, когда-то оно так и называлось, – согласилась мать Евфросиния, – когда еще озером было. Но вы, судари, лучше меня знаете, что наш мужик любое топографическое название норовит под свой неповоротливый язык подстроить, вот оно со временем и вышло – «Яшкино».

– Постойте, господа, – развел руками дядя, – я положительно запутался: не озеро, а болото – раз; не «Ящерино», а «Яшкино» – два, и даже не монастырская сажалка. Для чего же там монах приставлен?

– Давнишнее это дело, темное, – вздохнула игуменья. – Ну, раз уж вышло, полагаю, вы имеете право на необходимые пояснения.

Последние слова были произнесены значительным, едва ли не трагическим тоном, поэтому все за столом невольно замерли, предвкушая услышать какую-нибудь занятную местную легенду; даже мощеобразные монашенки на лавках прекратили вздыхать и сморкаться.

– Еще о тот год, как Святейший патриарх Никон придумал обустроить на Истре монастырь, – начала свой рассказ мать Евфросиния, – который являл бы собою полное подобие того, что в настоящем Иерусалиме при пещере Гроба Господня находится, случилось ему, Никону значит, проезжать по каким-то своим патриаршим надобностям через Аносино. Нашей Борисоглебской обители в то время и в зачине не было (как вам, без сомнений, известно, Аносин монастырь княгиня Мещерская основала лишь в 1832 годе), а стоявшая на сем месте малая деревянная церковь Илии Пророка пять лет как сгорела. Каково же было удивление Владыки, когда увидал он, что прихожане Аносина – хотя и не села тогда еще, но деревни большой, богатой – до сей поры так и не удосужились отстроить себе какой-никакой новый храм на месте прежнего, сгоревшего. Ладно. Стал Никон пытать аносинского старосту, куда же крестьяне ходят на исповедь и святых тайн причащаться, хотя бы по набольшим праздникам. Что же? Выходило так, что местные крестьяне вовсе никуда не ходят и живут, по сути, вне лона Матери нашей Православной Церкви. Далее более, спознал Святейший (донес кто или иначе как), что Ильинскую церкву будто бы сами прихожане-то и пожгли! Вознегодовал и велел учинить по всей форме следствие. Прямых улик, свидетельствующих о злонамеренном поджоге, добыто, правда, не было, зато по ходу всплыли некоторые другие вопиющие страсти. Нашлись-таки среди аносинцев благонадежные хрестияне, которые и донесли, что после пожара (или поджога) духовной жизнью селян во все эти лета заправлял не батюшка (прежний поп вместе с церквой сгорел, а нового так и не прислали, потому – некуда) и не староста, а местный деревенский колдун Касьян. Этот де колдун, а по сути – обыкновенный дремучий мужик, устроил на Ящерином озере настоящее языческое капище, и аносинские жители, кто по принуждению, а кто и своею охотой, ходили туда и кланялись там какому-то черному камню, схожему (прости Господи, Пресвятая Матерь Богородица, тьфу-тьфу-тьфу!) со срамным удом. И так будто ведун тот всех запугал, что крестьяне, опасаясь с его стороны сглазу, потрав, заломов и прочих сатанинских мерзостей, на каждый святой праздник – и на Пасху, и на Благовещение, и в Петров и в Ильин дни, и на Спаса, и на Успенье – несли к озеру всякую снедь и мелкую живность – кур, уток, гусей, у того черного камня резали и в водах топили. А дважды в год – в ночь на Ивана Ку-палу и на Преображение – приводили к озеру корову, а то бычка, загоняли в трясину и живьем утапливали! И много еще чего иного творили: русалии устраивали, чучела жгли из соломы, через костры прыгали, ну и… прочие бесовские игрища. Как узнал про те дела Святейший патриарх, распорядился немедля за счет прихода срубить на месте старой, сгоревшей, новую церковь (в одно лето возвели), а после сам, вместе с архиепископом Истринским и прочими важными чинами, обошел Ящерино озеро с хоругвями да иконами, берега святой водою кропил, и еще построил у того озера звонницу на сваях (места там злые, маревые) и приказал, чтобы при ней во все время денно и нощно находился бы монах только отстроенного Воскресенского монастыря, который монах трижды на день – на восходе солнца, в полдень и на закате – шестикратно бил бы в медный колокол, отпугивая от того места нечистого (тьфу, не к ночи будь помянут!), а заодно чтобы следил, не ходит ли туда кто из мужиков сызнова. Искал Никон и поганый черный камень, но, все берега обшарив, нигде не нашел его. Говорили, что при виде чудотворных икон и святых хоругвей, ушел тот непотребный болван в землю. Еще хотел Владыка свезти еретика Касьяна в Преображенский приказ, но старик как в воду канул: искали, искали, так и не словили. Тогда велел Святейший повязать всех мужиков и баб, что своей охотой к камню хаживали, заковал их в железа и на подводах отправил в Москву. Да. Так-то вот. С тех пор и стоит и звонит на Яшкином озере колоколенка, а при ней дежурит монах Новоиерусалимской обители.